Идет через море Перун.

Он не портит ни цветов черемухи,

Ни дела пахаря

[177, с. 316].

Даже у народов, стоящих на низкой ступени духовного раз­вития, например у финнов, встречаются прелестные, в высокой степени гуманные и художественные песни. Достаточно указать на песни — руны Вейнемейнена в Калевале [70, 185 и сл.]. Предохраняя от односторонности в суждении об эстетическом достоинстве народной поэзии, сравнительно литературная точка зрения не мешает, однако, признать за многими хлебными пес­нями — малорусскими и великорусскими — несравненное худо­жественное достоинство.

В жатвенных песнях говорится главным образом о венке и бороде. В песнях о венке или прославляется его красота, или находится обращенная к хозяевам поля просьба об угощении, так что наиболее типичными по величине и содержанию и часто повторяемыми в вариантах жатвенными песнями о венке можно признать следующие:

У той чашейце солодок медок. Е наш венойко красен, Як месячейко ясен; Суть на нем колосойки 3 озимой пшеничойки:

Суть на нем гранойки Як на небе звездойки.

Выйди, господинойку, до нас, Купи си венойко у нас! Не схочете купити, Пидемо го пропити До новаго гостинця За червенейке нивце

[41, II, с. 532].

Белорусские и малорусские песни о бороде почти тожде­ственны. В этих песнях обнаруживается насмешка и игривое на­строение духа. Так, при завивании бороды поют:

Сядзиць козел на меже, Дзивуицца бородзе: Ай чияж гэта борода Уся дзегцем улита И бяростой увита? Змитрокова борода Уся дзегцем улита...

В малорусских песнях варианты ничтожные: «сидит ворон на коне», «золотом-сріблом обвита», «водой» улита [208, с. 208; 204, 3, с. 227, 228]⁴².

Крошечные коровайные песни не представляют ни историко-литературного, ни эстетического интереса. В них много религи­озно-мифических элементов, и потому они заслуживают внима­ния историка культуры и мифолога. Содержание коровайных песен состоит в изображении того, кто и как приготовил коро­вай, из какого материала и какой хороший он вышел. В бело­русской песне «хорошая учиняла, румяная месила»; в червоно-русской песне «голината муку сияла, а рижа росчиняла, а хоро­ша мисыла»; в Мозырском уезде «товстая в печь сажала, а зу­батая зазирала, а чорнявая, сердечная из печи виймала»; в Черниговской губернии «кучерявый нич мете, а богатый сажае» [82, с. 245; 35, с. 12; 204, 4, с. 237, 238]. Обращаясь к опреде­лению материала, из которого приготовляется коровай, и его до­стоинства, нельзя не остановиться на замечательной в данном случае образности и меткости поэтической характеристики ко­ровая. «В течение моей сочинительской карьеры, — писал И.С.Тургенев Я.П.Полонскому, — я никогда не отправлялся от идей, а всегда от образов...» [193, с. 154]. Народ должен сказать то же самое. В народной поэзии, как во всякой истинной по­эзии, образ стоит на первом месте, и часто вся суть песни со­стоит именно в образе, в картине, в сравнении. Замечательно, что в народной поэзии в постоянные и типичные образы вылиты самые простые и обыденные понятия, например понятия вре­мени, пространства и качества. Народная поэзия почти не знает слов: близко, далеко, давно, никогда, хорошо, дурно; она заме­няет их поэтическими образами, которые, как готовый драго­ценный капитал, находятся всегда под руками и в распоряжении творческого духа народного поэта, и в значительной степени облегчают ему процесс создания песни.

Так, в народной поэзии вместо слова «никогда», в знак, то­го, что совершившееся не может возвратиться или повториться, употребляются следующие образные выражения:

Як стане по степу витер повиваты, Очерет та тырсу по степу розсыпаты

[204, 5, с. 880].

Як синий камень на верх изорне, А павине перо на дно потоне

[204, 5, с. 907].

Як пороете у свитлоньці Трава на помості

[204, 5, с. 743].

Колыб уже ты, козаченьку, Тоди оженывея, Як у млыни на камени Кукиль уродывея

[204, 5, с. 272].

Посей же ты руту круту на сим камени: Як та рута, як та крута буде сходити, Тогди ж ты ся, Ивасеньку, будешь женити

[41,1, с. 75].

Возьми, маты, писку жменю, Посий его на камени: Ой коли той писок зийде, Толи твой сын з вийска прийде

[204, 5, с. 942].

Вместо слова «далеко» в смысле отдаленности и малоизвест-ности или в дополнение к нему обычны следующие образные выражения:

Степ широкий, край далекий Милаго не бачу

[204, с. 184].

Повив милый кони До далекаго краю, До тихаго Дунаю

[204, 3, с. 46].

Поидемо у мий край, Поидемо за Дунай

[204, 5, с. 48].

Чого ж мени не легко? Десь мий милый далеко: За густыми лозами Заливается слизами, За жовтым писочком Утирается ручничком

[204, 5, с. 67].

В некоторых случаях имя числительное придает выражению силу. Так, в одной малорусской песне казак переночевал одну ноченьку с женой пана. Неожиданно явился пан. На вопрос мужа, почему помяты подушки и на постели лежит казак, жена ответила, что конь сломал ему ноги, и она его приютила. Пан одарил его деньгами.

