4.2. Смысл жизни и отношение к смерти

Осмысление своей жизни и отношение к собственной смерти – две тесно взаимосвязанные между собой ключевые насущные проблемы индивидуальной жизни личности. Осознание конечности своего существования заставляет человека максимально использовать отведённое ему время жизни, ставит вопрос об осмыслении её, ответственности за её содержание.

В обыденных представлениях жизнь и смерть, как правило, воспринимаются как несовместимые. Знание своей смертности – одно из важнейших отличий человека от животного. Но, как показывают жизненные наблюдения и научные исследования, это знание оказывается подчас тяжёлой, невыносимой ношей как для всего человечества, так и для отдельного, конкретного человека. Доказательств и свидетельств тому можно привести много. Их можно обнаружить, в частности, в ряде работ, относящихся к разным областям знания [6, 21, 23, 49, 51, 54 и др.].

Большинство исследователей, обращающихся к данной проблеме, приходят к выводу о том, что человечество подвержено глобальному страху смерти. С их точки зрения, сам факт существования смерти, непознаваемость её сущности и неотвратимость на протяжении всей человеческой истории открывали широкий простор для индивидуального и общественного воображения. Это нашло отражение в религиях, искусстве, мифологии, философии, фольклоре, архитектуре и т.д. Вместе с тем, многие мыслители прошлого и настоящего приходят к парадоксальному, на первый взгляд, выводу о том, что готовность умереть – необходимое условие полноценной жизни. Так, например, М. Монтень писал: «Размышлять о смерти – значит размышлять о свободе. Кто научился умирать, тот разучился быть рабом. Готовность умереть избавляет нас от всякого подчинения и принуждения» [44, с. 103]. Сенека утверждал, что тот, кто не готов завершить жизнь, не сможет наслаждаться истинным её вкусом. Одной из основных идей христианства является мысль о том, что правильно жить, значит правильно умереть и наоборот. Экзистенциализм XX века (Шелер, Ясперс, Хайдеггер) выделяет смерть как образующую часть жизни, а не как её завершение. Утверждается идея о том, что посредством интеграции понятия смерти в понятие самости станет возможным подлинное искреннее существование. Ценой отрицания смерти может стать неопределённая тревога и самоотчуждение. Чтобы полностью понять себя, человек должен смотреть в лицо смерти, осознать свою конечность [49].

Немногочисленные психологические исследования, предпринятые в данном направлении [21, 46, 51 и др.], убедительно говорят о том, что смерть имеет разное значение для разных людей, как для представителей определённых культур, этнических, религиозных, профессиональных групп, то есть отношение к смерти – функция разных факторов (религия, возраст, пол и др.). Однако в своей индивидуальной жизни каждый человек оказывается наедине с этой глобальной экзистенциальной проблемой. Именно его отношение к смерти не стало до сих пор предметом специального анализа в психологии. «Кризис часто является скорее не следствием приближения смерти самой по себе, а следствием того, что было сделано в течение жизни: бесполезно потраченного времени жизни, нерешённых задач, упущенных возможностей, загубленных талантов, бед, которых можно было бы избежать» [51, с. 58]. Иными словами, отношение к смерти – это одно из важнейших жизненных отношений личности, соотносимое с отношением её ко всей своей жизни в целом, с осмыслением ею собственной жизни и проявляющееся в мыслях, чувствах, интенциях и стремлениях личности. Можно полагать также, что включённое в контекст индивидуальной человеческой жизни, оно будет меняться на разных её этапах, характеризующихся разными жизненными задачами и особенностями всей системы жизненных отношений личности.

Как уже отмечалось выше, в зарубежной психологии исследуются танатическая тревога («death anxiety») и страх смерти («fear of death»). «Death anxiety» – это неприятное эмоциональное состояние, возникающее при размышлении человека о собственной смерти» (Д. Темплер, 1990) [цит. по 6], или «беспредметный и нелокализованный страх смерти» (И. Ялом, 1980), который может проявляться как на осознаваемом, так и на неосознаваемом уровне и ассоциироваться как с негативными, так и с позитивными образами смерти.

