Глава I

Хлебные обряды и песни. — Их взаимное отношение. — Метод изу­чения. — Начало земледелия. — Его историко-культурное значе­ние. — Земледелие у древних народов Востока. — Арии. — Земле­делие у греко-италийцев, германцев и славян. — Древние документальные свидетельства о земледелии в России. — Хлебные растения в древней России. — Рожь и пшеница. — Греча

Исследователь народного поэтического творчества охотно останавливается на песнях, посвященных хлебу, и на соответ­ственных им обрядах как на одном из самых художественных проявлений народного творческого духа. В обрядовых хлебных песнях и группирующихся вокруг них причитаниях, поговорках, сказаниях, преданиях и разных словесных формулах или техни­чески-творческих слововыражениях много замечательного в эстетическом, культурном и историко-литературном отноше­ниях; замечательна и внешняя их форма, своеобразная, харак­терная, часто весьма изящная и возвышенная, и внутреннее их содержание, от которого в большинстве памятников веет духом старины незапамятной. Разнообразные проявления обрядового употребления хлеба и народно-поэтического его определения тем более заслуживают внимания, что обусловливаются различ­ными сторонами религиозно-нравственного миросозерцания и быта народа. Большой историко-культурный интерес представ­ляет решение вопросов, в чем состоит внутренний смысл того или другого обрядового употребления хлеба, той или другой по­священной хлебу песни или темного о нем рассказа, какая су­ществует связь между хлебными обрядами, как и в чем откло­нилась хлебная песня от породившего ее обряда, в каком отно­шении обрядовое употребление хлеба стоит к обрядовому упо­треблению каши, квашни и другим близким или сродным обря­дам. Без удовлетворительного решения подобного рода вопросов нельзя понять известного обрядового целого, например свадьбы, как совокупности нескольких песенных и обрядовых актов, нельзя понять ни древнего народного миросозерцания, ни совре­менного народного миросозерцания, насколько его загромоздили обрывки и обломки стародавних воззрений на природу и чело­века. Как бы странны и даже бессмысленны ни были некоторые

обряды и песни в настоящее время, исследователь народного быта должен отыскать им объяснение и указать их место в на­родной жизни, так как странное и бессмысленное в песнях и обрядах несомненно представляется результатом исторического развития народной жизни, народного сознания и миросозерца­ния, и то, что странно, бессмысленно теперь, имело свое raison d'etre, было вполне осмысленным и целесообразным явлением в старину — сто, триста, тысячу лет или несколько тысячелетий назад.

Правильное понимание обрядового употребления хлеба и его народно-песенного значения зависит от ясного и систематичес­кого распределения относящегося сюда громадного и сырого ма­териала. Такому распределению хлебных обрядов и песен дол­жно бы помочь составление предварительного плана изложения. Чрезвычайно трудно, однако, установить определенные рамки и заранее принять цельную систему изложения для такого рода культурно-бытовых фактов, как песни и обряды, фактов, крайне разнообразных и мелких. При полном уважении к исторической истине, при страстном желании отыскать ее в хаосе хлебных пе­сен и обрядов все-таки легко запутаться в бесчисленных мифи­ческих, этнографических, историко-литературных и юридичес­ких фактах, подлежащих исследованию, кое-что существенное проглядеть, кое-что не в меру выдвинуть.

Нечего, разумеется, говорить о том, что хронологической си­стемы распределения тут не может быть. В приложении к па­мятникам народного поэтического и обрядового творчества слово «хронология» почти так же бессодержательно и неуместно, как в приложении к каменным орудиям палеолитического и неолити­ческого периодов истории человечества. Исследователь народ­ного быта может только, не греша против здравого смысла, ска­зать, что такие-то обряды и песни более древни, такие менее, другие возникли при наших ближайших предках, быть может, в первое предшествовавшее нам поколение. Историко-культурное, бытовое или литературное значение последних, понятно, вовсе не уменьшается от столь неопределенного хронологического определения.

Нужно также отказаться от этнографического способа рас­пределения хлебных обрядов по отдельным народам. Такое рас­пределение, не опирающееся на сравнительный метод, не может привести к верным и важным выводам, и даже в своей этногра­фически ограниченной области не может быть вполне выполнено вследствие трудности собрать и перечитать громадное количе­ство относящихся сюда пособий и источников, не говорим уже о быте классических народов, имеющем в одной Германии гро­мадную ученую литературу, и быте славян, также в настоящее время изложенном в огромном числе разного рода этнографи­ческих сборников, путешествий, культурно-исторических статей и т.п. Главное дело состоит в том, что хлебные обряды у многих народов, особенно у народов арийского корня, весьма сходны, и при этнографическом их распределении были бы неизбежны по­вторения, так что бесцветное и неважное по своей всеобщности и распространенности незаметно через повторение выдвинулось бы на первый план исследования, а редкие и характерные в историко-культурном отношении факты по своей одиночности были бы затеряны или не были бы достаточно освещены.

При изучении песен и обрядов приходится держаться раз­личных методов исследования согласно с различием историчес­кого развития песен и обрядов, по внутреннему их существу и характерным их природным свойствам.

