§ 4. Принципы общественной жизни

Основная задача социальной философии заключается в установлении законов общественной жизни, которые укоренены в онтологической природе общества и являются условиями его подлинной, здоровой и нормальной жизни. Они могут быть выражены в качестве принципов, то есть наиболее общих определяющих начал. В таком содержании общие начала имеют нормативное значение, так как определяют подлинно объективный идеал, правомерное задание общественной жизни.

а/. Начало (принцип) служения

Начало служения есть наиболее общее выражение онтологического существа человека и потому есть высшее нормативное начало общественной жизни. Из предшествующего изложения мы усвоили, что человек, как таковой, есть существо самопреодолевающее, что его подлинная жизнь состоит не в утверждении его собственной воли, не в пассивной подчиненности его собственным природным влечениям, а в исполнении должного, правды, в осуществлении высшей воли, действующей в нем и над ним, Божьей воли, проводником которой он себя сознает. Человек по существу своему никогда не есть самодержавный хозяин своей жизни, он есть исполнитель высшего веления, проводник абсолютной, Божьей правды, слуга, а не хозяин. Религиозная заповедь "возлюби Господа Бога твоего всем сердцем твоим, и всей душою твоею, и всем разумением твоим, и всею крепостью твоею"  не только божественный закон, не даже только моральная норма вообще; выражая основной органический телеологический закон человеческой жизни вообще, она есть вечное и всеобъемлющее онтологически ненарушаемое, определяющее начало жизни вообще и тем самым  общественной жизни.

Это начало находится в резком противоречии с учением о "правах человека" и верховенстве "народной воли'', в которых утверждается суверенность индивидуальной и коллективной человеческой воли. В действительности человек в такой же мере и в таком же смысле есть хозяин своей исторической и общественной жизни, в каких он есть "хозяин" своей физической жизни.

Политический опыт учит, что свобода  как индивидуальная, так и общественная  возможна лишь на основе права, уважения к общим объективным нормам, регулирующим совместную жизнь. Такое уважение к праву, как повиновение объективно-должному, и есть подчинение своеволия началу высшей, сверхчеловеческой правды. Человек есть человек именно потому, что он есть нечто большее, чем только человек как природное существо. Он таков в меру своей проникнутости иным, сверхчеловечески-божественным началом, которое есть отличительный признак человека как существа духовного. Поэтому человек (и индивидуальный, и коллективный) осуществляет свою свободу, свое самоопределение, лишь поскольку он осуществляет свое служение высшему началу правды. Из этого следует, что высшей и подлинно первичной категорией нравственно-общественной жизни является обязанность, а не право. Всякое право может быть лишь вторичным рефлексом и производным отражением обязанности.

То, что начало служения есть верховный принцип общественной жизни, фундамент, на котором зиждется всякий общественный строй, непосредственно вытекает из всего сказанного выше об онтологической природе общества. Мы уже знаем, что вся внешняя общественность есть внешнее обнаружение и эмпирическое воплощение лежащей в ее основе соборности. Соборность, как первичное единство многих, определяется как единство людей в святыне, утвержденность человеческого общения в Боге. Из этого следует, что служение Богу, осуществление правды есть внешнее всеобъемлющее начало, вне которого немыслимо само общественное бытие. Производные начала солидарности и индивидуальной свободы, о которых речь пойдет ниже, могут быть согласованы между собой только через подчинение их началу "служения".

