Тюменская одиссея одесского еврея

 

Борис Галязимов. «Проталина», 17 февраля 2000.

 

ПОСЛЕДНЕЕ время он не ходил – утюжил грубый, как наждак, тю­менский асфальт, может быть, еще одесского пошива штиблетами, ко­торые прямо-таки кричали, требуя отправить их в сундук старьевщика. Каждая сотня метров давалась ему с большим трудом. С собранного гармошкой сократовского лба лил обиль­ный пот, и дыхание было шумным, словно в груди работал насос с хляба­ющим поршнем. Невольно возникал вопрос, зачем человек столько энер­гии тратит на пустое место: асфальта в городе много, и штиблетами его при всем усердии не разгладишь.

Но виной всему были годы. А с го­дами притяжение Земли становится все сильнее и сильнее. И однажды на­ступает критический момент. Земля не выдерживает тяжести тела...

...Он умер в дороге. А если бы умер дома и – не дай Бог – в постели, то это обстоятельство поразило бы многих гораздо сильнее, чем сама его кончина. Он должен был умереть только в доро­ге, потому что в его крови было нечто цыганское, дарованное беспривязным ветром. Дома он появлялся как гость, но порой задерживался в нем лишь на сут­ки. Вроде бы для того, чтобы стены не забывали, что у них есть хозяин. И веч­ного странника знали тысячи людей на всем протяжении пути от Камчатки до Бреста и от Кушки до острова Белый.

Бывало, затащит тебя кочевая судьба в какой-нибудь заштатный, далекий от страны Сибири городок, а сосед по зачуханному гостиничному номеру лезет к тебе с вопросом: «Как там у вас Борода поживает?» И ты даже ничуть не удивляешься, а глав­ное, понимаешь, о ком идет речь.

У Евгения Шермана–Ананьева (а сказ как раз о нем) была борода–уникум. Огромная борода в мелких колечках кудрей, с годами сменив­шими черный окрас на белый. Он нес эту бороду, гордо выпятив и зи­мой оголенный утес груди. Нес, как единственную драгоценность, как реликвию, добытую в славном бою. К тому же вокруг этой бороды, как вокруг бороды доброго старого гно­ма, роилось несметное множество са­мых невероятных легенд. Собранные воедино, они могли бы стать увлека­тельным  чтивом.  Великий  балагур и поэт от Бога Анатолий Кукрский клятвенно меня уверял, что долгие годы принимал бороду Шермана за искусственную. Как, впрочем, счи­тал искусственной и его пышную шевелюру. И якобы однажды, когда Женя спал (а спать-почивать он мог не только в горизонтальном, но и вер­тикальном положении), поэт ухватил его за бороду – попытался буль­дожьим рывком отделить от купаю­щегося в неге лица. Однако знамени­тая борода осталась на месте, словно была посажена на универсальный клей, а ее хозяин так дико взвыл, что все сомнения разом отпали. Кро­ме всего прочего, неистощимый на выдумки Кукарский, для вящей убе­дительности сделав обмороженные глаза, вещал, что ему однажды дове­лось видеть, как из власяного урмана бороды прозаика выскочила поле­вая мышь! Поэт смотрел на скучную нашу действительность  сквозь  зеленоватое бутылочное стекло, и ему могло привидеться еще не такое. Но вот как описывал в своем очерке все ту же бороду вроде бы умеренно потребляющий москвич Валерий Поволяев: «Из нее то и дело выскакивали рыбьи кости, обломки спичек, иногда даже вываливались окурки. Дрему­чая  борода его,  как посмеивались друзья, состояла на сорок процентов из шерсти,  на тридцать процентов из синтетики, на пятнадцать – из проволоки и еще на пятнадцать – из посторонних   предметов...»   Этакий факир...

И все же, все же... Был случай, ког­да, казалось, сотряслась сама планета Земля. Некая дама, надо понимать, тюменская звезда, к которой Женя на короткий срок воспылал предзакатной любовью, шутки ради согласилась от­ветить ему теплой взаимностью, если он тотчас смахнет свое таежное безоб­разие. Слово было произнесено при немалом скоплении ушей. Женя тут же направил свои стопы в ванную комнату – и через какое-то время предстал пе­ред обескураженной дамой с тщательно выбритым подбородком. Слово надо было держать...