Некогда обряд и песня стояли в родственных отношениях друг к другу; между ними существовала связь, которая в насто­ящее время в громадном большинстве случаев потеряна. Обряд обнаружил большую упругость и стойкость; в борьбе с всеунич-тожающим и всеизменяющим потоком времени он сохранил кое-что от старины незапамятной, стоящей вне пределов писаной истории; в обрядах в неясных, трудноуловимых чертах сохрани­лись следы эпохи арийской жизни, когда главные отрасли индо­европейского племени в своем миросозерцании и основных фор­мах быта представляли нечто единое и целое в культурном отношении. Летучая песня не устояла; она на длинном пути исторического развития европейских народов растеряла много древних черт и особенностей; она отделилась от обряда и за весьма немногими исключениями приняла новую форму и новое содержание. Неутомимо созидающие народные мысль и фанта­зия не дали ей застыть или окоченеть в раз вылитой в старин­ное время форме, но постоянно толкали ее и выводили на тор­ную дорогу текущей жизни, варьировали и окрашивали ее всеми возможными красками, одним словом, крепко завладели песней как удобным, всегда имеющимся под руками орудием для выра­жения господствующих настроений минуты.

Если при научном изложении историко-культурного матери­ала взять основою и центром обряд как скелет прошлого духов­ного творчества, как загадочный, нуждающийся в разъяснении символ, то придется стать на точку зрения преимущественно археологическую, другими словами, — рассматривать обряды как ископаемые достопримечательности. Археологическая точка зрения на обряды не исключает мифологического их объяснения. Обряд, рассматриваемый в качестве архаического проявления народной жизни, прежде всего подлежит именно объяснению мифологическому, если представляются к тому достаточные внутри его лежащие данные, а затем объяснению историко-бы-товому, в тесном, материальном смысле слова «быт».

Иначе обстоит дело с песнями. Здесь главная точка зрения, от которой отправляется исследователь, не мифологическая, а этнографическая и отчасти историко-литературная. Число ми­фологических хлебных песен незначительно. Преобладают среди хлебных песен бытовые в тесном смысле этого слова, как-то: жатвенные, поздравительные, просительные. Группируя хлебные песни по тем бытовым чертам, которые в них заключаются, с целью определить понятия народа о жизни семейной и обще­ственной, необходимо придерживаться определенных, тесных этнографических рамок; лучше всего ограничиться пределами родного для исследователя края, так как в таком только случае выводы будут отличаться истинностью и правдивостью.

Изучение обрядового употребления хлеба <...> не заставляет исследователя опускаться в низкие в духовном отношении слои человечества. Изучение это обходит лесных дикарей, охотников, питающихся дичью и рыбой, и оставляет в стороне кочевников-номадов, питающихся молоком и мясом животных. Оно прямо вводит исследователя в тот сравнительно высокий период чело­веческой культуры, когда

Церера сдружила враждебных людей, Жестокие нравы смягчила И в дом постоянный меж нив и полей Шатер подвижной обратила.

Введение хлебопашества вызвало весьма важные изменения в религиозно-нравственной и бытовой жизни человеческого рода. Формы жизни сделались более разнообразными и сложными и, сравнительно с прежними формами жизни, более высокими в нравственном смысле.

В религиозном миросозерцании народа одни божества с появлением земледелия выдвинулись вперед, другие померкли. На первое место выдвигается обоготворение неба и земли как высшей супружеской пары, с прямым предпочтением земли как матери-кормилицы. Быть может, под влиянием этого пред­почтения земли среди некоторых народов вырабатывается боль­шое уважение к женщине, так что женщина поставляется главой семьи; дети получают имя по материнству; появляются амазонки, паляницы удалые¹; возникает вообще такой строй семейной и общественной жизни, о котором ныне напоминают темные предания о победе девиц над мужчинами, вроде чешского предания о возникновении Девина-града. Мало-помалу возникает целый ряд новых божественных существ и мифических образов, которые связываются с разными актами сложного земледельческого быта, посевом и жатвой и с разны­ми событиями в жизни земледельца — рождением ребенка, свадьбой, похоронами. Со вступлением человека «в союз с древней матерью землею», с появлением хлеба как про­питания по крайней мере высшего слоя населения возникла светлая мысль, что богам противна кровь жертвенных жи­вотных, и хлеб делается главным предметом жертвоприноше­ний.

Чистым чистое угодно; Дар достойнейший небес — Нивы колос первородный, Сок оливы, плод древес

[213].

С возникновением земледелия появились новые промыслы и ремесла. Слова, выражающие труд земледельца (работа, arbeit) и главное его вспомогательное средство — орало, переходят в обозначение труда вообще и в обозначение орудия или инстру­мента ручных ремесел в частности. С определением границ зе­мельных владений определилось и окрепло понятие о собствен­ности, личной и общинной. С возникновением оседлого, земле­дельческого быта развилось понятие о родине, любовь к родному краю и все вытекающие отсюда культурные и нравственные по­следствия, как-то: необходимость самозащиты, самообразования и т.п.