б/. Начало солидарности

Вторая великая и вечная заповедь человеческой жизни: "возлюби ближнего, как самого себя", подобно первой, основной заповеди любви к Богу, также не есть какое-либо произвольное моральное предписание, касающееся только личной жизни человека, а есть нормативное выражение онтологической сущности всей человеческой, а следовательно, и общественной жизни. В основе всякого, даже самого утилитарного общения между людьми  будь то холодные договорные отношения или принудительное властвование одних над другими  лежит первичное внутреннее единство людей, начало непосредственного доверия и уважения к человеку, сознание внутренней близости, интуитивное взаимное понимание, коренящееся в единстве "мы". Таким образом, великий нравственный принцип любви к ближнему, хотя бы лишь в ослабленной форме простого усмотрения в другом человеке "ближнего", "себе подобного", тождественного мне существа, с участью которого связана моя собственная участь, сочувственного переживание его, как личности, как близкого мне по своей природе носителя духовной жизни, есть незыблемая и вечная основа, без которой немыслимо общество. И всякий индивидуализм, всякое учение о необходимости соперничества и борьбы в человеческом обществе, чтобы они ни проповедовали и сколько бы относительной истины в них не заключалось, не могут устранить или отменить этого начала общественной связи. Ведь, например, "классовая борьба" сама совершается на почве некой классовой солидарности. То же самое относится и к международной борьбе, которая совершается на почве международного сотрудничества и смягчается им; войны есть лишь краткий эпизод в международных отношениях.

Из начала солидарности, вытекающего из онтологического единства "мы", следует, что общественная связь слагается из малых союзов и объединений, где единство целого непосредственно зиждется на живой близости между конкретными людьми, на живом отношении человека к человеку. Отсюда уясняется фундаментальное значение семьи как ячейки общества, основанной на интимной близости ее членов; отсюда же вытекает значение всех вообще малых союзов, основанных на соседстве (всякого рода местных самоуправлений), на общности труда и профессиональных интересов (профессиональных союзов) и корпоративных объединений всякого рода. Истинный "интернационализм", сознание общности человечества, как целого, возможен как живое чувство лишь через общение между собой разных национальностей, то есть не через отрицание или ослабление национального сознания. Общество, как живой организм, именно постольку прочно и жизненно, поскольку оно, как всякий сложный организм, складывается как иерархическое многоединство подчиненных и соподчиненных низших общественных единств.

Отсюда же уясняется значение для общества и его внутренней спаянности доступности для непосредственного личного опыта всех государственных инстанций  "доступности" начальства, "устности" и "гласности" судопроизводства, участия представителей общества в функциях государственных органов и т. п. Близость человека к человеку, взаимное "знакомство" и непосредственное ощущение членов общества как живых людей (солидарность) есть некий живительный сок, присутствие которого гарантирует подлинно устойчивое и прочное единство общественного бытия.

в/. Начало свободы

Столь же первичным, как начало солидарности, является в общественном бытии начало индивидуальной свободы. Смысл и значение этого начала также вытекает из анализа онтологической природы общества.

Выше обосновывалось опровержение индивидуалистического воззрения, для которого "Я" есть абсолютная первооснова жизни, и указывалось на исконную соотнесенность "Я" единству "мы": "Я" не производно от "мы", а именно соотносительно ему. Но существо "Я", как особая внутренняя инстанция, конституирующая личное бытие, заключается именно в свободе, в спонтанности, в некой изначальности личной жизни. С другой стороны, в основе общественного бытия, как мы видели, лежит духовная жизнь; сила права и власти покоится в конечном счете на их влиянии на души людей, на добровольном признании людьми их авторитетности. Но духовная жизнь, соприкосновение человеческой души с реальностью высшего порядка, живое восприятие этой реальности, лежащее в основе того чувства правды или должного, которое конституирует общественное бытие, возможно только в свободе. Если человек по своему существу не самодержец, не хозяин, а слуга, то служение его есть необходимо служение свободное. Оно есть служение Богу не как чуждому властителю, а как Отцу, соучастие в отчем деле, которое есть собственное дело человека, ибо есть необходимая основа его собственной жизни.

Отношение к Богу, будучи отношением к началу высшему, трансцендентному, вместе с тем есть имманентная основа самой человеческой жизни, и осуществляется оно в глубинах личного человеческого духа. Но эта последняя спонтанная глубина человеческой личности и есть свобода. Свобода есть потому та единственная точка человеческого бытия, в которой возможна непосредственная связь человеческого с божественным; она  носитель духовной жизни, соединительное звено между эмпирическим н трансцендентным бытием. Свобода не есть какое-нибудь абсолютное и "прирожденное" право человека просто потому, что таких прав вообще не существует. Свобода есть, напротив, обязанность человека, в качестве общего и высшего условия для исполнения всех остальных его обязанностей. Только в качестве обязанности она становится и правом, поскольку право есть абсолютное притязание на исполнение обязанностей. Вместе с тем, свобода потому есть обязанность, что она есть онтологическая первооснова человеческой жизни.

