180 Н. Э.), интересуются главным образом вопросами морали и остаются

равнодушными к физике и логике. Они возвращаются в этике к первоначальной

стоической версии, но с существенными и весьма многозначительными

изменениями. В этой связи можно указать по крайней мере на четыре момента.

Во-первых, согласно сочинениям поздних стоиков, ведущими чертами в

человеке являются не гордость, достоинство, уверенность и внутренняя

непоколебимость, а скорее слабость, ощущение ничтожности, растерянность,

надломленность под ударами судьбы. Философы, как и раньше, призывают

покориться судьбе. Но они покоряются ей не с тем величественным вызовом,

который позволяет, например, в случае необходимости играючи расставаться с

жизнью, а плача и сокрушаясь. Хотя в их сочинениях идея абсолютно доброго,

разумного, божественного начала в мире сохраняется, она не имеет уже

прежней нормативной действенности. Иррациональность, жестокость,

порочность непосредственных проявлений бытия в моральном плане в отличие

от ранних стоиков уже не понимаются как выражение разумности, благости

космоса в целом. У позднего стоика нет уверенности, что разрушение его

дома укрепляет здание вселенной.

Пессимистические мотивы у Эпиктета выражены сильнее, чем у Сенеки, и

достигают особенно впечатляющей силы в устах философствующего императора

Марка Аврелия:

"...река - все телесное, слепота и сон - все душевное; жизнь - война,

пребывание на чужбине, а воспоминание - то же, что забвение. Что может

сопутствовать нам? Одно и единственное - философия. Она в том, чтобы

беречь от глумления и от ран живущего внутри гения, того, который...

принимает, что случается или уделено... ожидает смерти в кротости..."

(50, 12); "Постоянно помышляй о самых разных людях самых разных занятий и

самых разных народов, что они умерли... О них обо всех помышляй, что давно

уж лежат. А что им в этом плохого?" (50, 35).

Во-вторых, поздние стоики не только плачут, они еще молятся. Они

обращают взоры на небеса, ищут спасения свыше, предаются религиозным

переживаниям. У римских стоиков нет еще идеи грехопадения, радикальной

испорченности человека. Они остаются античными мыслителями в том смысле,

что связывают добродетель в целом с разумной сущностью человека и признают

нравственную суверенность личности. Но в этих пределах они в максимальной

степени вводят мотивы смирения, искупления, спасения, подготавливая тем

самым почву для христианского переворота в этике.

Если бы люди, говорит Эпиктет, могли усвоить мысль, "что бог - отец и

людей и богов, то я думаю, что в их мыслях о себе не было бы ничего

неблагородного и низкого" (80, 1975, № 2, 216). Один из важнейших его

этических императивов состоит в том, чтобы воспевать бога, "славословить и

перечислять его милости" (80, 1975, № 2, 234). И совсем по-христиански

звучит Эпиктетово обращение к богу: "Ты хочешь, чтобы я еще существовал? Я

буду существовать как человек свободный, как человек благородный, как

захотел ты. Ты ведь создал меня неподвластным помехам во всем моем. Но

больше я тебе не нужен? Да будет тебе во благо!" (80, 1976, № 1, 244).

Единственную надежду человека он видит в том, чтобы ввериться богу, чтобы

"то, что бог хочет" человек и "сам... хотел, и чего бог не хочет, этого и

сам он не хотел"

(80, 1976, № 2, 204).

В-третьих, в позднестоической этике усиливаются индивидуалистические

мотивы. В теоретическом плане идея вселенской, космополитической общины

сохраняется, но в отличие от ранних стоиков она в нормативной части

дополняется не требованиями долга, а призывами к самоизоляции от порочного

мира. "Печаль другого - это чужое..." - говорит Эпиктет (80, 1976, № 1,