Начало земледелия кроется в таинственной глубине веков. Фактическая история ничего о нем не знает. О его древности можно судить лишь приблизительно, например, по тому, что происхождение зерновых хлебов утрачено для предания и сдела­лось предметом сказок. Народные сказания освещают своими радужными, волшебными лучами первого пахаря и первый плуг. Всем народам свойственна мысль, что в древности все было та­инственно и чудно; почти все было свято. Особенно светлым, прямо святым представляется столь благое для человечества дело, как возникновение хлебопашества. По сказаниям китай­цев, греков, германцев и славян, первым пахарем был Бог; Бог научил людей хлебопашеству и сковал для них первый плуг, и плуг этот был золотой. Так, у греков Деметра научила Трипто-лема земледелию; по персидским сказаниям, Ормузд научил Джемшида [263, с. 18; 238а, 8, с. 115]. Как бы то ни было, раз­витие пшеницы, ржи, ячменя путем возделывания из форм рас­тений дикорастущих в зерновые хлеба произошло до наступле­ния ранних периодов истории. «Насколько древне, — говорит Тэйлор, — должно быть первое возделывание почвы, показы­вают древние Египет и Вавилония с их правительством и вой­ском, храмами и дворцами, ибо только при помощи занятия земледелием в течение длинного ряда веков могло оказаться возможным размножение столь скученного населения до того, что последнее образовало цивилизованную нацию» [194, с. 213]. Древние египетские памятники изобилуют свидетельствами о высоком развитии земледелия в долине Нила за несколько ты­сячелетий до Рождества Христова. В папирусах сохранились известия о трудовой жизни древнего египетского земледельца.

Стенная живопись представляет различные формы плуга, не­большой ручной плуг, который волочит по земле сам пахарь, и тяжеловесный плуг, влекомый двумя быками, с погонщиком на­зади. В гробницах найдены образцы разных хлебных злаков [238а, 5, с. 298; 27, с. 12]. Халдейская литература², между про­чим, представляет «Руководство для земледельцев». Здесь среди практических хозяйственных наставлений помещено несколько коротких песен, при помощи которых аккадские пахари коро­тали время за полевыми работами, например: «Между тем как подвигаются твои волы, ты улегся во ржи» или «Припрягайся-ка, телка, к корове; ручки у плуга крепки; глубоко забирает сошник, а ты знай только приподнимай» [186, с. 52].

Начало земледелия в Европе выходит за пределы докумен­тальной истории. Археологией установлено, что человек ново­каменного периода знал уже хлебопашество и возделывал хлеб­ные растения. В озерных поселениях найдены были пшеница, ячмень и лен как предметы, употребляемые в пищу; льняные волокна, кроме того, шли на выделку тканей [147, с. 47]. Если хлебопашество было известно европейским народам до прихода в Европу арийцев, как-то: греко-италийцев, кельтов, германцев, литовцев и славян, — то в знакомстве последних с хлебопаше­ством в эпоху их переселения в Европу вряд ли можно сомне­ваться. Такие слова, как arare, moleré, встречающиеся у всех европейских народов арийского корня, доказывают существова­ние земледельческого европейского пранарода. Следуя тем мно­гочисленным, хотя не всегда верным филологическим указаниям и разысканиям, которые сделаны Пикте в известном его сочине­нии «Les origines indoeuropéennes» [253], можно прийти к тому заключению, что древние арии, предки нынешних европейцев, на своем азиатском местожительстве у верховьев Амударьи были народом преимущественно пастушеским. От туранских номадов³ арийцы отличались тем, что имели более или менее постоянное местожительство. Они владели рогатым скотом, лошадьми, овцами, козами, свиньями, не говоря уже о домашней птице и о друге дома — собаке. Рогатый скот составлял главное их богат­ство. Стада коров имели роскошные места для пастьбы по тра­вянистым склонам гор и в плодоносных равнинах. Вся страна делилась на пастбища, составлявшие собственность отдельных общин. На каждом пастбище было определенное место, где со­бирались животные и пастухи, где доили коров и изготовляли различные молочные продукты. Здесь находилось жилище па­стушеского семейства. Пастушеская жизнь могла держаться лишь при малочисленности и разбросанности населения; па­стухи для прокормления многочисленных стад животных нужда­лись в обширных травяных пространствах. С увеличением насе­ления возникла необходимость обратиться к обработке почвы, к земледелию. Арии последовательно перешли от быта пастушес-

11

163

кого в быт земледельческий, причем одни их отрасли перешли к земледелию ранее, другие позднее. Арии знали хлебные расте­ния, преимущественно употребляли ячмень; знали и бобовые растения. Одновременно с изобретением плуга вошло в упо­требление ярмо, повозка и обработка зерен посредством ручной мельницы [253, с. 1—2].

С переселением арийских народов в Европу хлебопашество стало в зависимость от местных природных и климатических условий. Лучшей почвой для его развития, естественно, прежде всего явились благодатные страны Южной Европы, Греция и Италия, страны

... Где небо блещет Неизъяснимой синевой, Где море теплою волной Вокруг развалин тихо плещет, Где вечный лавр и кипарис По воле гордо разрослись

(A.C.Пушкин. «Кто знает край»).

В древнейших греческих памятниках упоминается хлебопа­шество, равно как все относящееся к нему, жатва, плуг и т.п. В «Илиаде» в числе сельских картин, изображенных Гефестом на щите Ахиллесовом, находилось вспаханное черное поле с паха­рями, жатва, виноградник, виноградный сбор, стадо быков и стадо овец. В «Одиссее» Калипсо, светлокудрая нимфа острова О гиги и, наделила уезжавшего Одиссея хлебом и одеждой:

Сел я на крепкосколоченный плот, и она, наделивши Хлебом меня и душистым вином и нетленной одеждой, Следом послала за мной благовеющий ветер попутный

[136, с. 264-266].

