Во Владимирской губернии при вождении колоска поют:

Пошел колос на ниву На белую пшеницу. Уродися на лето

Рожь с овсом, С дикушею⁶, со пшеницею [11, III, с. 764].

В малорусских колядках:

Дай же ти Боже в поле урожай, В поле урожай, а в гумно звожай, А в гумне хлибно, в оборе обильно, В дому весільно, на славу втішно

[41,И, с. 37].

Щоб ему господину и коровки булы

И неврочливыи и молочливыи,

И овес — самосій, и ячмень — кол осій,

И пшеныця — сочевыця,

И горох... [204, 3, с. 266].

В польской колядке:

U tego pana Biata kamienica: Urodzi sic íyto J jara pszenica [198, с. 153].

Хлеб довольно часто встречается в начале бытовых и семей­ных песен, в запеве, и в сравнениях, встречается изредка и в конце песни, в общем выводе, заключении или морализации. Хлебные запевы иногда стоят в неразрывной связи со всем со­держанием песни, иногда представляются явлением случайным, приставным и составляют собственно хлебную типичную фразу. В запевах бытовых песен «Из-за горы витер віє — жито половіє» указывает на необходимость труда [например, 204, 5, с. 169]. «Ой час, маты, жито жаты, — колос похилывся», — в песнях обычное выражение пожелания замужества [204, 5, с. 206; 41, I, с. 67]. Такое же значение предполагает запев: «По долу, долу яра пшеныця; до пшеныци вбита стеженька» [41, II, с. 86, 92]. Запев в белорусской песне: «говорила и рожь, и пше­ница, на нивушке стоя, говорила: я не могу на нивке стояти, колысом махати, только могу у стогах стояти» и проч. [208, с. 216] — представляет собственно дожиночную песню; но тако­го рода дожиночные песни входят в свадебные, застольные и др. В малорусской песне «Як задумав голубонько диты годоваты» [204, 5, с. 790] аллегорического содержания главная мысль о незаменимости родины выражается в двух последних строках типичным хлебным сравнением:

А на тій же Украйни жито та пшениця, А на тому та Полисси кукиль та митлыця.

Жито, пшеница, орание поля входят в народно-поэтические сравнения и употребления в связи с другими предметами внеш­ней природы, причем отвечают общему ходу народно-поэтичес­кого творчества, общим народно-поэтическим приемам сравне­ния и уподобления. В сравнениях и уподоблениях обнаружи­ваются характерные черты народного миросозерцания. Более всего сравнений, уподоблений и эпитетов вызывают молодые лета, парень, девушка, любовь в разных фазисах ее развития, замужество, радость и горе. Так, о молодых летах:

Як скоро ти красни цвиты одцвитают, Так скоро молодыи лита пропадают [204, 5, с. 475].

Ой из-за гори, из-за кручи Орли вылитають, — Не згадаю я роскоши, Вже лита минають

[204, 5, с. 83].

Парень сравнивается с солнцем, соболем, орлом, соловьем, селезнем, голубем [204, 5, с. 6, 40, 8, 73, 76, 33]; с дубом, хме­лем, ромашкой, квитчатым барвинком [204, 5, с. 13, 19, 11, 44, 14]. Парень, сознающий свое одиночество и желающий же­ниться: «у чистому поли былина» или суховерхая береза [204, 5, с. 208, 27]. Жених — украшенный терем [187, 2, с. 121], облако [74, с. 2]; шершень:

Прилетев шершень з стели, Та впал на постеле, — Де Марусечка спала...

[41, И, с. 114].

Девушка — вечерняя звезда, золото, рыбка, цветок, вишня, зеленая верба, тополь, бузина; белизна ее — бузиновый цвет; очи — шелковичные ягоды; половой орган — «хустына, шовком шитая»; «криница край перелаза» [204, 5, с. 54]. Девушка-неве­ста — золотое перо, молодая кукушка [41, II, 100, 104], куница [225, с. 69], самка павлина, розмарин, сиреневая ветка, пчела, шелковинка на катушке или шелковинка, плавающая по морю [74, с. 26, 33, 37, 38, 39].

Возникновение любви — появление цветов; «ой на гори, ненько, зацвило синенько, — нихто мене так не любить, як той Коваленко» [204, 5, с. 111], развитие леса, склонение калины над водой, хождение по роще, повевание ветра, копание колодца [204, 5, с. 115, 18, 58, 83, 79, 153]. Символическое выражение любви в песнях малорусских определяется иногда весьма харак­терно — сближением двух предметов, стоящих в природе или в домашнем быте в тесной зависимости один от другого. Например:

Плыве човен воды повен, Плыве и весельце: Чи так мене верно любишь, Як я тебе, серце?

