Вопрос 2. Философия стоицизма

а) логика

Сто́ики —представители Стои — философской школы эпохи эллинизма, одной из крупных школ в истории лингви­сти­че­ских учений. Основателем школы считается Зенон из Китиона на Кипре (около 336—264 до н. э.). Его учителя принадлежали к древнегреческим философским школам: киников, мегарской, платоновской Академии. Не удовлетворённый во многом этими учениями, стремив­ший­ся к цельному догматическому миросозерцанию, Зенон основал собственную школу в «узорчатом портике» (греч. στοά — портик), от которого она и получила своё название. Помимо Зенона, корифеями Стои в области изучения языка были Хрисипп (около 281—209 до н. э.), Диоген Вавилонский (около 240—150 до н. э.) и другие.

Произведения стоиков дошли до нас во фрагментах, цитатах и поздних изложениях. Основные источники взглядов стоиков на язык, его природу и принципы исследования: труд греческого писателя 3 в. н. э. Диогена Лаэртского «Жизнь и учения знаменитых философов», трактат Варрона «О латинском языке» (1 в. до н. э.), трактат христианского богослова Блаженного Августина «О диалектике», сочинения Секста Эмпирика (конец 2 — начало 3 вв.), Аммония и др. По этим изложениям не всегда возможно определить, кому из стоиков принадлежат те или иные идеи в области языка, так как в источниках говорится, как правило, о стоиках вообще. Такой подход к трудам стоиков, сложившийся ещё в античности, говорит о близости их взглядов.

Стоики создали целостную систему знаний о слове в широком смысле, т. е. о речи и разуме (мысли) в единстве, о слове как логосе. Их учение о языке опирается на общую философскую концепцию, согласно которой философия в целом отражает в словесно оформленных дисци­пли­нах единую разумную силу мира — логос, в котором нераздельно слиты активная и пассивная, материальная и духовная стороны бытия. Это одновременно и физическая субстанция, и уни­вер­саль­ный логос, разумное одушевление природы. Для постижения логоса необходимы три состав­ные части знания: логика, физика и этика. Термин «логика» впервые введен стоиками как назва­ние учения о внутреннем и внешнем слове-логосе, т. е. о мысли и о словесной её форме.

Логика подразделялась на диалектику и риторику, которые понимались соответственно как «наука о правильном рассуждении» и «наука об умении говорить красиво». В основе разработки диалектики лежало представление о знаковом характере слова-логоса, о необходимости различать «обозначающее» и «обозначаемое». Между этими понятиями трудно провести чёткую границу: так, учение о частях речи, т. е. формы и средства, они относили к области «обозначающего», а учение о грамматических категориях рассматривали как учение об «обозначаемом», т. е. о том, что мыслится относительно реальных форм речи. Приоритет в разработке теории «обозначаемого» и «обозначающего» позволяет говорить о стоиках как об основателях семиотической теории языка и возводить понятие языкового знака именно к ним.

Стоики исследовали проблемы общей философии языка, его грамматического строя, принци­пы описа­ния языка (понятие «аномалии» и его применение к описанию фактов языка) и пробле­мы этимологии слов.

Вопросы общей философии языка разрабатывались с разных сторон, из которых наибольший интерес для современной науки представляет учение об «обозначаемом», «высказываемом». В изложении Секста Эмпирика это положение стоицизма трактуется так: «Стоики утвержда­ют, что три [вещи] между собой сопряжены — обозначаемое, обозначающее и объект. Из них обозначающее есть звук... Две вещи телесны, именно звук и объект, одна — бестелесна, именно обозначаемая вещь, и это есть высказываемое, которое бывает истинным и ложным». «Обозначаемое», или «высказываемое», является собственно языковым феноменом; оно существует лишь в языке и через него осуществляет связь между миром мысли и миром «вещей».