У греков, как у всех южных народов древнего времени, пре­обладающими родами хлебов были пшеница и ячмень. Рожь, которая едва касается северной границы обеих классических стран, считалась зерном гадким, невкусным и неудобоваримым. Другое северное хлебное зерно — овес — у древних считался плевелом. «Старайся полоть свой посев и вырвать овес», — гово­рит Виргилий в Георгиках⁴ [37, с. 326—327]. В Древней Греции земля рассматривалась как лучший и наиболее продуктивный род богатства. Поземельные собственники пользовались исклю­чительными гражданскими правами и привилегиями [108, с. 47]. Как высоко греки ценили земледелие, видно из похваль­ных слов о нем Сократа, приведенных Ксенофонтом. По словам великого философа, земледелие не только дает средства для жизни, но и укрепляет тело, служит украшением алтарей, своим развитием вызывает и совершенствует ремесла, возбуж­дает в людях любовь к родине и готовность ее защищать [238, 8, с. 115—117].

Римляне плугом владели так же хорошо, как мечом. Устано­вителем земледельческой культуры, точнее сказать, первым организатором земледельческого строя общественной жизни счи­тался Нума. Религиозное освящение земледелия обнаружилось в культе Флоры, Сейи, Сегесты, в свадебном confarreatio*. Понятия «хороший земледелец», «храбрый воин» и «честный, достойный уважения человек» сливались нераздельно, и первое понятие предполагало и обусловливало два остальных. Многие знатные римские роды получили фамильные прозвания от различных предметов земледелия и скотоводства; например: Порциус, Овиниус, Каприциус, Эквициус, Таврус, Витулус, Бубулькус, Пизо, Фабиус, Лентулус, Цицеро, Веррес, Апер. Покража снопов с поля по закону 12-ти таблиц⁵ наказывалась смертью [262а, с 359]. Дионисий Галикарнасский превозносит Италию за то, что она хлебородна. При завоевании Италии римляне, говорит Аппиан, отдавали впусте лежащие земли всякому, у кого охота была обрабатывать их, выговаривая себе ежегодную только подать, десятину с засеянной и пятину с засаженной земли. В первое время своей исторической жизни римляне занимались одним хлебопашеством, а виноградная культура не была еще введена. В позднейшие времена римской республики Италия в такой степени стала винодельной страной, что прежнее отношение виноделия к хлебопашеству изменилось на обратное, и хлеб сделался предметом ввоза, а вино — вывоза с полуострова. Сначала итальянское вино употреблялось одними только богатыми; бедняки оставались при национальном напитке из перебродившего хлеба [37, с. 15, 23, 25 и 26].

* См. с. 89 данного издания.

В суровых лесистых странах Средней и Северной Европы земледелие возникло сравнительно с европейским югом позднее, почти на глазах истории, и в разных местах в различное время, в Галлии, например, ранее, чем в Германии. Римский писатель второго века до Рождества Христова Теренций Варрон в сочине­нии «De re rustica» говорит о существовании земледелия во внутренней Галлии и об удобрении земли. В древней Германии сельское хозяйство находилось в младенчестве. Почва, обработка которой предоставлена была женщинам, старикам и рабам, рож­дала хлеб только для необходимого потребления, и главное на­родное богатство состояло в стадах [212, с. 24]. Немецкий уче­ный Ген⁶ утверждает, что славяне, «как всегда, позади и после германцев обратились к высшим формам земледелия». Уже са­мая категоричность суждения, притом основанного на шатких филологических сближениях, подрывает доверие к его истинно­сти. Слабое развитие земледельческой культуры в древней Гер­мании скорее побуждает предположить превосходство славян­ского земледелия и объяснить сходные в славянских и герман­ских языках слова, касающиеся земледелия, влиянием славян­ства. Ген допускает переход земледельческих славянских слов в германские языки, придавая, однако, этому переходу странную историческую обстановку. «Немецкий земледельческий язык, — говорит Ген, — заимствовал многие славянские выражения в юные времена, когда славянские племена проникли в сердце нынешней Германии и должны были в качестве крестьян ра­ботать на своих немецких господ» [37, с. 330]. Историческая наука отвергает необходимость соединения рабства и культурной отсталости вообще, ввиду того что в рабском положении неоднократно оказывались народы, далеко превосходящие своих господ в культурном отношении. Строгая историческая наука в особенности не может допустить подведения древних славян под тип народов рабских и варварских, по недостаточности исто­рических свидетельств о первобытном состоянии славянской и германской культур.