Отсюда уясняется принципиальное значение начала свободы в общественной жизни. Общественная жизнь есть совместная, соборная жизнь человека. Но сущность человека состоит в его богочеловечестве, в его связи как эмпирического существа с высшим, божественным началом. Тем самым существо человека лежит в его свободе. Какую бы роль в общественной жизни не играл момент принуждения, внешнего давления на волю, в последнем итоге участником общественности является все же личность, спонтанно действующая индивидуальная воля. Она есть единственный двигатель общественной жизни. Никакой дисциплиной, никаким ожесточающим давлением нельзя заменить спонтанного источника сил, исходящего из глубины человеческого духа.

Таковы наиболее общие и первичные начала общественной жизни. Триединство начал служения, солидарности и свободы определяет подлинный идеал общественной жизни.

г/. Иерархизм

Совершенно очевидно, что равенство, в абсолютном смысле слова, есть начало в общественной жизни совершенно неосуществимое. Такого равенства в обществе на протяжении всей истории не существовало. Как люди всегда неравны по своим физическим и душевным свойствам, так они неравны по своему социальному положению, по своим правам и обязанностям. Везде и всегда, при всяком общественном строе, на каких бы началах он не был основан, существует неизбежное неравенство между властвующими и подчиненными, между людьми, стоящими на разных ступенях общественной лестницы. Всякая революция в своем стремлении установить равенство обычно только переменяет состав лиц, стоящих вверху и внизу общественной лестницы, или  поскольку действительно меняется самый принцип общественного строя  заменяет неравенство одного порядка неравенством другого порядка или содержания. Неизбежное и повсеместно распространенное в обществе неравенство вытекает из начала иерархии, онтологически присущего обществу.

Начало иерархии есть ближайшим образом природное, естественное свойство общества, в котором оно сходно с организмом, со всякой жизнью. Общество, как все живое, не есть однородная группа или куча отдельных частей, оно есть сложное целое, части которого суть его органы, исполняющие определенные функции в целом. Но такая живая функциональная система не может действовать и существовать иначе как через посредство иерархического начала власти и подчинения. Она должна иметь централизованный орган, управляющий целым и разделяющийся на ряд подчиненных тоже центральных органов, заведующих отдельными функциями,  как бы отдельных ведомств, каждое из которых в свою очередь управляет множеством подчиненных местных инстанций. Чем богаче и полнее общество, тем оно сложнее, то есть тем длиннее цепь звеньев, связывающих высшую инстанцию с низшей. Упрощение этой иерархии равносильно упадку общества. Иначе говоря, ближайшим образом иерархическая структура вытекает из его единства. Для того, чтобы множество могло быть целым, для того, чтобы присущее ему единство могло действенно функционировать, структура общества должна носить характер подчиненности множества единству. Поэтому общество, как единство, приобретает характер иерархический, становится лестницей степеней или, точнее, пирамидой с широким основание и узкой вершиной. Отсюда следует, что вопреки отвлеченной доктрине демократизма, требующей господства всех или большинства, во всяком обществе, независимо от принципов, которые оно официально исповедует, роковым образом меньшинство властвует над большинством. Общественные порядки могут различаться лишь по форме и способам подбора и пополнения этого правящего меньшинства. В абсолютной монархии или диктатуре народом правит монарх или диктатор с помощью подбираемой им группы сотрудников, возглавляющих бюрократию. В парламентарной демократии народом правит парламент, парламентом  господствующие в нем партии, а партиями  политическая верхушка, политические вожди. Всякое, даже "всеобщее" голосование есть для масс лишь способ оказывать давление на правящее меньшинство или выражать ему свое одобрение, причем обычно инициатива и первоисточник даже этого "мнения" большинства лежит опять в воле руководящих общественных групп. Выбор вождей даже при самой демократической и свободной избирательной системе не есть для каждого отдельного избирателя "выбор" в буквальном, многозначительном и активном смысле, в каком мы говорим о выборе друга или невесты; избиратель должен ограничиться выбором между немногими кандидатами, которые фактически выбираются правлением партии.