В МИРУ Женю Шермана–Ананьева называли Писателем. Однако не всяк книгоман мог ответить, а что же этакое эпохальное сотворил служи­тель пера. Те несколько до слезного тощеньких книжиц, которые ему вы­пало счастье издать («Остров нефтя­ных робинзонов», «Под стальным па­русом» и «Цвет тундры – голубой»), тянули разве лишь на звание вполне приличного    районного    газетчика. Сюжеты были  скучны,  как пасмурное сибирское утро, слово невкусное, сухое, сотню раз обкатанное. Штамп гонялся за штампом. И это не могло не вызвать удивления. Устным рассказчиком в условиях своего кухонного бедлама и на первой стадии подпи­тия Женя был неподражаемым. В его увеселительном  «репертуаре» были чудесные рассказы о путешествии на первом атомном ледоколе «Ленин» к мысу Харасавэй, о первом газовом фонтане,  оглушившем каждого от­дельно  взятого  россиянина надеж­дой на светлое будущее, и о пешей «прогулке» по «черновику железнодорожной   трассы Ивдель–Обь. Любой рассказ, а они сыпа­лись из него, как из хурджина, густо пересыпался солеными анекдотами, свежими байками и незаемными афо­ризмами. Казалось, возьми, браток, диктофон, наговори – и книга гото­ва! Но вроде бы пряталась в человеке боязнь того же диктофона. А за рабо­чим столом Женя мигом терял божью искру, сопел и потел, накрывшись на­кидкой табачного дыма. То был не ра­достный – рабский труд. Труд негра на плантации. На ненавистный лист ложились  две-три,  как сознавался автор, хреновенькие строчки. На сем муки творчества завершались. И по­тому-то ходила по матушке Тюмени о легендарном ее жителе рифмован­ная шутка:

Бородатый большевик

Без работы и без книг.

Однако слово «большевик» зате­салось сюда, скорее всего, для риф­мы. Большевиком от Жени не пахло, хотя он, конечно же, носил в кармане партийный   билет.   Но  краснокорая книжица для него была всего лишь пропуском в лакомые резервации. У большевиков,    насколько   известно, стальной характер, но нежный же­лудок. А вот вторая строчка шутки была, как говорится, в жилу. Впрочем, в свое время и в газете «Тюмень лите­ратурная» (еще в той, куда как более литературной) появился «весьма дру­жеский шарж». Из раздерганной коп­ны волос торчит хищно загнутый бак­лажан носа. Под рисунком – четыре строчки:

Страсть его –

командировки:

 Свердловск, Ямал и ЦДЛ.

Но в ожидании "обновки"

Его читатель поседел.

Как бы подводя жирную черту под этим перечнем колючек, один из пи­сателей пустил по ветру еще и такую шутку: "Маркс оставил марксизм, Ленин – ленинизм, а что после себя оставит Ананьев?..»

О Жене написано гораздо больше, чем он написал о других. Не удержа­лась, дрогнула и раньше срока забронзовевшая мэтрша Антонина Коптяева. В своей теперь уже реликтовой кни­жице «По следам Ермака» она удели­ла бродяге «с устрашающей бородой» почти страницу. А восхитила женское сердце вот какая история…

В те дни устоялись по-сибирс­ки ядреные – за тридцать градусов – холода. Земля издавала гулкие трески, и над синими снегами носи­ло неряшливые, как у песцов в пору линьки, хвосты морозного пара.

Несколько еще не потерявших за­водскую краску вездеходов, раскидав по сторонам снежные усы, рвались куда-то к Северу и сейчас подлетали к речке Эсс. В летнюю пору речка эта злая, беспощадная ко всему, что встает на ее пути, и скитальцы тайги припеча­тали ей вполне соответствующую вол­чьему характеру кличку –  Эсэсовка.

