Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
ulrih_bek_obshestvo_riska_na_puti_k_drugomu_mod...doc
Скачиваний:
1
Добавлен:
01.04.2025
Размер:
2 Мб
Скачать
☆

Глава VIII

Размывание границ политики. Соотношение политического управления и технико-экономического изменения в обществе риска

В противоположность всем предшествующим эпохам (вклю­чая индустриальное общество) общество риска отмечено одним существенным недостатком — невозможностью ответственно осознать опасные ситуации извне. В отличие от всех прежних культур и фаз общественного развития, которые видели перед собою множество опасностей, ныне в отношении рисков об­щество противостоит самому же себе. Риски — продукт исто­рический, отражение человеческих поступков и допущений, выражение высокоразвитых производительных сил. В обще­стве риска проблемой и темой становится самопорождение социальных условий жизни (прежде всего негативно в требова­нии предотвратить опасности). Стало быть, когда люди обеспо­коены рисками, происхождение опасностей коренится уже не во внешнем, чуждом, нечеловеческом, а в исторически приоб­ретенной способности людей к самоизменению, самоформи­рованию и самоуничтожению условий воспроизводства всякой жизни на этой планете. Но это означает, что источники опас­ностей коренятся уже не в невежестве, а в знании, не в сфере, недоступной человеческому воздействию, а как раз наоборот, в системе решений и объективных принуждений, которая со­здана индустриальной эпохой. Модерн взял на себя еще и роль собственного антипода - традиции, которую необходимо пре­одолеть, естественного принуждения, которым надо овладеть. Она — угроза и обетование избавления от угрозы, которую сама же создает. С этим связан главный вывод, стоящий в центре внимания этой главы: в индустриальном обществе риски ста­новятся двигателем самополитизации модерна, более того, вме­сте с ними меняются понятие, место и средства “политики”.

1. Политика и субполитика в системе модернизации

Предварительно представим данную оценку системного изме­нения политики в условиях обостряющихся ситуаций риска в виде четырех тезисов.

Первое: отношения общественного изменения и политическо­го управления изначально мыслятся в проекте индустриального общества по модели “раздвоенного гражданина”. Этот после­дний, с одной стороны, как гражданин осознает свои демократические права на всех аренах формирования политичес­кой воли, а с другой стороны, как обыватель отстаива­ет в сфере труда и экономики свои личные интересы. Соответ­ственно происходит вычленение политико-административной и технико-экономической системы. Аксиальный принцип полити­ческой сферы есть участие граждан в институтах представитель­ной демократии (партиях, парламентах и т. д.). Процесс приня­тия решений, а вместе с ним осуществление власти следуют максимам законности и принципу: власть и господство могут осуществляться только с согласия подвластных.

Действия, сферы технико-экономических интересов, напротив, принято считать неполитикой. Такая конструкция, с одной стороны, базируется на приравнивании технического про­гресса к прогрессу социальному, а с другой — на том, что направ­ление развития и результат технических изменений считаются выражением неизбежных объективных технико-экономических принуждений. Технологические инновации умножают коллектив­ное и индивидуальное благосостояние. А такие повышения жиз­ненного уровня всегда оправдывают и негативные эффекты (де­квалификацию, риски высвобождения, внедрения и занятости, угрозы здоровью, разрушение природы). Даже разногласия каса­тельно “социальных последствий” не препятствуют осуществле­нию технико-экономических новшеств, которое, по сути, оста­ется неподвластно политической легитимации и даже - именно по сравнению с демократическо-административными процеду­рами и этапами осуществления — обладает пробивной силой, фактически невосприимчивой к критике. Прогресс заменяет го­лосование. Более того, прогресс заменяет все вопросы, это свое­го рода заблаговременное согласие с целями и следствиями, ко­торые остаются неизвестны и анонимны.