Если ближайшим образом принцип иерархизма вытекает из требований общественного единства, то свое последнее онтологическое обоснование и свое оправдание как начала нормативного он черпает из начала служения, как верховного определяющего начала духовной жизни. Так как общественная жизнь есть по существу не простое удовлетворение субъективных нужд людей, а строительство и воплощение абсолютной, божественной правды, истинно должного в человеческой жизни, то отношения между его участниками определены началом авторитета. Строение общества поэтому должно отражать на себе различие в авторитетности, качественной годности, онтологической значительности отдельных его членов и соучастников. Общество в этом смысле по самому своему существу есть аристократия в буквальном смысле этого слова, господство лучших, и потому сознательно должно стремиться быть таковым. Творчество и строительство в коллективной жизни людей есть необходимо господство одних и послушание других, их следование примеру и призыву лучших. Нравственно определяющие и формирующие идеи идут, как и все идеи, сверху вниз, от духовных вершин к духовным низам. Всегда должны быть мастера и знатоки дела и ученики, им подчиненные. Это подчинение не есть чисто пассивная, бессильная, вынужденная покорность силе; оно в основе своей добровольно и есть лишь косвенное отражение в человеческих отношениях добровольного послушания объективной правде, подлинному добру. Человек призван делать не то, что он хочет, а то, что по существу хорошо, что должно быть, поэтому именно лучшие, более сведущие и умные, должны руководить. В сущности и демократия не может обойтись без принципа авторитета и потому без иерархизма, который есть незыблемый божественный закон, определяющий существо человека и общества. Но демократия склонна и искажать принцип авторитета; под влиянием веры в ложный принцип "самодержавия народа" авторитетом легко может стать не действительный мастер, лицо более высокого духовного и умственного уровня, а демагог, сумевший польстить массам и заслужить их доверие в качестве приказчика, исполнителя их воли. Истинное же основание авторитета есть сознание не произвольно-человеческой, а объективно-божественной избранности человека, его предназначенности для общественного водительства. Основой всякой привилегии, всяких особых прав, всякого высшего положения человека или общественной группы может быть, лишь критерий надобности их в выполнении объективно необходимой общественной функции в деле общего служения правде, ибо не только подчинение, но и власть, и главенствование есть служение и потому оправданно в качестве такового.

Таким образом, общий принцип иерархизма и, следовательно, неравенство есть не неизбежное зло, а добро, ибо члены общества должны быть распределены по разным ступеням общественной лестницы в соответствии с их духовно-онтологической действительностью, со степенью и областью их годности и умелости в богочеловеческом деле общественного строительства, и идеалом здесь является не минимум, а максимум дифференциации и иерархизма. С другой стороны, мерилом правильного устройства общественной иерархии может быть не то, в какой мере оно совместимо с удовлетворением человеческих вожделений, корыстного и завистливого стремления человека быть не ниже другого, а лишь то, в какой мере общественный порядок обеспечивает правильный иерархизм, то есть действительно ставит каждого соучастника общества на надлежащее, соответствующее его достоинствам и способностям место. При этом надо иметь в виду, что всякая длительно существующая и ставшая традиционной форма иерархизма склонна вырождаться и испытывать искажение своего истинного существа. Власть и привилегированное положение, какой бы источник они не имели, суть соблазны, легко используемые не в интересах общества и объективной правды, а в личных интересах отдельного человека и группы, поэтому замкнутость классов и общественных групп, отсутствие свободного перемещения внутри и между высшими и низшими слоями, при прочих равных условиях, легче всего ведет к вырождению онтологически обоснованного иерархизма в иерархизм, онтологически не оправданный.