[41, III, 299; 204, 5, с. 22].

Ой у поли озерце, Там плавало видерце: Соснови клепки, дубове денце, — Не цураймося, серце!

[204, 5, с. 169, 129, 256].

Сопилочка с калиночки — Ясенове денце — Ой хто ж мене та не любить Рожен ему в серце

[204, 5, с. 10].

Козак спит; девушка его будит, чтобы турки не убили его, не украли его коня, —песенный образ любви [204, 5, с. 19]. Будит, потому что любит. Другой часто встречающийся песен­ный образ любви и желания выйти замуж — стлание постели [204, 5, с. 23, 44 и др.].

Приглашение девушки-невесты начать общую, супружескую жизнь выражается стихом:

Ой ты, дивчино славнаго роду, Возьми хвартушок, ходим до саду, Нарвем яблок, нарвем грушок, Нарвем грушок повен хвартушок [204, 5, с. 75].

Потеря девушкой невинности выражается в народной поэзии разнообразно:

Йшов козак яром, Яром долиною, Зацвів козак рожою, Дивка калыною. Козак ожинывся, Дивка зосталася

[204, 5, с. 85].

Полюбила Гриця чорнобривця, А я в батька та гуляла, А в батька нічого не робила, Тилько по садочку походыла Волосский оришок посадила... [204, 5, с. 904].

Колодезю мій глибокій — коли б я не впала, — Полюбила прейдисвита — теперь я пропала. Ростут, ростут опенечки край дорожечки; Покидає парень дівку через ворожечки

[204, 5, с. 262].

Стала слава, стала слава, Стали й поговори Да на тую дивчиноньку Що чорній брови. Ой зацвіла маковочка Зачала бринити, — Йде козак от дівчини Починає днитьі

[204, 5, с. 53].

Ой держала, розум мала Та упустила в воду

[204, 5, с. 52].

Ой як я встрачу коника вороного Ой то ты встратышь віночка рутяного

[204, 5, с. 35].

Зацвіла калинонька в лузи [204, 5, с. 63 и др.].

Кроме того, встречаются другие символические выражения потери невинности: девица дает казаку напиться воды, ночует с милым в саду; парень часто лазит через плетень, ломает ка­лину. Впрочем, ломание калины часто означает связь со вдовой [204, 5, с. 85, 822].

Женитьба и замужество — переход через реку, срубание де­рева; согласная супружеская жизнь — рыба с водою; несоглас­ная — «іден чобіт на обцасі, а другій на корку» или «пишли наши марно лита, як мисяц кругом свита» [204, 5, с. 52, 494, 146, 1067, 1093].

Людской говор и сплетничество — крссание кремня, шум водяной мельницы, черная туча, стругание дерева, звон [204, 5, с. 547, 74, 144, 145, 225, 201].

Радость, довольство и богатство — восходящее солнце, блеск чешуи щуки на солнце, вишневый сад с травой по колени, по­повский сенокос и дьяконский колодец [204, 5, с. 1049, 1051, 13, 26].

Горе и плач — схиление травы, дым, усыхание дерева, черные буквы на белой бумаге, пыль по дороге, наступление орды, высыхание воды, колеблемая степным ветром трава, потеря соловьем голоса, восхождение на гору, помутившаяся вода, стрекотание сороки, крик лебедя, течение речки струями [204, 3, с. 235, 124; 204, 5, с. 622, 1028, 1005, 968, 135, 74, 23, 270, 940, 187]. Любопытной в историко-литературном отно­шении чертой горести представляются следующие символиче­ские выражения: «да журба мене вбыла; да сама менша у степу птыця да й та мене была» [204, 5, с. 23], или:

Та журба ж мене изсушила, та журба ж мене извъялила, Що найменыпа в степу птыця та й та мене была

[204, 5, с. 447].

В «Слове о полку Игореве» Гзак говорит Кончаку: «Аще его опутаеве красною девицею, ни нама будеть сокольца, ни нама красны девице, то почнуть наю птицы быти в поле половецком» [168, с. 12].

Хлебные сравнения, уподобления и характеристики встреча­ются в приложении к разным проявлениям жизни: любви, за­мужеству, житейской роскоши и т.п. Так, неудачная, т.е. ли­шенная взаимности, любовь выражается следующим образом:

И гору я ралыцю, Посію я пшеныцю: Не вродыла мни пшеныця, Но кокиль и метлыця

[204, 5, с. 168].