239). "Свернись в себя самого", - призывает Марк Аврелий (50, 38).

В-четвертых, в позднем стоицизме значительно усиливается

моралистическое начало, моралистическое восприятие мира в целом, а идея

ухода от земных дел в нравственное самосовершенствование становится одной

из самых основных. Для Зенона и его учеников мораль представляла собой

некую плоскость, параллельную реальному жизненному процессу и не

пересекающуюся с ней. Событийная сторона человеческого бытия

развертывается однозначно и находится вне моральных оценок. Древнего

стоика не может ничто смутить или возмутить в мире, на то он и стоик. У

римских стоиков мораль уже пересекается с миром, погружается в него; они

не остаются безропотными перед лицом судьбы, а, напротив, воспринимают

действительность сугубо моралистически, возмущаясь и негодуя. "Люди

повсюду ищут наслаждений, - пишет Сенека, - каждый порок бьет через край.

Жажда роскоши скатывается к алчности; честность в забвении; что сулит

приятную награду, того не стыдятся. Человека - предмет для другого

человека священный - убивают ради потехи и забавы; тот, кого преступно

было учить получать и наносить раны, выводится на арену голый и

безоружный: чтобы развлечь зрителей, с него требуется только умереть" (65,

235).

Мораль, с точки зрения Сенеки и других поздних стоиков, совпадает с

милосердием, человеколюбием, состраданием, жалостью, благоговейным

отношение?,! к другим людям, в том числе рабам. "Они рабы? Нет, люди. Они

рабы?

Нет, твои соседи по дому. Они рабы? Нет, твои смиренные друзья. Они

рабы ? Нет, твои товарищи по рабству, если вспомнишь, что и над тобой, и

над ними одинакова власть фортуны" (65, 77). "Но вот другой вопрос - как

обращаться с людьми? Что нам делать? Какие давать наставленья? Чтобы

щадили человеческую кровь? Какая это малость - не вредить тем, кому должно

приносить пользу! Великая, конечно, слава для человека - быть милосердным

к другому человеку! Поучать ли нам, что тонущему надо протянуть руку,

заблудившемуся - указать дорогу, с голодным - поделиться хлебом? Когда я

кончу перечислять все, что следует делать и чего избегать? Ведь я могу

преподать одно короткое правило о том, в чем человеческий долг: "Все, что

ты видишь, в чем заключено и божественное и человеческое, - едино: мы -

только члены огромного тела. Природа... вложила в нас взаимную любовь,

сделала нас общительными, она установила, что правильно и справедливо, и

по ее установлению несчастнее приносящий зло, чем претерпевающий, по ее

велению должна быть протянута рука помощи"" (65, 237-238).

Но как возможна любовь к человеку, если реальные - экономические,

политические и другие - отношения между индивидами основаны на вражде и

ненависти ? Верный своему моралистическому настрою, Сенека отступает от

интеллектуализма стоической этики и говорит об ощущении добра, которое

сохраняется даже у крайне порочных индивидов, о чувстве совести как

недремлющем и самом строгом судье человеческой личности; он придает

огромное значение воле к добру, полагая, что "желание стать добродетельным

- полпути к добродетели" (65, 62). Выходит, что мораль - это не только

внутреннее отношение к реальности в целом, но и некий кусок самой

реальности, особое, к тому же самое сокровенное, свойство человеческой

природы. Отсюда делается вывод о необходимости укреплять и развивать это

свойство, противопоставлять его силу силе других - житейских,

прагматических - мотивов, о необходимости нравственного

самосовершенствования личности. Человек может и должен укреплять себя в

добродетели, развивать свои нравственные возможности, и сделать это он

может только сам, обращаясь к самому себе, укрепляя свое нравственное

чувство и сознавая тщетность, пустоту, никчемность всех земных

пристрастий. Как достигнуть высшего блага, задается вопросом Сенека. И

отвечает: "Не через Ленинский или Греческий хребет, не через пустыни

Кандавии; не нужно будет объезжать ни Сирты, ни Сциллу с Харибдой, - хоть

все это ты и проделал ради жалкой прокураторской должности... Не деньги

сделают тебя равным богу: у бога ничего нет; не сделает и претекста: бог

наг; не сделает ни молва, ни уменье показать себя, ни имя, известное всему

народу: бог никому не ведом, многие думают о нем дурно - и безнаказанно;

не сделает толпа рабов, таскающих твои носилки по всем дорогам в городе и

на чужбине: величайший и могущественнейший бог сам всем движет. Не сделает

тебя блаженным ни сила, ни красота: и то и другое уступает старости. Нужно

искать нечто такое, что не подпадает день ото дня все больше под власть,

не знающую препятствий. Что же это? Душа, но душа непреклонная,

благородная, высокая. Можно ли назвать ее иначе как богом, нашедшим приют

в теле человека?" (65, 59).

Конечно, можно сказать, как это делает Гегель и многие другие историки

философии, что, перекочевав на римскую почву, стоицизм теряет

теоретическую строгость и нравственную энергию. Но эта эволюция, на наш

взгляд, была глубоко закономерной. Если на первом этапе стоицизм создал

теоретическую конструкцию, объясняющую противопоставленность абстрактной

морали действительным нравам, то на поздней стадии он выявляет ту меру

действенности, которой обладает эта абстрактная мораль. Она, абстрактная,

эмансипировавшаяся от мира мораль, оказывается действенной в форме

морализирования - такой жизненной позиции и такого мироощущения, которые,

с одной стороны, отвергают безнравственную действительность, а с другой -

примиряют с ней, переводят общественную активность в план индивидуального,

религиозно окрашенного самосовершенствования.