В этом смысле процесс нововведений, осуществляемый в мо­дерне вопреки господству традиции, в индустриальном обществе демократически располовинивается. Лишь одна часть формирующих общество компетенции на принятие решений сосредоточи­вается в политической системе и подчиняется принципам парла­ментской демократии. Другая часть выводится из подчинения правилам общественного контроля и оправдания и делегируется свободе инвестирования (предприятиям) и свободе исследования (науке). Согласно институциональной установке социальное из­менение в этих обстоятельствах происходит смещение — как ла­тентное побочное следствие экономических и экономико-техни­ческих решений, принуждений и расчетов. Делают нечто совсем иное: утверждаются на рынке, используют правила экономичес­кого формирования прибыли, стимулируют постановку научных и технических вопросов, а тем самым вновь и вновь перепахива­ют обстоятельства социального общежития. Иными словами, с развитием индустриального общества происходит взаимопро­никновение двух противоположных процессов организации со­циального изменения — создания политико-парламентской де­мократии и создания неполитического, недемократического социального изменения под легитимационной эгидой “прогресса” и “рационализации”. Друг с другом они соотносятся как модерн и контрмодерн: с одной стороны, институты политической сис­темы (парламент, правительство, политические партии) функци­онально и системно обусловленно предполагают производственный круг промышленности, экономики, технологии и науки. С дру­гой стороны, непрерывное изменение всех сфер общественной жизни тем самым изначально надевает оправдательную маску технико-экономического прогресса и противоречит простейшим нормам демократии — знанию целей социального изменения, обсуждению, голосованию, согласию.

Второе', оглядываясь назад, можно сказать, что в XIX и в пер­вой половине XX века разграничение политики и неполитики при постулированности перманентного процесса обновления модерна опиралось по меньшей мере на две важные историчес­кие предпосылки, которые начиная с 70-х годов становятся со­мнительными во всех западных индустриальных странах (осо­бенно в ФРГ): а) на социальную очевидность неравенств классового общества, которая придавала политический смысл и стимул строительству социального государства; б) на уровень развития производительных сил и онаучивание, потенциалы изменения ко­торого не превышают радиус возможностей политической дея­тельности и не упраздняют легитимационные основы прогрес­сивной модели социального изменения. За два последних десятилетия в ходе рефлексивной модернизации эти предпосыл­ки утратили прочность. По мере осуществления проект социаль­ного государства потерял свою утопическую энергию. Одновре­менно были осознаны его границы и теневые стороны. Однако же тот, кто оплакивает и критикует лишь начинающийся таким образом паралич политической сферы, упускает из виду, что од­новременно справедливо и прямо противоположное.

Волны уже происходящих, заявленных или наметившихся изменений пронизывают и сотрясают общество. По глубине и размаху они, вероятно, затмят все попытки реформ последних десятилетий. Политический застой подтачивается лихорадкой изменений в технико-экономической системе, и эта лихорадка изменений испытывает смелость человеческой фантазии. Науч­ная фантастика все больше превращается в воспоминания о прошлом. Стержневые проблемы известны и в этой книге уже не раз обсуждались: затяжное разрушение внешней и внутрен­ней природы, системное изменение труда, подрыв общеприня­той сословно-половой иерархии, детрадиционализация классов и обострение социальных неравенств, новые технологии, балан­сирующие на грани катастроф. Впечатление “политического” застоя обманчиво. Оно возникает только потому, что полити­ческое сужают до политически этикетированного, до деятельно­сти политической системы. Если же смотреть шире, то становит­ся ясно, что общество находится в вихре изменения, которое — независимо от нашей оценки — можно вполне заслуженно на­звать “революционным”. Однако реализуется это социальное изменение в форме неполитического. Недовольство политикой в этом смысле есть не просто недовольство самой политикой, оно выливается прежде всего в разлад между официальными полномочиями, которые осуществляются политически и теря­ют силу, и широким изменением общества, которое, будучи закрыто для решений, неслышно, но неудержимо приближается по рельсам неполитического. Соответственно понятия полити­ки и неполитики утрачивают четкость и нуждаются в система­тическом пересмотре.