В странах северных хлебопашество развивалось, смотря по климатическим условиям и по степени близости к культурным странам Западной и Южной Европы. Так, в Англии земледелие было развито в первом веке до Рождества Христова. Цезарь и Диодор Сицилийский говорят, что бритты сеяли жито, из ко­торого приготовляли хлеб и варили напитки. Во время римского господства в Британии страна эта сделалась житницей северных провинций империи. При Юлиане восемьсот судов занято было хлебною торговлею между английскими берегами и римскими колониями на Рейне [175, с. 306]. Если климатические условия Германии и Британии были так неблагоприятны, что сперва только сеялись яровые хлеба и разведение озимых явилось только с течением времени как плод усовершенствованного зем­леделия, причем из хлебных злаков преобладали рожь и ячмень, то тем более природа и климат не благоприятствовали финнам, занимавшим восточную, преимущественно северо-восточную Европу. Древним финнам, бедному народу, загнанному в страну морозов и короткого лета, не свойственно было даже возде­лывание ржи, требующей продолжительного труда, ни овса, зреющего медленно и потому подвергающегося морозам. Финские названия пшеницы, ржи, овса, гороха, бобов, кар­тофеля, моркови, лука и огурцов берут свое начало в языках соседних народов —славян, германцев или литовцев. Коренными финскими словами называются только ячмень и репа. Что касается репы, то возделывание ее на севере, быть может, древнее хлебопашества. Известно, что она особенно хорошо родится на золе выжженного леса. В Олонецкой губернии до сих пор существует обычай, когда расчистят новую подсеку, сеют на ней прежде всего репу, которая при этом достигает большой величины; такие подсеки имеют специальное название репищ [157, с. 280].

Славяне ознакомились с земледелием очень рано, быть мо­жет, на азиатской своей прародине и затем до разделения своего развили его на тучных дунайских равнинах и по плодородным склонам карпатских гор. Уже при Геродоте славяне были земле­дельцами. Славянин сильно пристрастился к кормилице-земле; в честь ее и в честь порождаемого ею хлеба он сложил превосход­ные религиозные гимны и песни; русские славяне прославили также и пахаря в грандиозном поэтическом образе Микулы Се-ляниновича. Начало земледелия у славян восходит во времена доисторические, и определить его по существующим народным сказаниям и свидетельствам языка не представляется воз­можности.

Происхождение хлебных растений и земледельческих орудий украшено мифами и легендами. Так, во многих местностях Малороссии говорят, что жито, овес, ячмень, гречиха, печь, плуг, дежа, коса, грабли первоначально созданы Богом человеку на пользу. В некоторых местностях Малороссии существует по­верье, что ячмень и горох произошли от слез Адама, когда он, по изгнании из рая, обрабатывал землю и плакал. В Литинском уезде Подольской губернии встречается интересное в историко-культурном отношении поверье, что по сотворении мира не было ни пшеницы, ни ржи, что пшеница вышла из куколя, а рожь из «стоколоса». Что такое «стоколос», видно из следующего народного рассказа, записанного в разных местах Малороссии: «Когда-то Бог ходил по земле со св. апостолами Петром и Павлом; тогда был на земле золотой век; хлеба и всего тогда было очень много; на некоторых злаках было по сто колосьев; колосья спускались до самой земли. Уменьшил же Бог колосья по такой причине: однажды Спаситель с апостолами Петром и Павлом зашел к одной женщине в виде нищего и стал просить милостыню. Женщина же эта сказала:„Вот там, за окном, ле­жит кусочек хлеба, возьмите и идите себе". Они подняли тот хлеб и увидели, что тем хлебом женщина отерла дитя. Сожалея, что хлеб, дар Божий, так неуважаем, Бог решил лишить этого дара людей; с этой целью он пришел к растущей на поле пше­нице и начал отирать ее снизу доверху, в намерении отереть всю; в то время собаки начали выть, и Бог оставил немного для них» [204, 1, с. 84, 106, 156; 52, с. 14]. Отсюда народное выра­жение: «Мы собачу долю имо, а колысь колос шов аж до земли» [134, с. 198]. В белорусских песнях и малорусских колядках го­ворится, между прочим, что Спаситель, апостол Петр или про­рок Илья ходят по полям с «житяной пужкой; де пужкой махне, там жито росте» [204, 2, с. 321; 123, с. 37]. Имя Господа или Ильи есть позднейшая замена имени бога плодородия, быть мо­жет, Ярила, на что есть указание в одной белорусской песне. Во время большого хоровода в честь Ярилы девушки поют длинную пе€*?ю, в которой Ярило является подателем земных урожаев:

А гдзе іон нагою, Там жито капою, А гдзе іон ни зырне, Там колос зацвице [58, с. 84].

В силу того обстоятельства, что слова, касающиеся земледе­лия, сходны во всех славянских языках, нужно признать не под­лежащим сомнению существование земледелия у праславянского народа. Вот главные лингвистические данные о земледельческих славянских словах:

3. Ратай — слово праславянское: в церков.-слав. ратай; в рус. ратай, оратай; в болг. орач; в старосерб. ратай, в новосерб. ратаі, ратар, орач; в хорв. rataj; в хорут. ratar, rataj, oratar, огас; в чеш. rataj, огас, огак; в верхнелуж. ratar; в польск. ratar, oracz. Все эти слова означают «пахарь», «хлебопашец».

4. Оранье — слово праславянское: в церков.-слав. орание, оратва, оратьба; в рус. оранье, орьба; в болг. оране; в серб, и хорв. оране; в хорут. orja; в чеш. orani; в польск. oranje; в верх­нелуж. woranje. Все слова означают одно и то же — взрывание земли плугом для посева.

5. Рало — слово праславянское, находится во всех славян­ских языках, причем звучит как рало, орало или radio и озна­чает одно и то же, именно — «плуг».