В нашей стране страх и тревога человека по поводу конечности своего существования пока не стали предметом систематического эмпирического изучения и психологической диагностики. Последняя становится особенно необходимой при отборе и обучении волонтеров для работы с умирающими и при подготовке медицинского персонала вообще. Выяснение степени эмоциональной охваченности танатической тематикой необходимо и в социальной работе с людьми пенсионного возраста. В консультативной, профилактической и воспитательной работе психологам и педагогам также важно иметь представление о мере озабоченности детей и подростков тревогами, связанными со смертью. Рост численности детских и подростковых самоубийств, стремительно развивающаяся наркотизация и алкоголизация молодежи, повышение интереса к экстремальным формам проведения досуга, предпочтение виртуального мира реальному миру в обостряют вопрос об изменениях, происходящих в представлениях современного человека о ценности собственной жизни. Важность танатопсихологических исследований возрастает также и в связи с ростом угрозы религиозно мотивированного терроризма. Так, исследования показывают, например, что наиболее низкую танатическую тревогу обнаруживают представители ислама, в то время как христиане имеют наиболее выраженную обеспокоенность по поводу личной смерти; исповедующие индуизм занимают промежуточное положение в этой иерархии [21].

Однако выявление особенностей отношения к смерти у конкретного человека – лишь первый шаг на пути психологической помощи ему, за которым должны последовать другие: прежде всего анализ причин выявленного и преодоление кризиса, если таковой есть.

Решение этих задач представляется возможным на пути анализа взаимосвязи между осмысленностью человеком собственной жизни и особенностью его отношения к смерти. Изучение этой взаимосвязи позволит определить направление и методы практической психологической и психотерапевтической работы, связанной с данными проблемами.

Такая постановка проблемы есть, с нашей точки зрения, психологическая конкретизация философской и общегуманитарной проблемы жизни и смерти Но люди по-разному осознают и то, и другое.

С точки зрения Холмогоровой А., экзистенциальный вакуум (отсутствие цели и смысла в жизни) – один из основных источников страха смерти. Развивая далее эту мысль, она справедливо отмечает, что пустое существование – это уже не жизнь, а что-то промежуточное между жизнью и смертью, нечто приближенное к смерти. Внутреннее чувство человека подсказывает ему, что такая жизнь немногим отличается от смерти, и он острее ощущает ее близость и неизбежность. Можно сказать, что сильный страх смерти – это страх перед бессмысленностью жизни. Человеческая жизнь предстает как совокупность фрагментов времени, наполненных фрагментарными предметами и отношениями, в ней нет целостности, нет проекта жизни, который возникает только при принятии и осознании факта конечности существования [60]. Такое состояние М.Хайдеггер определяет как безликость (Man), когда человек не воспринимает конечность своего существования, свою смертность, поскольку череда фрагментов не предполагает завершения. Ломка данного стереотипа при близком столкновении со смертью может приводить к неврозу. Человек не справляется с идеей собственной смерти вне попытки осмыслить свою жизнь, обрести экзистенцию, а значит, выйти за свои пределы, трансцендировать в мир и отыскать смысл своего существования [60].

Постижение собственного, уникального для каждого человека смысла, в свою очередь, предполагает свободное самопроявление, иначе поиски смысла подменяются социальным моделированием в худшем смысле этого слова – “срисовыванием” этих целей и смыслов у других, принятием целей, ожидаемых или навязываемых извне. Подлинный смысл подменяется социальными стандартами, собственный человеческий самопроект – следованием внешним шаблонам. Согласно К.Юнгу, главной причиной психических расстройств является блокада процесса индивидуации, т.е. реализации своих сил и способностей. Ведущим конфликтом здесь выступает конфликт между уникальностью каждого человека, его самостью и “персоной”, или маской. В случае блокады процесса индивидуации человеку не удается овладеть своим бессознательным и взять его под контроль, и тогда архаические образы и конфликты бессознательного могут завладеть психикой человека [60]. По мнению Холмогоровой А., сюда можно отнести и страх смерти. Собственные деструктивные тенденции, вытесненная агрессивность нередко становятся источником тревоги, в том числе страха за жизнь близких и собственную жизнь.

Д.А.Леонтьев, обсуждая вопрос о том, обладала бы жизнь смыслом или нет, если бы была бесконечной, приводит мнения ряда авторов. Так, в частности, В.Франкл (1990; 2004), склонявшийся к отрицательному ответу, приводил в пример концлагерь, где скорее выживали те, у кого был смысл жизни, было ради чего жить. Те, у кого такого смысла не было, умирали очень быстро, пусть даже они обладали более крепким здоровьем [40]. Г.Л. Тульчинский (2003) утверждает, что «сама мысль об индивидуальном бессмертии человека просто несовместима с идеей смысла жизни…. Поступки бессмертного существа, имеющего «достаточное время» в будущем (да и имевшего его в прошлом) для своего совершенствования, не могут подпадать под оценки с позиций добра, гуманности и т.д. Его существование лишено ценностей, идеалов, ответственности, оно внеморально» [см. по 60]. К противоположному мнению склонялся И. Ялом (1999) [60], отмечавший, что, возможно, если бы жизнь была бесконечной, она все равно имела бы смысл, каждый момент этой жизни был бы насыщен смыслом, можно было бы ценить и осмысливать то, что есть, то, что происходит здесь и сейчас. Косвенно поддерживают точку зрения Ялома эмпирические данные работы с тестом смысложизненных ориентаций (Леонтьев Д.А., 1992), из факторной структуры которого вытекает, что осмысленность жизни могут придавать как ориентация в будущее и осмысление прошлого, так и переживание настоящего.