Третье: оба развития — ослабление государственного интервенционизма социального государства в ходе успешного разви­тия этого государства, а также волны крупных технологических инноваций с неизвестными пока опасностями для будущего - в совокупности приводят к размыванию границ политики, причем в двояком смысле: с одной стороны, осуществленные права огра­ничивают свободу действий внутри политической системы, с другой стороны, за ее пределами они способствуют возникновений притязаний на политическое участие в формах новой поли­тической культуры (гражданские инициативы, общественные движения). Ослабление формирующей и осуществляющей госу­дарственной власти есть в этом смысле не выражение политичес­кой несостоятельности, а продукт развитой демократии и соци­альной государственности, где граждане в целях обеспечения своих интересов и прав умело пользуются всеми средствами об­щественного и судебного контроля и участия в решениях.

С другой стороны, технико-экономическое развитие парал­лельно с диапазоном потенциалов своих изменений и опаснос­тей утрачивает характер неполитики. Казалось бы, контуры ино­го общества намечаются уже не в дебатах парламента или решениях исполнительных органов, а во внедрении микроэлек­троники, реакторной технологии и человеческой генетики, но тут-то и рушатся конструкции, которые до сих пор политически нейтрализовали процесс модернизации. Одновременно технико-экономическая деятельность уже в силу своего характера остает­ся защищена и от парламентских требований легитимации. Тех­нико-экономическое развитие оказывается, таким образом, между категориями политики и неполитики. Оно становится чем-то третьим, приобретает опасный двойственный статус суб­политики, в которой диапазон развязанных социальных измене­ний обратно пропорционален их легитимации. С возрастанием рисков обнажаются места, условия и средства их возникновения и интерпретации их технико-экономических объективных при­нуждений. Юридически компетентные, государственные кон­трольные инстанции и чувствительная к рискам общественность СМИ начинают вмешиваться в “интимную сферу” производ­ственного и научного менеджмента и управлять ею. Направление развития и результаты технологического изменения становятся обсуждаемы и обязаны иметь легитимацию. Тем самым произ­водственная и научно-техническая деятельность получает новое политическое и моральное измерение, которое ранее казалось чуж­дым ее сущности. Если угодно, можно сказать, что бес экономи­ки должен окропить себя святой водой общественной морали и окружить себя нимбом экологической и социальной заботливо­сти.

Четвертое: этим запускается движение, по направлению противоположное развитию проекта социального государства в первых двух третях нынешнего столетия. Если тогда политика завоевала властные потенциалы “интервенционистского госу­дарства”, то теперь потенциал формирования общества сдвигает­ся из политической системы в субполитическую систему научно-технико-экономической модернизации. Происходит опасная инверсия политики и неполитики. Политическое становится не­политическим, а неполитическое — политическим. Этот ролевой обмен при сохранении фасадов, как ни парадоксально, соверша­ется тем энергичнее, чем более естественно цепляются за разде­ление труда политического и неполитического социального из­менения. Стимулирование и обеспечение “экономического подъема” и “свободы науки” становятся направляющим рельсом, по которому примат политического формирования соскальзыва­ет из политико-демократической системы в демократически не­легитимированные обстоятельства экономики и научно-техни­ческой неполитики. Происходит революция под маской нормы, которая недоступна возможностям демократического вмешатель­ства, но демократические инстанции с необходимостью оправ­дывают ее, ограждая от всякой критики со стороны обществен­ного мнения, и упорно осуществляют.