6. Плуг — слово праславянское, встречается ныне во всех славянских языках как обозначение пахотного орудия. В немец, яз. — Pflug. Плуг с железным сошником, а в дальнейшем разви­тии и с колесами мог быть употребляем лишь в стране с глубо­кой черноземной почвой, свободной от корней и каменьев. Трудно, однако, на основании филологических данных делать заключения о внутреннем состоянии жизни древних народов. Так, при рассмотрении слова плуг может возникнуть мысль, что при возникновении этого слова славяне жили в малолесистой местности, почва которой была освобождена от корней и кам­ней; такому предположению препятствует, однако, то соображе­ние, что древний плуг мог быть очень небольшим, вроде сохи, применительно к почве и с течением времени внешний вид его мог измениться.

7. Лемеш — слово праславянское; во всех славянских язы­ках оно ныне находится и даже звучит совершенно одинаково; изменяется только ударение.

8. Роля — слово праславянское: в церков.-славянск. ралиіа; рус. роля, ролья; словац., лужиц., полаб., польск. rola; серб, и хорут. ral.

К праславянским словам принадлежат также: 7) леха в значении полосы или меры земли, 8) гряда в значении полосы земли, взрытой для посева, 9) загон или гон в значении опреде­ленного участка пахотной земли, 10) борозда в значении тро­пинки или полосы между гряд, 11) сеяние, 12) ярина, 13) ози-мина, 14) борона, 15) мотыка, 16) жатва, 17) серп, 18) сноп, 19) вилы, 20) стог, 21) молотьба, 22) цеп, 23) солома, 24) си-то, 25) решето, 26) млин¹, 27) жернов, 28) отруби, 29) лгукя и некоторые другие.

К праславянским словам относятся также следующие: тг-сто, дрожжи, квас, преснок, хлеб, пирог, калач, коровой, каша, толокно, кисель [22, 20—32, 50—56].

Славянское пшено, пшеница Миклошич⁸ производит от пхати — 'contundere'; в таком случае оно означает то зерно, которое употребляется в пищу не по древнейшему обычаю, не­посредственно в виде поджаренных колосьев, но размельченное в муку посредством толчения или трения [120, с. 326].

К славяно-немецкому культурному кругу принадлежит слово рожь, др.-верх.-немец. — госсо, англосакс. — ruge, прусск. — rugis, лит. — ruggys, чешек. — rez. Происхождение слова тем­ное. Бенфей⁹ думает, что рожь есть красное зерно и перешло к немцам из славянской земли. Некоторым подтверждением мне­ния знаменитого филолога служит мнение ученого ботаника Де Кандоля¹⁰, что родиной ржи была страна между Альпами и Черным морем, область нынешней Австрийской империи [37, с. 328], где славяне жили уже в очень древнее время. Впрочем, мнения о родине ржи различны, и в некоторых сочинениях родиной ржи выставляется Средняя Азия [263, с. 19].

Славянское вообще, малорусское в особенности, слово жито происходит от жити. В слове этом сосредоточивается много смысла и содержания; им выражается главное благо народа, так что благо можно поставить синонимом жита, что и сделано в одном месте Евангелия от Луки: «И соберу ту вся жита моя и вся благая моя» (XII, 18).

Можно думать, что такие слова, как поле, др.-слав. — пыро, лит. — kwetys, гот. — hwaiteis — первоначально принадлежали пастушескому быту, а впоследствии получили значение земле­дельческих слов. Так, слово поле хотя и употребляется в значе­нии местности, покрытой хлебными растениями, но в действи­тельности, по старинному своему значению, содержит в себе по­нятие обширного открытого пространства без леса. В сказках и песнях поле широкое, чистое. В древних грамотах польские го­рода — степные города. Дикое поле — степи херсонские и ека-теринославские. Древнеславянское пыро в значении пшеницы, гороха, чечевицы, греческое пирос, литовское puraj (озимая пшеница), вероятно, происходят от одного подобнозвучного слова, означавшего в глубокой древности траву. Древнейшее значение этих слов сохранилось в северных языках, в русском слове пырей, чешском — руг, англосакс. — fyrs lolium, в ан-глийск. — furz. Таким образом, пыро служило названием для травы и впоследствии было применено к пшенице [37, с. 326]. До некоторой степени представляется вероятным внутреннее родство гот. hwaitais — 'пшеница', лит. kwetys — 'пшеница', слав, 'квет, цвет', польск. 'kwiat', малорусск. 'квитка'; быть мо­жет, первые два слова некогда имели то же значение, что последние, и только с течением времени вышли из такого зна­чения и стали выражать собой важное в жизни народа хлебное растение. Пшеница могла представляться лучшим цветком — травой, какой природа дает человеку. Малорусы ныне говорят, что «жито красуется», т.е. наливается в поле и услаждает взор человека, как лучший цветок.

Пределы земледельческой культуры с течением времени все более и более расширялись в этнографическом и географическом отношениях. Народ, ознакомившись с благами, доставляемыми хлебопашеством, крепко его держится и настойчиво его распро­страняет. Нельзя, однако, не отметить того явления, что геогра­фические пределы земледельческой культуры отдельного народа иногда суживались, временно сокращались по несчастным исто­рическим обстоятельствам. В этнографических пределах мало­русского народа яснее всего обнаружилось обусловленное исто­рическими обстоятельствами колебание в географическом рас­пространении земледелия. Южнорусский земледелец то выдви­гался к Черному морю и к Донцу, то отступал далеко на северо-запад, бросал не только Харьковщину, но и Полтавщину и южную часть Киевщины. Лишь только светлый Ормузд в ви­де литовских князей, польских королей или московских царей брал верх над мрачным Ариманом, над ханами крымскими, белгородскими, над турецким падишахом, как малорусский земледелец выдвигался вперед, в глубь дикого поля, как пионер европейской цивилизации.