Ледовая крыша буйной, хотя и мел­коватой, речушки для зимнего времени оказалась не очень прочной и не вынес­ла тяжести второго вездехода. Взломав лед, он, точно рептилия, чуть ли не по самую макушку ушел в воду. Машину надо было спасать. Но, как ни возилась таежная братва с тросом, как ни пыта­лась набросить металлическую петлю на воинственно загнутый клык, ничего у нее ровным счетом не получалось.

И тогда на помощь неумехам при­шел Женя Шерман. Он –  Фигаро здесь, Фигаро там – к счастью гео­логов, следовал вместе с ними. Нико­го ни о чем не спрашивая, Писатель мигом предстал перед всякое видев­шими – но не такое! – геологами в том самом виде, в каком породила его одесская мать.

Огромный, пугающе волосатый, как снежный человек Йети, он спокой­но ухватил многометровый трос и полез в исторгающую ядовитый пар полы­нью. Кто-то из геологов потом с серь­езным видом живописал, что-де, когда Борода погрузился в кашу битого льда, вода в Эсэсовке закипела. Но дело было сделано. Удавка троса легла на уготованное ей место, и вскоре везде­ход обрел свободу, заговорил на своем железном языке. За свой подвиг воло­сатый попутчик запросил всего лишь стакан спирта. Надо было восстанав­ливать температурный режим крови.

Писатели о Жене, извините за тав­тологию, писали много. Однако куда как более писучими оказались стукачи. Совсем недавно стало известно, что на Шермана-Ананьева было собрано столько доносов, что они составили несколько... сотен листов! «Пронуме­рованная и прошнурованная, – по словам – огласившего сей факт пол­ковника – жизнь». Сколько же в ка­такомбах родного ведомства хранит­ся подобных «фолиантов»! Сколько взрослых и вроде бы серьезных людей потратили времени и средств на то, чтобы высветить душу каждого более-менее способного литератора! Стукач, вившийся вокруг Жени, был не только грамотным, но и, как говорится, поли­тически подкованным. Я его, кажется, знаю. На сей раз он доносил: «...по мнению Шермана, никакого социализ­ма в СССР нет, а понятие «социализм» осталось только в виде «фигового лис­тка» откровенной диктатуры. При та­ком положении умным людям ничего не остается, как только «думать одно, а говорить и писать другое». Но отсутс­твие гласности и открытой полемики неизбежно приведет общество к духов­ному застою, политической деградации и, в конечном счете, к гибели...» Женя был пророком. Ведь эти слова им были сказаны за пятнадцать лет до крушения красной империи.

В редакции газеты, когда я перенес через ее порог свою ногу, трудились большей частью бывшие фронтови­ки. То были люди, которых, казалось, боялся сам страх. Но никто из них не бил себя в клетку груди, оповещая не носившее гимнастерок тыловое со­общество, что он прошел огни и воды и прочие легендарные ужасы. И я толь­ко годы и годы спустя узнал, что Женя Шерман-Ананьев был не просто фрон­товиком, а фронтовиком с завидным стажем (ушел на битву семнадцати­летним пареньком), будучи конным разведчиком дивизии генерала Плиева, трижды ходил по тылам врага, трижды был ранен (последний раз под Варша­вой) и вернулся с полей брани ордено­носцем. Однако ни фронтовых наград, ни гражданских побрякушек на лацкан пиджака он никогда не цеплял. Закон­чив, как теперь говорят, в предельно сжатые сроки факультет журналис­тики, осчастливил своим появлением «Тюменскую правду».

СТРАННЫМ был человеком Женя. Очень даже странным. И живи он по всем статьям «правильно», наверняка сделал бы веселую карьеру, хотя и висела над ним многопудовой гирей пресловутая графа о национальной принадлежнос­ти. Мешала карьере чертовская жажда сомнительных подвигов. Мне верится, то был неуклюжий протест человека, чувствующего себя в родной стране из­гоем. Он и фамилию свою попытался заменить псевдонимом – Ананьев, что вызвало протест у другого Ананьева. Но, как выражался сам, в России бьют не по паспорту, а по морде.