Эта тенденция чревата серьезнейшими последствиями и чрез­вычайно проблематична: в проекте социального государства по­литика могла по причинам политической интервенции в проис­ходящее на рынке развивать и утверждать свою относительную автономию по сравнению с технико-экономической системой. Теперь же, наоборот, политической системе — при наличии де­мократической конституции! — грозит утрата власти. Полити­ческие институты становятся администраторами развития, кото­рое они не могли ни планировать, ни формировать, но за которое каким-то образом должны нести ответственность. С дру­гой стороны, решения в экономике и науке нагружаются дей­ственно политическим содержанием, на которое актеры не име­ют ни малейшей легитимации. Решения, изменяющие общество, лишены места, где они могут проявиться, а потому безгласны и анонимны. В экономике их включают в инвестиционные реше­ния, которые оттесняют их изменяющий общество потенциал в область “невидимых побочных следствий”. Эмпирико-аналитические науки, задумывающие новшества, в своем самопонима­нии и институциональной принадлежности остаются отрезаны от технических последствий и последствий последствий, которые вытекают из этих новшеств. Неузнаваемость последствий, ненесение ответственности за них - вот программа развития науки. Формирующий потенциал модерна начинает прятаться в “латен­тные побочные следствия”, которые, с одной стороны, выраста­ют до угрожающих существованию рисков, с другой же – теряют покров латентности. То, чего мы не видим и не желаем, все бо­лее заметно и опасно изменяет мир.

Спектакль с переменой ролей политики и неполитики при сохранении фасадов становится страшноватым. Политики вы­нуждены слушать, куда ведет путь без плана и сознания, причем командуют ими те, кто этого опять-таки не знает и чьи интере­сы направлены совсем на другое, опять-таки вполне достижи­мое, а затем они (политики) привычным жестом блекнущего до­верия к прогрессу должны ловко преподнести избирателям этот путь в неведомую враждебную страну как собственное изобрете­ние - и если быть точным, по одной-единственной причине: по­тому, что альтернативы изначально не было и нет. Необходи­мость, безальтернативность технического “прогресса” становится скрепкой, которая скрепляет совершение с его демократической (не)легитимацией. На развитой стадии западных демократий “ничейное господство” (уже не) невидимого по­следствия берет на себя режим.

2. Утрата функций политической системы. Аргументы и развития

Научные и публичные дебаты о влиятельных потенциалах политики относительно технико-экономического изменения отличаются своеобразной амбивалентностью. С одной стороны, многообразными способами ссылаются на ограниченные управленческие и интервенционистские способности государства по сравнению с актерами модернизации в промышленности и иссле­дованиях. С другой стороны, при всей критике системно необхо­димых или предотвратимых ограничений свободы политического действия по-прежнему сохраняется фиксация на политической си­стеме как эксклюзивном центре политики. Политическую дискус­сию последних двух-трех десятилетий в науке и общественном мнении можно прямо-таки представить как обострение этого про­тиворечия. Раскрытие ограничительных условий политической деятельности, которое началось уже давно, а в последние годы с разговорами о “неуправляемости” и “демократии общественного мнения” вновь оживилось, никогда не останавливается перед воп­росом, не рождается ли в мастерских технико-экономического развития без всякого плана, голосования и осознания другое обще­ство. Сетования на утрату политического, как правило, соотносят­ся с якобы “нормальным” ожиданием, что решения, изменяющие общество, хоть и не сведены теперь в институтах политической системы, но все же должны быть в ней сосредоточены.

Так, издавна и с весьма различных сторон критиковали утра­ту значения парламента как центра рационального формирова­ния воли. Решения, которые согласно букве конституции отно­сятся к компетенции парламента и отдельного депутата, как утверждают, все больше и больше принимаются, во-первых, ру­ководством фракций (и шире — партийным аппаратом), а во-вто­рых, государственной бюрократией. Эта утрата парламентской функции зачастую толкуется как неизбежное следствие прогрес­сирующего усложнения отношений в современных индустриаль­ных обществах. Критичные наблюдатели, во всяком случае, го­ворят о заложенном в самом принципе представительности, прогрессирующем обособлении аппарата государственной влас­ти от воли граждан.