С точки зрения Д.А.Леонтьева, достоверный ответ на этот вопрос невозможен, поскольку можно лишь умозрительно пытаться представлять себе жизнь, лишенную естественных границ. Можно определенно утверждать лишь, что в этом случае отношение к жизни, вопросы смысла, ответственности и др., были бы совсем иными, однако утверждение о том, что такая жизнь была бы полностью лишена смысла, ценностей и ответственности представляется недостаточно обоснованным. Ведь даже в условиях бессмертия, неограниченного времени, которым человек располагает, проблема выбора и ответственности за него не исчезает, как не устраняются из такой жизни и ситуации «слишком поздно» (Мамардашвили, 1995). Бессмертный человек не может успеть все, потому что процессы, в которых он участвует, в том числе объединения людей, виды деятельности и чувства имеют конечное время существования и отложив что-то, он не может быть уверен, что рано или поздно сможет к этому вернуться. В еще большей степени это относится к отношениям между людьми. Таким образом, даже в условиях бессмертия сохраняется неизбежность выбора и негарантированность обретения желаемого, а стало быть, не исчезают вопросы смысла, ответственности и морали, хотя конечно, они приняли бы совершенно иной вид, изменились бы до неузнаваемости [60].

В реальности конечного существования присутствие в ней неустранимой смерти, безусловно, решающим образом определяет наше отношение к жизни. «Жизнь и смерть взаимозависимы; они существуют одновременно, а не последовательно; смерть, непрерывно проникая в пределы жизни, оказывает огромное воздействие на наш опыт и поведение» (Ялом, 1999, с. 35). Вывод о позитивной роли смерти как условия, дающего нам возможность жить аутентичной жизнью, который делает И.Ялом (там же, с.37), опираясь как на философские идеи, так и на обширный клинический материал, не противоречит позитивной ориентации на максимально полноценную жизнь; напротив, без зрелой интеграции идеи смерти этот уровень жизни вряд ли доступен нам [см. по 60].

Столкновение с опытом смерти становится тем толчком, который влияет на жизнь до смерти, перестраивает взгляды человека на жизнь. Опыт близкой смерти, непосредственного ощущения близости границы, осмысливается в литературе и в кино, в обыденных жизненных наблюдениях. Психологические исследования, посвященные подобным переживаниям, немногочисленны, хотя и весьма убедительны. Примером может служить исследование А.П.Попогребского [46] на группе больных инфарктом миокарда, выздоравливающих после реанимации. Отношение к жизни у больных, перенесших инфаркт, (изученное с помощью методики предельных смыслов (Леонтьев Д.А.), отличается от отношения к жизни госпитализированных больных с другими соматическими заболеваниями. Во-первых, повысилась степень разветвленности и связности мировоззренческих представлений. Иначе говоря, у людей начинает структурироваться мировоззрение в духе известного закона Клапареда: осознание возникает, когда мы наталкиваемся на препятствие. Соответственно, осознание, осмысление жизни в целом также катализируют ситуации, заставляющие людей осознавать, что жизни что-то угрожает, может её в любой момент прервать. Во-вторых, у перенесших инфаркт, по сравнению с контрольной выборкой, значимо повышен индекс децентрации — количество мировоззренческих категорий, в которых субъектом выступает не «Я», а другие. Это означает, что в картину мира человека начинают включаться другие люди, она становится менее эгоцентричной. По данным методики ценностного спектра, основанной на списке бытийных ценностей А.Маслоу (Леонтьев Д.А., 1997), люди, перенесшие инфаркт, начинают чаще пользоваться ценностными категориями «порядок» и «целостность» и реже используют категории «легкость» и «самодостаточность». Прямых значимых изменений осмысленности жизни нет, но значимо отличаются от контрольной группы два частных показателя теста смысложизненных ориентаций: цели в жизни и управляемость жизни (Леонтьев Д.А., 1992). У больных, перенесших инфаркт, возникает потребность более ответственно структурировать свое будущее, внести в него цели. Налицо повышение ответственности за свою жизнь. Значения шкалы «управляемость жизни», отражающей убеждения о том, что человек может контролировать жизнь, напротив, значимо снижены. Иными словами, люди, перенесшие инфаркт, в меньшей степени верят, что жизнь подвластна сознательному управлению, но при этом у них парадоксальным образом увеличилась интенсивность целеполагания в будущем. На этом основании Д.А.Леонтьев делает вывод о том, что как раз осознание неполной контролируемости жизни в результате столкновения со смертью сильнее всего стимулирует ответственность за неё. «Смерть при всей своей разрушительности выступает мощным стимулом сознательного, осмысленного отношения к жизни» (Тульчинский, 2003, с. 394). Смысл смерти как психологической реальности, данной нам в переживании — в ответственности за жизнь.