Как-то, являясь дежурным по вы­пуску газеты, Женя написал некро­лог, в котором ведерными дозами оп­лакивал преждевременную кончину главного редактора. Утром «тюменка» наверняка бы явилась к жадному до свежих новостей читателю с очеред­ным скорбным известием. Но кто-то из крайне бдительных печатников ус­троил шум, подобный шуму одесского базара: «Как так умер? Я видел ре­дактора тридцать минут назад вполне живым и здоровым!» Шутка эта обер­нулась широкой оглаской и жесткими оргвыводами. Тогда и цэка цыкало и чека чикало.

Однако урок не пошел впрок. Вскоре Женя сделал попытку опуб­ликовать все в той же газете разгромный материал о нагрянувшем в го­род цирке зверей известной в стране и мире укротительницы тигров Ири­ны Бугримовой. Иноземные звери, как оповещал публику заботливый Женя, были настолько дохлыми, что их мог пнуть любой в цирк входящий и при этом не получить соответству­ющей сдачи. Весть о подготовленном материале проникла в горничные по­кои отважной укротительницы. И она – перья у нее проросли – сразу от­правилась не куда-то, а в строгий по тем временам орган – обком партии. Материал моментально «зарубили», так как гостья гнулась от тяжести и малых, и больших званий, вплоть до звания заслуженной артистки СССР.

Но Женя, если и не доводил ка­кое-то дело до конца, то потом воз­вращался к нему снова и снова с ма­ниакальной настойчивостью.

В тот же день, в день «похорон» материала, в вечно шумном коридоре редакции Борода нос к носу столк­нулся с фотокором районки Володей Маминым. Мамин, сибирский ува­лень, делал неплохие снимки, однако писал, будто курица лапой. Чтобы не доводить себя до изнеможения, он протянул Жене пачку еще тепленьких снимков, сделанных во время выступ­ления заторможенных зверей, и со скорбным видом попросил набросать к ним текстовку. Место-де в номере уже «забито», лишь требует бойко­го пера. К удивлению Мамина Женя с необычайной для него живостью ринулся выполнять заказ. На сей раз зарисовка получилась необычайно сахарной. Однако жирно выделенные так называемые шмуцы – начальные буквы пяти абзацев – прямо-таки кричали обратное: «Говно!»

Никогда еще районка не пережи­вала такого бума популярности. Из киосков ее вымело, словно град Тю­мень навестил тайфун. Но Женя уже успел взять командировку и испарить­ся. Друзья знали, что великий шутник отсиживается до лучших времен в ко­мариной епархии геологов.

Но были в тюменской жизни Жени и серьезные случаи...

Он стоял у истоков рождения мо­лодежной и потому ершистой газеты «Тюменский комсомолец». Возглав­лял же ее бывший воспитанник школы-интерната и тоже недавний фрон­товик, прошедший нелегкую дорогу от Сталинграда до Одера, орденоно­сец, да и вообще славной души чело­век Михаил Салтанов. Под стать ему были и другие сотрудники редакции. Достаточно упомянуть одного только бывшего артиллериста Павла Кодочигова, вернувшегося с полей бра­ни с тяжким ранением. Скрип его не совсем добротного протеза то и дело раздавался то в одном, то в другом углу редакции. Боль ран до каких-то пор глушили молодые силы.

В тот нелегкий для страны год «легкая кавалерия», созданная при редакции из пяти бесшабашных юн­коров, обнаружила во дворе киноте­атра «Темп» загадочный магазин. Был он без вывески. Перед тем, как в него войти, разодетые в звериные меха особы называли пароль. Выходили из магазина с полными сумками продук­тов. Возмущенные юнкоры писали: «В Тюмени не всегда можно приоб­рести сливочное масло, сгущенное молоко, белый хлеб. Трудящиеся города понимают, что в стране недо­статок продуктов, и мирятся с этим. Но не хотят мириться с подобным положением отдельные руководя­щие работники. Они обустроили для себя по улице Республики закрытый магазин...» Наивными были ребята-октябрята. Им было невдомек, что «отдельные» их старшие товарищи-коммунисты как раз и прокладывали себе дорогу к подобным благам и за эти блага будут сражаться до крова­вого конца. Пели ведь они на своих сборищах: «Мы наш, мы новый мир построим...» Мечтать о том, что пись­мо юнкоров появится в «молодежке», не приходилось. У обкома везде были глаза и уши.

