668). А. Ф. Лосев правильно подчеркивает, что Панеций дает расчлененное

представление о нравственном долге. И действительно, в этике Панеция

большое внимание уделяется учению об обязанностях. Представление об этом

учении можно получить по сочинениям его ученика Цицерона, в частности по

трактату "О дружбе (Лелий)", где широко используются сочинения Панеция

(см. об этом 267), а также по трактату "Об обязанностях". В этом последнем

Цицерон, в частности, пишет: "Обязанности, о которых я рассуждаю в этих

книгах, стоики называют "средними"; они касаются всех людей и находят себе

широкое применение; многие постигают их по доброте своей натуры и

благодаря своим успехам в учении. Однако обязанность, которую стоики

называют "прямой", совершенна и безусловна и, как говорят, "удовлетворяет

всем числам"; ее может достичь один только мудрый человек" (74, 127). Если

учесть, что Цицерон принимал стоицизм прежде всего в редакции Панеция, то

можно предположить, что здесь воспроизводится именно точка зрения

последнего.

В соотношении добродетелей, как и в соотношении обязанностей, решающей

является теоретическая добродетель, добродетель мудрости. От нее зависят

остальные. Панеций остается просветителем, в разуме он видит морально

организующую силу. Как ни привлекательна такая позиция, она в эпоху

начавшегося заката рабовладельческого общества, усиливающейся

неустойчивости, хаотичности, иррациональности общественных структур,

отчуждения индивидов (в том числе свободных граждан) от государства была

малоперспективной. Духу времени более отвечала позиция Посидония, который

соединил стоическое учение с философией Платона и ввел в этику элементы

мистицизма.

Этической проблематике Посидоний уделял первостепенное внимание, видя в

ней смысл философствования. Философию он уподоблял "живому существу,

именно: физическую часть - крови и мясу, логическую - костям и мускулам,

этическую - душе" (цит.

по: 64, 1, 64). Из общефилософских предпосылок его этики отметим

основную идею платонизирующего стоицизма о разумной целесообразности мира,

который является и миром идей, и огненной пневмой; отсюда делается вывод о

мировой симпатии, о родстве всех вещей и явлений в мире, поскольку они

пронизаны единым вездесущим огнем. Важно также усвоить психологические

основания этического учения Посидония. Душа человека состоит из

вожделения, воли и разума, которые суть ее силы, а не части. Силы эти

являются разными выражениями огненно-разумного дыхания, а место их

жительства - сердце.

Ни одну из сил человеческой души нельзя назвать неразумной, ибо все они

являются воплощением мирового огня-разума. Однако разумны они на разный

манер. Наиболее адекватной является, если можно так выразиться, разумность

разума, которая воплощается в добродетели знания, понимаемой и как знание

всего, истины, и как знание добра и зла, того, что следует выбирать и чего

избегать. Всеобщий стоический принцип жизни, согласной с природой,

уточняется как такая иерархия душевных сил, где верховное, господствующее

место принадлежит разуму. Однако другие силы души имеют свои собственные

добродетели, которые по происхождению и значению относительно

самостоятельны и которые можно считать неразумными только в смысле

непричастности к знанию; за этими пределами они разумны и в смысле

причастности к мировому разуму, и в смысле способности следовать

основанным на истинном знании правилам. Если разумная способность выражает

истину-добро, то волевая - мужество и справедливость, а вожделеющая -

умеренность.

Посидоний много внимания уделял рассмотрению страстей. Он преодолевает

их однозначно-интеллектуалистское толкование, отступая тем самым от

взглядов первых стоиков, сводивших страсти к "суждениям". Для Посидония

они являются самостоятельной реальностью, результатом действия вожделения

и воли. В человеке есть семя зла и семя добра. Весь вопрос только в том,

какое из них произрастет.

Счастье не состоит в одной умственной добродетели. Оно требует также

здоровья, достатка, силы, требует умеренности в страстях, не полного их

искоренения, что невозможно, а подчинения страстей разуму. Мудрец в

хрисипповском смысле, как полная автаркия (греч. autarkeia -

самоудовлетворение), есть, по .мнению Посидония, нечто превышающее

человеческие силы. А мудрец, понимаемый как уравновешенность, достигаемая

на основе следования требованиям разума и умерения страстей, есть вполне

доступная человеку цель. Причины, в силу которых этот идеал мудреца

все-таки неосуществлен, носят непринципиальный характер. Это вопрос

времени или, говоря точнее, правильного культивирования добродетели.

Добродетели можно научиться, что достигается не только в ходе обучения

наукам, но и путем формирования привычек. Она есть дело воспитания.

Посидоний придает важное значение общению. В его учении наблюдается

последовательная цепь рассуждений: от мировой "симпатии"

к ценностной реабилитации неразумных душевных сил и отсюда - к

утверждению нравственно формирующей роли общения. Общение может быть

стимулом к очищению и катализатором зла. Все зависит от того, с кем

общаешься.

Панеций и Посидоний пытаются примирить стоическую этику с опытом жизни,

рассмотреть ее как способ самоосуществления личности. В общеисторической

перспективе эти попытки были обречены на неудачу; стоицизм был реакцией на

переход от уюта полисной организации общества к дисгармонии крупных

военно-бюрократических государств, и он был историчен, жизнен как раз в

той части, в какой являлся "нереалистичным", отличался от этических учений

Платона или Аристотеля. Поздние стоики, прежде всего римляне Сенека (ок. 5

до н. э. - 65 н. э.), Эпиктет (ок. 50 - 140 н. э.), Марк Аврелий (121 -