В исследовании Габдулиной [18], посвящённом выявлению взаимосвязи между осмысленностью жизни и отношением к смерти у лиц, находящихся на разных этапах жизни личности, были сделаны следующие выводы:

В процессе жизни человек многократно переосмысливает свою собственную жизнь. В отличие от юношей, которые считают, что смысл жизни всегда положительно сказывается на судьбе человека, две группы старшего возраста уверены в том, что смысл жизни не всегда положительно сказывается на судьбе человека.

В юношеском возрасте изначально встает вопрос о нахождении своего места в обществе. В среднем возрасте смысл жизни - это, в основном, сохранение семьи. В возрасте старше 55 лет, человека прежде всего волнует, сохранение своего статуса на работе, материальное и душевное благополучие в семье.

Осмысленность будущего у самых младших и самых старших респондентов оказалась сходной: и те и другие отмечают наличие целей в будущем, придающих этому периоду жизни осмысленность.

В юношеском возрасте преобладают представления о себе как о сильной личности, обладающей достаточной свободой выбора, чтобы построить свою жизнь в соответствии со своими целями и представлениями о ее смысле. В среднем же возрасте, напротив, проявляется неверие в свои силы и способность контролировать события собственной жизни. Чем старше становится человек, тем меньше он доволен своим настоящим. Жизнь воспринимается и переживается как менее эмоционально насыщенная и менее интересная. Результаты прожитых этапов жизни постепенно все больше не удовлетворяют человека. С возрастом уменьшается убежденность в том, что жизнь человека подвластна сознательному контролю.

Степень выраженности страха собственной смерти и танатической тревоги обнаруживают одинаковую тенденцию на протяжении индивидуальной жизни человека. На осознаваемом уровне наибольшую степень выраженности и то и другое имеет в среднем возрасте; у пожилых людей они несколько менее выражены. Самую низкую степень выраженности танатическая тревога и страх смерти имеют в юношеском возрасте. У лиц среднего возраста заметна большая степень выраженности когнитивно-аффективной озабоченности смертью. А у лиц старше 55 лет сильнее, чем в других возрастных группах, выражено беспокойство по поводу мимолетности времени, по поводу того, что время проходит безвозвратно, что ход его необратим. У юношей все эти аспекты отношения к смерти выражены заметно меньше.

Результаты исследования с помощью методики «Метафоры личной смерти», которая позволяет изучить отношение к смерти на неосознаваемом уровне, говорят о том, что по мере приближения к старости человек более позитивно начинает относиться к смерти. Степень выраженности негативного отношения к смерти снижается. Об этом говорят и среднегрупповые показатели соотношения степени представленности позитивных и негативных образов смерти участников исследования: позитивных становится больше, а негативных – меньше.

Во всех трех возрастных периодах негативное отношение к смерти всё-таки преобладает над позитивным в разной степени.

В возрасте от 17 до 23 лет четко поставленная цель в жизни, осмысленность юношами своего будущего повышает их позитивное отношение к смерти.

Убежденность лиц среднего и пожилого возраста в том, что человеческой жизнью в принципе можно управлять, их уверенность в способности управлять своей жизнью, а также общая её осмысленность связаны с более позитивным, чем негативным, отношением к смерти и снижением страха смерти и танатической тревоги. Вместе с тем, у лиц среднего возраста обнаруживается положительная связь между некоторыми показателями осмысленности жизни («Результативность жизни», «Цели жизни») и негативным отношением к смерти, проявляющимся на неосознаваемом уровне. Вероятно, осмысливая свою жизнь в целом и отдельные её периоды, занимая по отношению к собственной жизни субъектную позицию, люди среднего возраста переживают значительно меньшие страх и тревогу, связанные со смертью. Однако, на неосознаваемом уровне при этом растёт негативное (возможно, протестное) отношение к ней.