И вот тогда-то материал о кормуш­ке для радетелей за народное счастье газетчики отправили в «Советскую Россию». Да еще и для солидности пришлепали к нему гербовую редак­торскую печать. Так корреспонден­ция «Магазин без вывески» однажды появилась на страницах центральной газеты. На местных партократов на какое-то время нашел столбняк. Они затаились, как почуявшие кота мыши. Ждали, видать, грозного звонка из Москвы. Но златоглавая была сама сплошь и рядом уставлена тайны магазинами. Пользуясь временным шоком, Салтанов с генеральской решительностью повелел перепечатать свой же материал – на сей раз они разместился на страницы до боли родного «Тюменского комсомольца».

После этого храброму человеку Салтанову оказали высокую милость – позволили подписать еще четыре номера газеты. А потом состоялось бюро обкома КПСС. О закрытом магазине даже не заикнулись. Говорили, в частности, об опубликованном на страницах газеты кинообозрении  «На экранах Тюмени», автором которого был Женя Ананьев. Вину его усмотрели в том, что он «непомерно» восхвалял зарубежные фильмы». Не за нос, так за хвост – было бы за что ухватиться.

Одним  словом,  крутили-вертели и,  наконец, за слабое руководство редакцией газеты строгая обкомовская рать решила отлучить Салтанова от работы. Местом его дальнейшего пребывания был определен Ханты-Мансийск,   куда   заранее   поступил звонок, чтобы строптивого газетчика «держали в крепкой узде». Предложили поискать свежее место работы ответственному   секретарю   газеты Васе   Снегиреву.   Отвесили  поклон редакции Павел Кодочигов и Женя Ананьев. Но так припекло, что последние двое на какое-то время вообще   покинули   пределы   области. Власть имущие мстили жестоко.

К ЖЕНЕ я иногда забегал – по предварительному  звонку,   конечно, – дабы восстановить порядок в душе, освободить мозги от наносного мусора. То была квартира человека, мир познаний которого не имел рубежей. От потолка до пола она была плотно, словно  с  помощью колена, набита книгами.   Книги   господствовали на кухне и в туалете. Можно было не oбращаться ни в одну библиотеку мира –   здесь, на месте, нетрудно было отловить любую справку, любой ответ. С хозяином квартиры-библиоте­ки можно было спокойно поговорить и о «психе» Босхе, и о психоаналитике Фрейде. Многих знаменитостей Женя знал лично. На скрипящих от непомерной тяжести полках стояли книги с дарственными автографами Риммы Казаковой и Константина Симонова, Юлии Друниной и Роберта Рождест­венского. Книгами Женя обычно за­пасался в командировках в глубинке, где можно было наткнуться на ред­кую диковинку. Женя ее «проглаты­вал» чуть ли не у прилавка. И хотя говорят, что человек за свою жизнь прочитывает до тридцати тысяч книг, я этой статистике не доверяю. Женя прочитал их раз в десять больше. Не зря же его называли ходячей энцик­лопедией.

Однажды в Москве мы с ним по чистой случайности оказались в одном фешенебельном гостиничном номе­ре. И когда я увидел целую тонну уже закупленного для транспортировки чтива, то без особых потуг понял, что быть мне в очередной раз грузчиком. Но за свою не очень складную жизнь я успел заиметь один горб, а нажи­вать второй не потягивало. И пото­му-то в удобный момент я тихо-мир­но выписался из гостиницы и «лег на крыло». Женя потом, загнав вприщур свой выпуклый одесский глаз, дол­го бил облезлым носком штиблета по замусоренному полу. И весь его вид выражал едкий укор: «Эк, как ты ловко от меня увернулся!..» Но обида в нем сидела недолго.