Развивая учение об «обозначающем», стоики полагали, что наиболее важным аспектом развёр­ты­ва­ния этой стороны логоса в языке является не собственно языковая материя, а её оформленность в ряде различных компонентных ипостасей — частей речи. Традиционно стоики (Хрисипп) выделяли пять частей речи (имя собственное, имя нарицательное, глагол, союз и член), позже к ним стали добавлять наречие. Слова распределялись по частям речи на основе их наиболее общих семантических и синтаксических признаков, морфологические характеристики либо вообще не принимались во внимание, либо рассматривались как второстепенные. Например: «Нарицание — часть речи, обозначающая общее качество, например человек, конь»; «Глагол — часть речи, обозначающая несоставной предикат» и т. д. (Диоген Вавилонский). Общие семантические и синтаксические признаки частей речи рассматривались как уни­вер­саль­ные формы развертывания логоса в языке, осуществляемые параллельно со звуковым (или любым другим субстанциональным воплощением), без которых звук перестает быть собственно языковым явлением.

Стоики положили начало учению о ряде грамматических категорий имени и глагола (хотя термина «грамматическая категория», или «акциденция», у них не было). Учения о некоторых грамматических категориях (в частности, о падеже) практически без изменений включались в более поздние грамматические сочинения и вошли в европейскую грамматическую традицию (см. Европейская языковедческая традиция).

Употребление термина «падеж», заимствованное стоиками у Аристотеля, получило у них более широкое и близкое к современному толкование. Под падежом стоики понимали любую форму имени (в отличие от Аристотеля, у которого падеж означает лишь «косвенные» формы слова, отклоняющиеся в речи от его исходной формы). Стоики выделяли 5 падежей (так как изучали это явление лишь применительно к древнегреческому языку): «прямой», или «именительный», падеж, «родительный», «дательный», «винительный» и позднее — «звательный». Происхождение названий этих падежей остаётся предметом дискуссий. Эти названия были скалькированы римскими грамматиками, и, в свою очередь, явились источниками ка́лек и непосредственных заимствований для европейских грамматик средних веков и нового времени. Падеж трактовался стоиками как категория «обозначаемого», т. е. преимущественно с семантических позиций, что, вероятно, и дало возможность применения этого понятия к описанию различных языков, даже тех, которые лишены падежа в узкоформальном смысле.

Разработанное стоиками учение о временах глагола позволило им выделить основные временные значения и формы древнегреческого глагола. Поскольку они изучали главным обра­зом семантику глагольных времён, их учение обладало предпосылками широкой применимости к описанию других языков, что позволило перенести теорию глагольных времен в практику описания латинского языка. Частично скалькированная, частично непосредственно заимство­ван­ная римскими грамматиками у стоиков, система терминов для описания времён вошла в евро­пей­скую грамматическую традицию (например, «определённые» и «неопределённые» времена, аорист, «настоящее продолжающееся» время, или praesens, и др.; см. Время глагольное).

Стоики являются родоначальниками европейской синтаксической традиции (термин «синтаксис» был впервые введён ими). В пределах общего учения о логосе синтаксические единицы рассма­три­ва­ют­ся в первую очередь с точки зрения логической и риторической. Подробно разработаны различные классификации предложений-суждений. Основными являются классификации по типам предикатов, а также по смыслу и цели высказывания. Сам термин «сказуемое», или «предикат», появился в смысле, близком к современному, именно у стоиков, последовательно различавших «глагол» как часть речи и «предикат» как синтаксическую категорию. В стоицизме была разра­бо­та­на теория сложного предложения, также вошедшая (вместе с терминологией) в европейскую теорию и практику описания языка.

Будучи сторонниками теории о «природной» связи между словом и обозначаемым им предметом, стоики уделяли большое внимание этимологическим разысканиям, но их этимологии в большинстве случаев умозрительны и ложны.