Казак вскочил на коня и запел веселую песню:

Ой що ж мени Пан Бог дав! Сим лит паню обіймав, И ще за те плату взяв

[204, 5, с. 65].

В других песнях:

Запашный василечок три запахи мае [204, 5, с. 485].

Бидная вдова девьят думок мае

[204, 5, с. 486].

В коровайных песнях числительная обрисовка предмета весьма обычна. Так, при печении коровая поют:

Ой годи, годи, пшеныце, Сим лит у стози стояты [204, 5, с. 216].

Сама ж я не знаю, Што у гетном кароваю:

Сями поль пшениченка, Сями рек водзиченька [208, с. 317].

Достоинство коровая в песнях определяется еще тем, что в него вошла «водыця с Дунаю» [41, 2, 126; 204, 4, с. 244]. В чис­ло поэтических характеристик коровайной пшеницы входит еще разговор пшеницы с куколем:

Сварылася пшеныченька с куколем на поленьку: Ой ты, чорный куколеньку, Не стый ты на поленьку! Бо тебе за плит вергут, А з мене коровай плещут

[41, 2, с 638].

В песнях коровай — «красный», «румяный», «высокий», «святый»,

Як день билый, Як Бог мылый, Як яснее соненько, Що свитыть в виконенько [204, 4, с 234].

В особенности коровай отличается величиной:

Де тыи ковали живуть, Що золотыи сокиры кують, Ковал ю-коваленьку, Скуй мени сокироньку Будемо пич рубати Коровай добувати

[201, 4, с. 232].

Колядки и волочебные песни состоят, как известно, преиму­щественно в прославлении сил и явлений природы. Главную роль в них играет солнце или его символы — орел, сокол, див­ный зверь. В колядках земледелие поставляется в зависимость от солнца и дождя.

Так, в галицких колядках:

Ой в лиску, в лиску, а в жовтим писку⁴ Росте деревце тонке, высоке, Тонке, высоке, к верху кудряве⁵

На тим кудрявци сив сокол сыдыть*** Сив сокол сыдыть, далеко видить,

Ой, видить, видить, а в чисто поле, А в чисто поле, где плужок оре. Орижь ты, плужку, здрибненька нивку, Та й поснемо яру пшеныцю, Яру пшеныцю, всяку пашныцю; Та вродит нам ся стебло-серебро; Женци-молодци, дивки да хлопци. Та й зажнемо ж мы а в дрибны снопы, Та й складемо а в густы копы...

[41, II, с. 608].

К хозяину приходят в гости солнце, месяц и дождь, и каж­дый гость похваляется своими услугами. Солнце и месяц осве­щают горы и долины.

Дробен дожджейко: Нет як над мене: Як я перейду три разы на ярь, Три разы на ярь месяца мая, Возрадуются жита, пшеныци, Жита, пшеныци и все ярныци...

[41,11, с 9, 11, 19].

Огромное большинство хлебных песен, как стоящих от­дельно, так и вошедших в гаевки, зажнивные, дожиночные, свадебные, колядки и волочебные, состоит в пожелании урожая. Песенные пожелания урожая начинаются накануне Нового года и затем повторяются при разных случаях семейной и хозяйст­венной жизни до конца года. Так, в Тульской губернии нака­нуне Нового года поют:

Уроди, Боже, всякого жита по закрому, Что по закрому да по великому, А и стало бы жита на весь мир крещеный

[149, 2, с. 3].

В Костромской губернии при заклинании весны поют:

Весна, весна красная! Прійди весна с радостью, С великою милостью: Уроди лен высокий, Рожь, овес хороший

[208, с. 10].

В словинской весенней песне:

Боже, дай вёдра, Боже, покоти свое колесо На наши житницы И на наше поле...

[198, с. 153].

В Малороссии на весеннего Егория женщины поют:

Ой, випіймо, родыно, Щоб нам жито родыло, И житечко, и овес, Щоб зібрався рід увесь, И пшеныця, и ячмінь, Щоб нам житы смачній [204, 3, с. 32].

В пространной волочебной песне, распеваемой в Белоруссии в день Воскресения Христова, между прочим, находится следую­щее пожелание урожая:

Отчини окно, зерни у гумно, Отчини другое, зерни у поле, Да што же у поле рано гомонило? Гомонило у поле ядрено жито. Ядрено жито господаря кличе: «Да ты, господару, отведай мене, Отведай мене у скородзе, Отведай в усыпание, Отведай мене в красованне, Отведай мене в полованне. Як пойдем женцов нанимать... Да уродзи, Боже, ядрено жито, Ядро з ведро, снопок с пирожок, А зернышко с орешок, У поле капами, а у гумне стогами, Щоб так густо, як на небе звезды, Ярь и пшеницу и усяку пашныцю» [208, с. 100].

В другой волочебной песне:

Роди, Божа, жито и пшаницу, Жито, пшаницу, усякую пашницу, Колосом колосисто, ядром ядристо, Сноп от снопа на две стопы, Копа от копы на четыре стопы, С одного колоса бочка жита, С друга го другая, с третьяго третья

[19, с. 2].