Древнейшие русские письменные памятники, Летопись Нестора, Житие преподобного Феодосия и «Русская Правда», заключают в себе много указаний на развитый земледельче­ский быт. В древней летописи о хлебопашестве впервые упоми­нается под 946 г. После того как древляне убили Игоря, Ольга с войском подступила к Искоростеню, «Древляне затворишася в граде и боряхуся крепко из града... И стоя Ольга лето, не мо-жаше взяти града и умысли сице: посла ко граду глаголющи: 'что хочете доседети? а вси града ваши предашася мне и ялися по дань, и делают нивы своя и земли своя, а вы хочете измерети гладом, не имучеся по дань'» [97, с. 57]. Слова эти служат яс­ным свидетельством, что в половине X века, когда жила Ольга, или, что уже несомненно, во второй половине XI века, когда жил летописец, записавший народное предание о походе Ольги на Искоростень, земледелие было распространено даже во всей древлянской стране, считавшейся на Руси сравнительно глухой и бедной.

В древних памятниках разбросаны известия о земледельчес­ких орудиях, о рабочем скоте, о способах земледельческого хо­зяйства и о родах хлебов. В Южной России, где черноземный слой толст, был в употреблении плуг. Плуг и борона упомина­ются в «Русской Правде». В Северной России, в новгородской и суздальской областях, должно быть, употреблялась соха, с XIV столетия часто встречающаяся в актах как главное орудие севернорусского земледельца. В Первоначальной летописи под 1103 г. говорится о лошади как о рабочем скоте в приднепровском крае, где впоследствии для земледелия всегда употреблялись волы. «Дивно ми, дружино (говорил Владимир Мономах дружинникам великого князя Святослава), оже лошадий жалуете (дружина Святослава не хотела оставить смердов без лошадей в рабочую пору), ею же кто орет, а сего чему не промыслите, оже то начнет орати смерд, и, приехав, половчин ударить и стрелою, а лошадь его поиметь, а в село его, ехав, иметь жену его и дети его, и все его именье? то лошади жаль, а самого не жаль ли?» [97, с. 267]. Для возделывания земли употребляли и волов; в древнем языке сохранилось название — «рало волово» [7, с. 59]. В летописном предании об обрах «аще поехати будяше Обърину не дадяше въпрячи коня ни вола, но веляше въпречи 3-ли, 4-ли, 5-ли жен в телегу и повести Обрена...» [97, с. 2]. Выходит таким образом, что в Киевщине ездили на конях и волах, как ныне ездят в Малой России.

Хлеб складывали в копны, хранили его в гумне и молотили цепами, на что имеется сравнительно позднее указание в Устав­ной грамоте митрополита Киприана 1391 г. Обмолоченный хлеб хранили в сусеках, на что есть указание в Житии преподобного Феодосия и в Печерском патерике, и в клетях, на что есть ука­зание в Первоначальной летописи. Хлебные зерна раздроблялись посредством ручных мельниц. В Печерском патерике о препо­добном Феодоре говорится: «постави же в пещере жерновы и от сусека пшеницу взимая, и своими руками измеляше». В Житии Феодосия говорится, что печерские иноки «ручная дела строяще и тако носяще во градъ продаяху и темъ жито купяху и се раз-деляхуть, каждо в нощи свою часть и измеляшет на строеніе хлебомъ». Хлеба уже в XII в. разделялись на яровые и озимые. Впервые яровые хлеба упоминаются в Приднепровье под 1103 г.; озимые — в новгородском крае в 1127 г. В Северной России хо­зяйство велось притеребами, т.е. расчищали новь, углублялись в леса и там заводили сенокосы; выжигали леса и поднимали це­лины. Самые поселения в Средней и Северной России легко пе­реносились с места на место, и потому в древности было мно­жество пустошей, селищ, деревнищ, починков, новоселков [15, с. 43—44, 47—50].