Учение стоиков о языке оказало значительное влияние на формирование александрийской школы и на древнеримские штудии в области языка. Выдвинув понятие аномалии в качестве принципа строения языка, стоики способствовали разработке проблем системных и несистемных факторов в строении языка, выступавших в истории языкознания в виде «спора об аналогии и аномалии», дискуссии о соотношении «разума и обихода» в языке и его описаниях (17—18 вв.).

б) онтология

Онтология стоиков. Стоики синтезируют в своей онтологии идеи Гераклита и Аристотеля. Есть материальный мир, сущие которого представляют из себя единство материи и формы. Формы суть одновременно логосы сущих, несущие в себе закон роста-развития сущего. Стоики называют такие логосы «сперматическими» – разумными семенами вещей. Одновременно каждый логос есть огонь - начало активности вещи. Все логосы образуют иерархию, на вершине которой находится высший мировой закон-рок, правящий миром. Ничто не может выйти из-под его власти. В личностях стоических мудрецов воплощают себя логосы-разумы, бессмертные по своей природе. В целом, мир стоиков «телесен» - все вещи представляют из себя живые растущие тела, в которых неразделимо слиты в живую плоть материальное и идеальное начало. Это некоторая «космическая биомасса» - живая, теплая и полная семян-логосов, которые местами спят в ней, местами активно прорастают вещами, гармонией, личностями и разумом.

Онтология стоиков носит

несомненный телеологический оттенок. Необходимо протекающие в мире события

оказываются одновременно осуществлением разумной цели. В этом смысле

разумная жизнь является принципом не только человеческой природы, но и

природы в целом.

Разум - природная характеристика индивида, свидетельствующая о его причастности космосу и о его родстве с божественной сущностью космоса.

Однако от природы разум существует лишь как возможность, некий задаток.

Говоря иначе, сама подлинная природа человека, потребности которой

образуют содержание счастливой жизни, существует в форме возможности.

Поэтому разумная жизнь выступает одновременно как требование - направление

и цель совершенствования человеческой личности. В превращении животного в

разумное существо и состоит высший нравственный смысл человеческой жизни.

Добродетельность, человеческое совершенство и состоят в том, чтобы развить

свой разум до состояния, когда он полностью выявляет сходство с

космическим разумом. Таким образом, жить в согласии с природой, жить

разумно и жить добродетельно - это одно и то же. По мнению Зенона, "сама

природа ведет нас к добродетели" (35, 273).

Самое существенное положение этики стоицизма Диоген Лаэртский

формулирует следующим образом: "Все сущее они считают или благом, или

злом, или ни тем ни другим.

Блага - это добродетели: разумение, справедливость, мужество,

здравомыслие и прочее. Зло - это противоположное:

неразумие, несправедливость и прочее. Ни то ни другое - это все, что не

приносит ни пользы, ни вреда, например жизнь, здоровье, наслаждение,

красота, сила, богатство, слаза, знатность, равно как и их

противоположности: смерть, болезни, мучение, уродство, бессилие, бедность,

бесславие, безроцность и тому подобное" (35, 277). Благо или добро, с

точки зрения стоиков, тождественно добродетелям и всему тому, что

сопряжено с добродетелями (добродетельный поступок, добродетельный

человек): "...прекрасна добродетель и все причастное добродетели..." (35,

276 - 277). Соответственно зло сводится к порокам, порочным поступкам и

людям.

в) этика

Этика стоиков, как мы видели, исходит из мысли о неотвратимости всего

того, что происходит. Но при этом она оказывается преисполненной

необычайной внутренней энергии, высокого оптимизма. Она учит безропотно

принимать все, даже самые, казалось бы, неразумные, удары судьбы.