С примечательным единодушием далее констатируется, что сдвиг давних парламентских полномочий на фракции и партии, с одной стороны, и государственную бюрократию, с другой, сопровождается еще двумя тенденциями развития: технокра­тическим расширением свободы решений в парламенте и ис­полнительных органах и возникновением корпоративно орга­низованных властных и влиятельных групп. С растущим онаучиванием политических решений - а аргументируют имен­но так - политические инстанции (например, в области эколо­гической политики, но и при выборе промышленных техноло­гий и их местоположений) лишь выполняют рекомендации научных экспертиз. В последние годы неоднократно обращали внимание на то, что диапазон рассматриваемых политических актеров таким образом все же слишком узок. Союзы — профсо­юзы, предприниматели, все организованные интересы, которые вычленяет индустриальное общество, — пока что имеют некото­рое право голоса. Политическое сместилось с официальных арен — парламента, правительства, политического управления — в серую зону корпоративизма, где с помощью организованной власти объединений куют горячее железо политических реше­ний, которые затем совсем другие люди отстаивают как свои собственные. Исследования показывают, что влияние союзов, которые, в свою очередь, пользуются бюрократически органи­зованным аппаратом, распространяется как на решения госу­дарственных исполнительных органов, так и на формирование воли политических партий. В зависимости от местоположения этот процесс опять-таки подвергают нападкам как подрыв госу­дарства со стороны частных объединений квазиобщественного характера или, наоборот, приветствуют как корректив предшествующего обособления и упрочения государственного аппара­та власти.

В марксистской теории и критике государств, не знающих автономного понятия политического, эта привязка государствен­ной власти к частичным интересам доводится до крайности. В такой перспективе государство как “идеальный совокупный капи­талист” в смысле Марксова определения так или иначе полностью редуцируется касательно свободы действий до “руководящего ко­митета господствующего класса”. Минимум самостоятельности, который признается за государственным аппаратом и его демок­ратическими институтами, вытекает с этой точки зрения из си­стемной необходимости обобщать ограниченные, кратковремен­ные, противоречивые, не вполне сформулированные “отдельно капиталистические” интересы и осуществлять их вопреки сопро­тивлению в собственном лагере. Политическая система и здесь рассматривается как центр политики, но теряет всякую самосто­ятельность. Против такого мышления в упрощенных категориях “базиса” и “надстройки” издавна выдвигали аргумент, что оно одинаково недооценивает как степень обособления политичес­кой деятельности в развитой парламентской демократии, так и опыт новейшей политической истории, которые свидетельству­ют, что организация производства в развитых капиталистических индустриальных обществах прекрасно уживается с самыми раз­ными формами политической власти (ср., например, Швецию, Чили, Францию и ФРГ).

В 70-е годы в качестве исторического подтверждения “сравни­тельной автономии” политико-административной системы отно­сительно принципов и интересов системы экономической ссыла­лись прежде всего на построение социального государства и государства всеобщего благоденствия в послевоенной Западной Европе. Например, в теориях государства “позднего капитализма” эта интервенционистская власть государства возводится к тому, что с развитием индустриального капитализма начинается “необ­ходимое для существования образование структурно чуждых сис­темных элементов”. В этой перспективе власть, принимающая политические решения, черпает потенциа­лы влияния не только из дисфункциональных побочных след­ствий рыночного механизма, но и из того, что “интервенционис­тское государство быстро занимает функциональные ниши рынка” — скажем, для улучшения мате­риальной и нематериальной инфраструктуры, расширения систе­мы образования, гарантий против рисков занятости и т. д.