Как все гениальные люди, Женя был необычайно рассеян. Как-то под Новый год пошел он в ванную, открыл кран с горячей водой. Решил слег­ка омолодиться. Но кран лишь просморкался, как все домоуправление разом, и замолк. А тут вдруг раздался телефонный звонок. Звонила какая-то свежая зазноба. Звала в гости, на «рюмку чая». Одна не могла поднять. Женя молниеносно собрался. И про­валился на сутки.

А между тем водопроводный кран проявил социалистическую сознатель­ность. Комнаты быстро наполнило на­стоящим банным паром. Обои пошли красивыми волдырями. И книги стали стремительно разбухать. Как не разорва­ло квартиру, наверное, знает Бог...

Его трехкомнатная (в центре Тю­мени!) квартира была набита не толь­ко книгами, но и разными, только для самого Жени имеющими смысл, без­делушками. Как и вторая (убежище на всякий случай!) квартира в Свердловске. На тюменской кухне, например, висели вызывающие улыбку часы. Часовой механизм был встроен в мя­тую со следами гари и яичного желтка сковородку. На столе высился зелено­го отлива штоф с оригинальной типог­рафской этикеткой «Шерман-бренди». В нем находился обыкновенный огуречный рассол, по менделеевской формуле соединенный с жестоким спиртом. Тут же на свободном кли­нышке стола можно было «сгонять партейку в шахматишки». Тогда Тю­мень была охвачена настоящей шах­матной эпидемией. В шахматы играли и дома, и под «грибками» во дворах, и в расцвеченном огнями горсаду. Лично мне до Ласкера было, конечно, далеко. И все-таки я участвовал в зо­нальных соревнованиях. Однако скло­нить Женю к выбросу белого флага удавалось крайне редко. Но когда он все-таки проигрывал, то погружался в мучительный процесс – долго что-то жевал в зарослях библейской боро­ды, напрягал крепкий лоб, наверняка пытаясь угадать, с какого хода потя­нулась цепочка неудач. Как будто это могло что-то исправить.

А вообще Женя мне чем-то на­поминал омского литератора Антона Сорокина, написавшего сто так нигде и не увидевших свет пьес, но неждан­но-негаданно объявившего свою пер­сону «королем всех писателей», даже кандидатом на премию Нобеля, и ус­тановившего самому себе кромешной ночью памятник в сквере железнодо­рожного вокзала. Кто за тебя побес­покоится, если не ты сам?

У Жени в горней комнате, конеч­но же, в красном ее углу, высился массивный, кажется, из гипса бюст. Он настолько был похож на живую модель, что потягивало немедлен­но вступить с ним в академическую беседу. В другом углу квартировал портрет, выполненный маслом. Были еще крупные листы ватмана с каран­дашными набросками знаменитого шермановского профиля – профиля перуджийского грифона. Женя торо­пился облегчить хлопоты благодар­ных потомков...

ПРИРОДЕ нашей неведомо та­кое понятие, как время. Его выдумали люди. Чтобы не заблудиться в коротких сумерках или хотя бы умозрительно представить, когда человеку все та же природа вместо передних ног даровала руки. Но, удивительное дело, я слышу его холодный, точно фольга на ветру, шелест – слышу, как оно скатыва­ется в немую тьму, в невозвратность. Как раз туда по установленному неким бездушным распорядителем графику отбыли многие мои друзья. Освобож­денные ими места заняла безликая, хотя и талантливая по части приспо­собленчества серость. И в тяжкую минуту не так-то легко отыскать лека­ря, который бы восстановил отрадное равновесие души.

Мне тяжко. Забывая, какой по звездному миру шествует час, я на­бираю знакомый телефонный номер. Среди нас, работающих в ночное вре­мя «сов», подобные поступки вполне допустимы. Однако в трубке раздает­ся сухой, даже где-то подбитый без­душной ржавчиной голос. И я вдруг спохватываюсь. Что делаю-то? Жени же давно нет! И, не обронив ни слова, отправляю кривую, как вопрос, труб­ку на уготованное для нее место.