д/. Равенство

Если иерархизм и связанное с ним неравенство являются необходимыми началами общественной жизни, то остается ли в ней место для противоположного начала равенства? Если под равенством подразумевать равенство прав и притязаний человека, его требование, чтобы общество давало каждому не меньше благ, власти, почета, чем другому, то оно остается началом неосуществимым и ложным. Ибо не существует "прирожденных", первичных прав и притязаний человека; права человека вытекают из его обязанностей и являются производными следствиями из его единственного права - права на служение. Так как функции служения разнообрачны и размещаются в иерархическую лестницу, то и соответствующие права могут быть только разнообразными, то есть не равными. Из этого следует, что демократические требования равенства вступают в конфликт с началом иерархии и аристократизма; они не имеют никакого объективного основания и есть лишь беспредметное выражение субъективной зависти, оглядки на другого, желания, чтобы другой был не выше меня и я - не ниже его. И так как большинство стоит всегда на низшем духовном уровне, чем избранное меньшинство, то фактически всякая попытка уравнения ведет к срезанию его верхушки и, следовательно, к понижению уровня общественного бытия.

Но возможно и совсем иное понимание принципа равенства, в котором он не только совместим с началом иерархизма, но непосредственно из него вытекает. Есть только одно отношение, в котором люди онтологически равны и в котором они поэтому должны блюсти равенство: это есть их отношение к Богу. Все люди равны перед Богом, и притом в двояком отношении: поскольку Бог есть начало трансцендентное, абсолютное, совершенное, в противоположность несовершенству, бессилию всего тварного мира, постольку перед лицом Бога все люди суть тварные создания, существа, исполненные бессилия и греховности, сознающие свое ничтожество, свою противоположность Богу и удаленность от него. Из этого отношения вытекает не равенство прав и притязании, а равенство нищеты, недостоинства и смирения; никто не вправе считать себя выше других людей в этом онтологическом отношении, ибо все люди суть равные соучастники общей нужды и общей задачи совершенствования реального бытия. Принцип равенства выражается здесь в качестве иного аспекта начала солидарности, любви к ближнему, поскольку это начало рождается из смиренного сознания своего собственного недостоинства, своей удаленности от Бога.

С другой стороны, поскольку Бог есть вместе с тем начало, имманентное человеку, постольку каждый человек есть "образ и подобие" Божье, существо высшее, аристократическое по своему онтологическому происхождению и назначению. И в этом смысле все люди принципиально опять-таки равны между собой. Из этою отношения также вытекает не равенство прав и притязаний, а равенство достоинства и обязанностей, определенных достоинством, по принципу "положение обязывает". Такое законное, возвышающее и облагораживающее сознание равенства мы имеем во всякой аристократической корпорации - в дворянстве, где оно объединяет знатнейшего вельможу с самым захудалым дворянином, в офицерском обществе, где командующий и последний прапорщик объединены чувством взаимного уважения к достоинству друг друга, как участников общего дела управления армией.

Таким образом, равенство в истинном, онтологически обоснованном смысле есть не что иное как всеобщность служения. В истинной, онтологически адекватной общественной жизни все люди одинаково (хотя каждый на своем месте и со своим особым содержанием) призваны к свободному служению, никто не исключен из него, никто не является только объектом, а не субъектом общественною служения. И так как служение по самому существу своему обосновывает иерархизм, то равенство не противоречит здесь неравенству, не перекрещивается с ним, а, напротив, с ним согласуется и его пронизывает. Поэтому и демократия в ее истинном смысле есть не власть всех, а служение всех; поэтому и единственное первичное право каждого человека есть его право на соучастие в общем служении. Здесь отрывается связь правильно понятого начала равенства, как всеобщности служения, с началом свободы, которые по существу лишь два выражения одною и того же начала. Равенство есть всеобщая призванность к служению, служение же, в качестве нравственной активности, зиждется на свободе человека.