Для исследователя хлебных песен и обрядов немалый инте­рес представляет решение вопроса, какие хлебные растения пре­обладали в древней России, так как с удовлетворительным ре­шением этого вопроса связывается приблизительное определение времени возникновения некоторых обрядов, хронологическая их давность. Кстати, для решения такого вопроса в древних рус­ских памятниках есть некоторые, правда, весьма шаткие и зага­дочные данные. В драгоценном в историко-бытовом отношении Житии преподобного Феодосия находятся явные указания, что в конце XI в. в краю, прилегающем к Киеву, самым употреби­тельным хлебным растением была рожь. Пшеница была из­вестна как «чистый хлеб» и употреблялась, между прочим, монахами в смеси с медом как лакомство в пяток первой недели Великого поста. По-видимому, и в XI столетии жито и пшеница употреблялись так же, как ныне, первое — массой народа, вто­рая — людьми зажиточными, богатыми. Рожь или пшеница была предметом обрядового действия в древнее время, сказать трудно; вероятно, и та, и другая, преимущественно пшеница как высший сорт хлебных растений, наиболее приличный тор­жественности обрядового действия. «На севере, — говорит А.Щапов, — при усиленном химизме дыхания хлеб особенно необходим. Мясо для русских не заменяло хлеба. Они почти нисколько не ценили естественное изобилие животной пищи и только хлеб считали главизною всего и „самой животины". В случае неурожая или какого-нибудь недостатка хлеба, русские испытывали страшные бедствия, несмотря на изобилие животной пищи. Из-за хлеба народ наш не раз производил страшные бунты... Хлеб и земледелие были первыми, главными, преобла­дающими рычагами колонизации и культуры русской земли... По естественным условиям лесная почва, в Древней Руси преоб­ладавшая, естественно, всего больше обусловливала культуру ржи, а не пшеницы; так как она более всего содержала пере­гноя, не доставляющего пшенице кремнекислого калия и фос-форно-кислых солей. Древнерусские поселенцы, конечно, науч­ным образом этого не понимали и не сознавали. Но вековой опыт, показавший на практике наибольший успех разведения на черноземной почве ржи, а не пшеницы, побуждал все починки и деревни, „ставивпияся ново или на новь, на лесех", основывать преимущественно на ржаных полях. И действительно, вся лес­ная агрикультура основывалась главным образом на ржаном хлебопашестве, и земледельческое население насаждалось и вос­питывалось в диких лесах, на ржаной почве. Даже в имениях богатейших и знатнейших бояр, которые больше всех потреб­ляли пшеницу, деревни сеяли больше всех хлебов рожь, при­мерно, maximum пшеницы — 20 десятин, minimum ржи —

33—35 десятин. Крестьянские же поля почти исключительно за­севались рожью, с небольшим количеством овса, ячменя и, отчасти, гречи и гороха. Что культура ржи главным образом мотивировала распространение земледельческих поселений, — это видно из истории земледельческой колонизации Сибири, особенно восточной. Так, например, на Лене, Илиме, по Иркуту и проч. все пашенные поселения устроились главным образом с целью возделывания ржаного хлеба для обеспечения служилых людей. И новоустроенным пашенным крестьянам выдавалась из казенных житниц в ссуду на семена только рожь, с небольшой прибавкою ячменя. Точно так же преобладание культуры ржи в земледельческих поселениях древней России обусловливалось и выражалось тем фактом, что русские люди всегда ели хлеб преимущественно ржаной, им жили, на нем вскармливались. Он был принадлежностью не только убогих людей, но и богатого стола. Русские даже предпочитали его пшеничному, приписы­вали ему более питательности. Название хлеб собственно значи­ло ржаной. Пшеничная мука употреблялась на просфоры да на „богородицын хлеб", а в домашнем быту на „калачи", которые были лакомством в праздничные дни; от этого и пословица: „калачом не заманишь"» [215, с.18 и 110].

В памятниках X и XI вв. упоминаются ячмень, овес, полба, просо, горох, конопля, лен. Так, в Житии преподобного Феодо­сия находится известие, что из конопли приготовляли сочиво и масло; конопляное сочиво употребляли в пищу как лакомую приправу. В приправу к пшеничному хлебу вместе с медом шел также мак. В Житии Феодосия, между прочим, упоминается просо как употребительный на Руси хлеб. Об употреблении овса находится свидетельство в древней летописи под 997 г. В Ярос-лавовом уставе о вирных уроках упоминается горох. В одной из редакций «Русской Правды», изданной уже после смерти Ярос­лава, находится известие о полбе и ячмене [15, с. 37—41].

Особое место в ряду питательных растений занимает гречка. Родина этого двусемянодольного растения (так как гречиха не есть злак, подобно прочим хлебным растениям) — Северный Китай, Южная Сибирь и Туркестанские степи, откуда оно пе­решло на запад вместе с турецко-татарскими народами, вышед­шими из той беспредельной дали в XII—XIII вв. Вероятно, турки и татары занесли его первоначально в Южную Россию и на Балканский полуостров, и отсюда уже гречиха перешла в Европу, Восточную и Западную, почти одновременно. Самое название гречихи указывает на ее восточное происхождение, в рус. яз. гречка, гречиха, в малорус. — татарка, мадьяр­ском — tatarka, франц. — blé Sarrazin, немец. — Heidekorn, Tatarkorn [37, с. 306]. Что гречиха в Россию проникла от татар или от греков, видно из народных преданий и рассказов¹¹. Так, по одному рассказу, гречиха вывезена из татарского полона; по

другому рассказу — гречиху звали в гости в Цареград [210, с. 95]. В России гречиха появилась в XV столетии, в Западной Европе, в частности во Франции, — в начале XVI столетия. В настоящее время громадная Россия, сообразно со своим геогра­фическим и культурно-историческим значением, производит превосходную гречиху. Гречневая каша и гречневые блины со­ставляют привычное национальное кушанье. В Северной Герма­нии и в Нидерландах гречиха также составляет важный сель­скохозяйственный предмет. Южнее гречиха встречается реже, а около Средиземного моря вовсе исчезает [37, с 307]. Так как гречиха появилась в России довольно поздно, то и обрядовое ее употребление весьма ограниченно. За исключением обрядового употребления гречневой каши, которая в большинстве случаев служит лишь заменой другого, более древнего обрядового ку­шанья, например каши ячневой или ржаной затирки, гречиха не употребляется в обрядах. Греча не встречается в весьма древнем обряде обсыпания зерном того или другого важного предмета.