За минувшие десять лет эта дискуссия заметно отошла на зад­ний план. Понятие кризиса в своей генерализации (кризис эко­номический, легитиматорный, мотивационный и т. д.) не просто утратило свою теоретическую и политическую остроту. С разных сторон единодушно констатируют, что по мере своей реализации проект интервенционистского социального государства растерял утопическую энергию. Внутри себя социальное государство — чем более успешно оно развивалось, тем заметнее - наталкива­ется на сопротивление частных инвесторов, которые отвечают на рост прямых и побочных расходов по заработной плате уменьше­нием инвестиционной готовности или же рационализациями, которые интенсивно высвобождают рабочую силу. Одновремен­но все отчетливее проступают теневые стороны и побочные следствия самих достижений социального государства: “Админи­стративно-правовые средства реализации социально-государ­ственных программ не суть средства пассивные, как бы лишенные всяких свойств. Напротив, с ними связана практика обособления фактических обстоятельств, нормализации и надзора, чья овеще­ствляющая и субъективирующая власть вплоть до тонкостей по­вседневного общения изучена Фуко (Роисаш1)... Короче говоря, проекту социального государства как таковому присуще проти­воречие между целью и методом”. В силу исторических развитии — переплетений международного рынка и концентраций капитала, но и глобального обмена вред­ными и ядовитыми веществами и сопутствующих ему всеобщих опасностей для здоровья и разрушений природы (см. выше) — также и вовне к диапазону компетенции национального государ­ства предъявляются чрезмерные требования.

Более или менее растерянная реакция на такие развития от­четливо видна в формуле “новой необозримости” (Хабермас). Она справедлива и для двух других ситуаций: во-первых, для расша­тывания социальной структуры и политического поведения избира­телей, которое в последние десять лет стало тревожным факто­ром политики; во-вторых, для мобилизации граждан и гражданских протестов, а также для различных социальных движений, которые весьма эффективно выступают по всем вопросам, затрагиваю­щим их интересы.

Во всех западных демократиях партийные центры теряются в догадках по поводу растущей доли переменных избирателей, из-за которых политический гешефт становится непредсказуем. Если, например, в 60-е годы в ФРГ еще рассчитывали круглым счетом на 10% переменных избирателей, то ныне, по данным различных исследований, их доля оценивается в 20-40%. Исследователи электората и политики единодушны в диагнозе: переменные из­биратели с их “ртутной текучестью” ввиду важности малого большинства в будущем станут на выборах ре­шающей силой. В инверсии это означает следующее:

Партии все меньше могут опираться на “постоянный электо­рат” и всеми доступными им средствами вынуждены перевербовывать гражданина — а ныне в особенности и гражданку (ср. ре­зюме: Р. К.а(Дип5к1, 1985). Одновременно как раз благодаря заметной уже пропасти между притязаниями населения и их представительством в спектре политических партий гражданс­кие инициативы и новые общественные движения получают со­вершенно непредусмотренную политическую силу и широкую поддержку.

Хотя оценка всех этих “диссонирующих” развитии колеблется в зависимости от их политического места и хотя в этом “разволшебствлении государства” во многом заявляют о себе эле­менты “размывания границ политики”, данные диагнозы экспли­цитно или имплицитно, фактически или нормативно в конечном счете остаются соотнесены с представлением о политическом цен­тре, который имеет или должен иметь свое место и свои средства влияния в демократических институтах политико-административ­ной системы. Здесь же мы, напротив, попытаемся обрисовать те­зис, что предпосылки такого раздела политики и неполитики в ходе рефлексивной модернизации становятся непрочны. За фор­мулой “новой необозримости” прячется глубокое системное изме­нение политического, а именно в двояком отношении: во-первых, а) в утрате власти, которая происходит с централизованной поли­тической системой в ходе осуществления и соблюдения гражданских прав; во-вторых, б) в социально-структурных изменениях, связан­ных с переходом от неполитики к субполитике, а при этом разви­тии давняя “формула примирения” — технический прогресс равен прогрессу социальному — как будто бы теряет условия своего при­менения. Обе перспективы складываются в “размывание границ политики”, возможные последствия которого в заключение будут намечены по трем сценариям*.

* При этом в основе аргументации данной главы лежит суженное понятие по­литики. Центральное место занимает формирование и изменение условии жизни, тогда как политика, в общепринятом понимании, рассматривается как защита и легитимация господства, власти и интересов.

Соседние файлы в предмете [НЕСОРТИРОВАННОЕ]