В целом, результаты исследования позволяют утверждать, что осмысленность жизни и отношение к смерти тесно связаны между собой на протяжении всей жизни личности. При этом осмысленность жизни (как всей, так и отдельных её периодов), отношение к смерти и взаимосвязь между ними на разных этапах индивидуальной жизни имеют особенности, отражающие время, содержание жизни и ключевые жизненные задачи каждого периода.

Изучая фазы жизненного пути, Б.Г. Ананьев показал, что их особенности опреде­ляются не только социальными факторами, но и смыслом жизни. С этих по­зиций он проанализировал так называемый "парадокс завершения человеческой жизни", суть которого в том, что "умирание" форм человеческого существования наступает нередко раньше, чем "физическое одряхление" от старости. В условиях со­циальной изоляции происходит ломка, сужение смысла жизни, что приводит к дегра­дации личности. Научные знания о долгожителях подтверждают сохранность лично­сти, когда человек сопротивляется условиям, благоприятствующим такой изоляции.

Перед человеком открываются две альтернативы, которые можно обозначить как жизнь на стороне жизни и жизнь на стороне смерти. Это разделение перекликается с идеями Фрейда о влечении к жизни и к смерти (Фрейд, 1920/1989) и с идеями Фромма о биофилии и некрофилии (Фромм, 1993), хотя и не совпадает с ними полностью. Быть на стороне жизни — не значит отрицать реальность смерти. Т.Грининг говорил о том, что существуют три разных способа отношения к экзистенциальным проблемам: упрощенно-оптимистический, упрощенно-пессимистический и диалектический. Упрощенно-оптимистическое отношение - культ жизни и чувственности. Противоположное, упрощенно-пессимистическое -пессимистическая одержимость смертью, фатализм, капитуляция, даже движение к смерти, суицидальные тенденции, подверженность несчастным случаям, отрицание и игнорирование здоровья. Экзистенциалистский диалектический вариант отношения к смерти предполагает преодоление этих крайностей, принятие и того, и другого. Это радость принятия жизни со всеми её фазами и стадиями, зная при этом, что они образуют некоторую историю, у которой есть свой конец, во всяком случае, у той жизни, о которой мы знаем. Это признание и принятие факта смерти. Это значит не бояться, не впадать в депрессию, но осознавать и выбирать жизнь перед лицом смерти ( Greening , 1992). Cмерть выступает как фон, по отношению к которому жизнь является фигурой. Такое диалектическое отношение и можно обозначить как жизнь на стороне жизни [см. по 46].

Иллюстрацией такого отношения может служить уникальный случай из биографии Виктора Франкла, написанной на основе его собственных личных записей-воспоминаний (Laengle , 1998). В один из вечеров своего пребывания в нацистском концлагере в годы II мировой войны Франкл вместе со многими солагерниками был определен в ежедневный эшелон, который на следующий день должен был везти людей на смерть в газовых камерах. В книге описаны переживания Франкла на протяжении этой последней ночи, которая ему оставалась. Был выбор: лагерь был огражден проволокой под напряжением, и всегда был вариант самоубийства, бросившись на эту проволоку. Франкл тоже продумывал такой вариант, он говорил, что у него вдруг возникло неожиданное ощущение простоты, легкости, как будто все решено и проблемы исчезли, как будто я досматриваю фильм глазами стороннего наблюдателя. «Я пришел к такому выводу, — вспоминал Франкл, — может ли мне кто-то гарантировать на 100%, что я погибну, может ли кто-то гарантировать смерть? Нет, никто не может дать полной гарантии. Жизнь всегда сохраняет самые разные возможности, поэтому моя ответственность заключается в том, чтобы быть открытым тем возможностям, которые дает жизнь, не упрощать смерти задачу». И Франкл стал ждать утра. Утром эшелон не пришел, это был единственный случай за всю войну, и никто так и не узнал, почему это произошло.

По мнению Д.А.Леонтьева, вывод из этой истории заключается в том, что человек оказывается не только внезапно смертен, но существует и обратное: выживание тоже может быть внезапным и неожиданным. Это связано с общей неопределенностью нашей жизни и смерти, которая имеет, таким образом, не только негативную, но и позитивную сторону. Быть на стороне жизни — значит полностью осознавать реальность смерти и при этом быть готовым к максимальному использованию всех возможностей [60].