Но в ней нет ничего, что можно назвать смирением и что вызывает жалость

к человеку. Более того, именно эта покорность судьбе как бы наполняет

стоика какой-то особой гордостью. Чтобы понять эту особенность этики

стоицизма, мы должны вспомнить еще одно важное положение стоической

философии - идею о разумности, благости космоса, о том, что в природе

господствует "верный разум, всепроникающий и тождественный с Зевсом,

направителем и распорядителем всего сущего" (35, 273). Поэтому

добродетель, совпадающая в человеке с разумом, связывает индивида с

разумом космоса, с благостным смыслом бытия вообще.

Она возвышает всеобщего человека над конкретным человеком, гражданина

космоса - над эмпирическим индивидом с его телом, семьей, родиной и т. д.

В добродетельном человеке, что бы с ним непосредственно ни стряслось, "все

совершается согласно с божеством каждого и служит воле всеобщего

распорядителя" (там же). Отсюда - его внутренняя сила и стойкость.

Для этики стоиков характерен космополитический взгляд на человека,

который свидетельствовал о значительном прогрессе морали. Космополитизм

стоиков сочетался с проповедью обязанностей перед собственным народом и

государством. Они провозглашают необходимость ставить общее благо выше

личного, активно участвовать в общественных делах. Они выступают против

сострадания, жалости, злобы как факторов, ограничивающих практическую

деятельность.

Их этика - этика сурового долга. "...Послабление, жалость и

уступчивость суть ничтожества души..." (35, 283). Стоики дали такое

объяснение морали, которое теоретически санкционирует полный разрыв между

абстрактными всечеловеческими нормами и фактическими нравами,

складывающимися в процессе реальной жизнедеятельности. Стоическая

добродетель является поэтому формальной и абсолютной, она не знает

степеней; между добродетелью и пороком нет переходов. Нельзя быть более

добродетельным или менее добродетельным. Выбор, перед которым находится

человек, имеет иную природу: или добродетель, или порок. Ибо можно

отстоять от цели на сто стадий или на одну стадию, но и в том и в другом

случае цель не достигнута. "...Как палка бывает или прямая, или кривая,

так и поступок - или справедлив, или несправедлив..." (35, 284).

Изъяв мораль из эмпирического бытия, стоики вместе с тем приписывают ей

неограниченную власть над человеком. С их точки зрения, добродетель в

полном и буквальном смысле слова является делом выбора. Возможности морали

не ограничены ничем, кроме самой морали. Поэтому стоики рассуждают не о

том, что надо сделать, чтобы стать добродетельным, а о том, как действовал

бы добродетельный человек. Отсюда - огромная роль понятия мудреца в

стоической этике.

Мудрец является воплощенным идеалом, самой нравственной реальностью в

ее стоическом понимании. Мудрец оказывается средоточием всех добродетелей.

Он бесстрастен, искренен, лишен притворства, не делает ничего не

совместимого с долгом, никогда не печалится, что бы ни случилось, не

теряет радостного расположения духа, ничему не удивляется. Он по природе

общителен и деятелен, строг, лишен снисходительности, жалости,

уступчивости, все принимает спокойно, безразличный к обстоятельствам

жизни, он ставит себя также выше всех принятых норм и ограничений, в

случае нужды "будет даже есть человеческое мясо..." (35, 282).

Один лишь мудрец обладает свободой, ибо "свобода есть возможность

самостоятельного действия..." (там же). В этом смысле он является

подлинным царем. Мудрец, и только он, живет в согласии с природой, по

законам разума. А разум говорит ему, что все в мире фатально

предопределено и потому мир, собственную судьбу надо воспринимать с

покорностью.

Поэтому "мудрецам принадлежит все на свете" (35, 283). Если будет

рушиться мир, мудрец бестрепетно погибнет под его развалинами. Мудрец

стоиков приходит к тому же результату, что и мудрец Эпикура, - к

безмятежности согласного с собой духа, полной самостоятельности и

независимости добродетели от всего внешнего, к смирению и апатии Только у

Эпикура такое состояние является результатом бегства от мира, а у стоиков

- следствием безусловной покорности ему.