е/. Консерватизм и творчество в общественной жизни

В предшествующем изложении в качестве одной из существенных черт соборности называлось ее сверхвременность. В соборном единстве прошлое не исчезает, а продолжает жить и действовать в настоящем, и эта непрерывность, обоснованная в сверхвременности, обеспечивает устойчивость и жизненность общественного целого. Эта сверхвременность пронизывает своими силами живую изменчивость, временное течение общественной жизни. Сущность всякой жизни состоит в неразрывном единстве присутствующих в ней сверхвременности и временного течения, и потому это же единство определяет и существо общественной жизни, а консерватизм (традиция) и творчество являются ее основными началами.

В последних глубинах духовной жизни сверхвременность и временное течение живут и действуют в гармоническом, неразрывном единстве. В глубине соборной исторической жизни человечества совместно неустранимо соучаствуют и традиции, сохраняющие силы прошлого в настоящем и передающие их будущему, и творческая энергия духовной активности, устремленная к будущему и рождающая новое. Но в эмпирическом, наружном слое общественности эти два момента выступают обособленно и часто вступают в противоборство между собой. Если изнутри, в глубинном слое духовного бытия, они одинаково объемлют и пронизывают и коллективную, и индивидуальную человеческую жизнь, то вовне, в эмпирической оболочке общественной жизни, они как бы отлагаются по двум ее основным измерениям. Носителем традиции, начала устойчивости и непрерывности общественного бытия является общественное единство, общество, как целое. Носителем временной изменчивости, творческой активности становится отдельная личность в лице ее индивидуальной свободы. Силы прошлого, как они выражаются в сложившемся бытии, привычных нравах, нравственных воззрениях, в устойчивости правовых форм, политических и социальных отношений, как бы хранятся и взращиваются в лоне коллективного бытия, в единстве совместной жизни. Отдельная личность врастает в них с самого своего рождения, впитывает их в себя "с молоком матери", вдыхает их в атмосфере семьи и проч. Напротив, фермент новизны, творческая устремленность к будущему заложены в глубине индивидуального духа; все новое, определяющее общественную изменчивость, временное развитие общества, зачинается как бы из ничего в глубочайшем центре личности, который мы зовем ее свободой, и лишь постепенно оформившись в глубине индивидуального духа, в творческой личной инициативе, новое проникает в общественную среду и в ней утверждается.

Из онтологического единства начал консерватизма и творчества, которые в эмпирическом слое общественного бытия часто противоборствуют между собой, следует нормативное требование необходимости их постоянного примирения. Там, где принцип охранения старого, блюдения установившихся традиций начинает поглощать и подавлять свободу личной инициативы и творческого созидания, там начинает замирать сама первооснова общественности, ее онтологический субстрат - духовная жизнь. Ведь жизнь по своему существу есть неустанный поток становления, творческий прилив в эмпирию бытия новых сил и содержаний. С другой стороны, там, где принцип творческой инициативы не созревает спокойно в лоне давних традиций, не напоен их силами, он остается бессильным, лишенным начала подлинного творчества, которое всегда предполагает рождение из глубоких исконных недр бытия. Всякий радикальный отрыв от предания есть отрыв зачинающегося ростка от питающей его почвы. Здесь может оставаться видимость новизны, но чем больше эта жажда нового принимает характер не творческого положительного созидания, а чистого отрицания старого, тем более она духовно обращена в самом этом отрицании на старое и прикована к нему. Консерватизм, ставший реакцией, стремлением сохранить не жизнь, а безжизненные окостеневшие формы, по самому своему существу разрушителен; радикализм, ставший бунтарством, революцией, по самому существу своему реакционен, ибо, разрушая, не ведет жизнь вперед, а через ее ослабление отталкивает ее назад, на низший уровень.

Из этой общей взаимосвязанности двух начал следует, что охранение и свобода творческой инициативы суть не две разные задачи общественной политики, а лишь две стороны одной органической целостной задачи. Охранение должно быть направлено не на старое, как таковое, не на готовые, уже воплощенные формы и отношения, а на непрерывность и устойчивость самого творческого развития, самой жизненной активности; охранение же самих форм общественных отношений, быта, нравов имеет всегда лишь относительное значение, поскольку оно оправдано, как охранение адекватного, удобного своей привычностью и потому нестеснительного традиционного русла духовного потока.

С другой стороны, начало героической активности, создание нового должно быть пропитано заботой о сохранении жизненности и прочности самой духовной непрерывности общественного бытия, должно быть раскрытием, развитием, усовершенствованием старого. Истинная, онтологически обоснованная политика по самому существу своему всегда есть политика духовно свободного, не скованного предубеждениями и омертвевшими привычками консерватизма или - что то же самое - политика новаторства, черпающего свои творческие силы из благовейного уважения к живому содержанию прошлой, уже воплощенной духовной жизни.

ё/. Планомерность и спонтанность в общественной жизни

Выше отмечалось, что эмпирический слой жизни с одной стороны есть принудительная организация, а с другой - стихийное, непроизвольное взаимодействие отдельных индивидов и частей общества. Иначе говоря, общество с одной стороны созидается умышленно и планомерно, а с другой - складывается и вырастает само собой. Двойственность моментов рациональности и иррациональности или, точнее, планомерности и спонтанности составляет два необходимых начала общественного бытия.

Двуединство планомерности и спонтанности общественной жизни стоит в близкой связи с двуединством консерватизма и творчества, но не совпадает, а перекрещивается с ним. Если планомерное действование по самому существу своему носит характер строительства, созидания и, в этом смысле, творчества, то спонтанность в общественной жизни может быть и сохранением старого и творчеством нового.

Это двуединство стоит в теснейшей связи и с общими принципами солидарности и свободы. Планомерность общественного единства есть не что иное, как выражение общественной солидарности в сфере сознательной общественной воли, тогда как спонтанность общественного единства есть его осуществление в стихии свободы. Планомерность и спонтанность, как два принципа общественной жизни, получают конкретное выражение в двух формах - в государстве и в гражданском обществе.

Государство возникает позднее общества. Требуется особый творческий процесс, чтобы стихийное, органическое многоединство общества оформилось в государственное единство, выделило из себя орган, который мог бы осуществлять планомерное общественное строительство. Этот орган есть государственная власть, образующая основу того действительного общественного единства, которое мы называем государством. Властное водительство, как проводник планомерного строительства, становится основой государственного объединения. Но государство, как всякая организация, есть организация свободы, планомерное формирование свободного, спонтанного сотрудничества.

Поэтому государственность немыслима без своей естественной основы - гражданского общества, как последнее немыслимо без оформляющего его планомерного единства государственности. В отличие от государственного единства, то, что называется "гражданским обществом", есть общественное единство, спонтанно слагающееся из вольного сотрудничества, из свободного соглашения воль отдельных членов общества. Его юридическая форма есть договор, соглашение. Гражданское общество есть как бы молекулярная общественная связь, изнутри сцепляющая отдельные элементы в свободное и пластически-гибкое целое. Именно наличие этой молекулярной, спонтанно слагающейся связи между отдельными элементами общества, есть свидетельство их органического внутреннего единства. Она доказывает, что индивиды - не атомы, случайно сталкивающиеся между собой, а подлинные члены органического целого. Гражданское общество есть не внешнее средство для удовлетворения интересов отдельных людей, а необходимая форма служения, осуществления объективной правды через вольное взаимодействие отдельных элементов общественного целого [32, С. 243-433].

… … …

Все названные выше принципы в качестве должного присутствуют в общественной жизни. В государственных объединениях, являющихся частями общественного бытия как органического целого, они воплощаются по-разному, в различных формах, с различной степенью полноты и адекватности. При этом индивидуальные достижения в деле их осуществления в реальном бытии, вследствие взаимодействия индивидов и других элементов общественного целого, становятся достижением всего человечества. Чрезвычайно сложный процесс совершенствования общественной жизни, осуществляемый в ходе исторического развития, будет рассмотрен в следующей главе.