В идеале стоиков есть, однако, одна особенность, которую никак нельзя

назвать его преимуществом. Он по существу антиевдемонистичен. Они не

признают никакого другого счастья, кроме добродетели, стойкости духа:

"Добродетели довольно, чтобы быть счастливым..." (35, 284). Мораль

оказывается силой, стоящей над человеческой личностью и подчиняющей ее

себе. Более того, добродетель как принцип может потребовать в качестве

жертвы самого индивида. Стоики считают, что и эту жертву мудрец должен

приносить с радостью. Возвысив добродетель в ранг единственного истинного

блага, противопоставив его живому человеку с его эмпирическими

стремлениями и интересами, создав суровую этику долга, стоики объективно

зафиксировали тот факт, что в классово антагонистическом обществе мораль

подавляет личность.

Стоики, правда в неадекватной форме, отобразили еще одну исторически

становящуюся черту морали эксплуататорских классов - иллюзорность

провозглашаемых ими целей.

Мудрец стоиков наделен такими чертами, столь совершенен, что возникает

законное сомнение, в силах ли человеческих вообще стать мудрецом. Стоики

это сами ясно понимают, они называют мудрецов богоподобными. Их появление

- крайняя редкость. Хрисипп, например, говорит, что всего существовало два

мудреца, имея в виду, видимо, Сократа и Зенона. Тем самым признается

практическая неосуществимость нравственного идеала. Он оказывается

журавлем в небе.

Нормативный идеал стоицизма явился одной из устойчивых, заметных

тенденций домарксистской этики. Он представляет собой модель поведения в

условиях, когда человек потерял власть над обстоятельствами своей жизни,

втянут в неуправляемую и чреватую катастрофами социальную стихию,

находится в чуждой, враждебной, непонятной среде.

Стоики пытаются ответить на вопрос, что делать человеку, когда он

ничего не может сделать, как ему сохранить себя, свою внутреннюю ценность,

когда все кругом ломается и рушится. И ответ этот гласит: покориться

судьбе, противопоставив ей стойкость, непоколебимость духа, возвысить силу

внутреннего человека над слабостью внешнего, не идентифицировать свою

нравственную сущность с событийной, предметной стороной бытия, а,

напротив, изъять ее из сферы необходимости, замкнуть в себе, не связывать

счастье ни с чем, кроме добродетели, добровольно и невозмутимо принимать

любой, даже самый неожиданный, оборот жизненных ситуаций. Если человек,

полагали стоики, ничего не может сделать с судьбой, то и судьба не может

ничего сделать с его нравственной сущностью - не может подчинить себе,

сломать, растоптать. В человеке всегда достаточно силы, чтобы гордо и с

достоинством нести свою участь, а если того будет требовать добродетель,

то бестрепетно уйти из жизни. Стоическая программа является одной из

возможных (а для определенных социальных слоев - и наиболее оптимальных)

линий поведения в условиях глубоких общественных кризисов и крайних

степеней социального отчуждения. Признавая исторически обусловленный и

апологетический по отношению к социальной стихии классово

антагонистических обществ характер нормативной модели стоицизма, все же

следует признать, что она содержит разумный нравственный совет человеку,

оказавшемуся перед лицом непоправимой жизненной трагедии.

Таково основное содержание этики стоицизма в том виде, в каком она

разрабатывалась старшими стоиками - основателем школы Зеноном из Китиона

(ок. 333 - 262 до н. э.), его последователями Клеанфом (330 - ок. 232 до

н. э.), Хрисиппом (281/277-208/205 до н. э.) и др. В ходе общей эволюции

стоической философии существенные изменения претерпевает и ее этика; более

того, именно этика в значительной степени определяет саму эту эволюцию.

Рассмотрим, что нового в понимание морали внесли представители среднего и

позднего стоицизма.

В творчестве Панеция (ок. 185 - 110/9 до н. э.) и Посидония (ок. 132 -