Особенности лирики а. А. Фета

Особенности нашей науки таковы, что в начале почти любого разговора имеет смысл уточнять (или оговаривать) значение терминов, которыми автор предполагает пользоваться. Один из таких терминов – лирика. Это вовсе не синоним понятия “поэзия”; это вид литературного творчества, предполагающее выражение субъективных эмоций автора, а не изображение объективного мира (как в эпических произведениях). Но “Я”, от лица которого пишет поэт, чьи чувства и желания он выражает, всё же не равен автору, поэту; биографический автор и “Я” поэтическое находятся в разных реальностях: один – в эмпирической, другой – в художественной. Обозначается это поэтическое “Я” термином “лирический герой” – и всё, что происходит с этим “Я” в стихотворениях.

Расстояние между поэтом и его лирическим героем может быть минимальным – как у Жуковского, Лермонтова, Блока, а может быть весьма значительным, как во многих стихотворениях Некрасова. У Фета это несовпадение человека и поэта, как говорили современники, или – точнее – личности поэта и его лирического героя принципиально. Одним из первых это заметил Лев Толстой: “И откуда у этого добродушного толстого офицера берётся такая непонятная лирическая дерзость, свойство великих поэтов?” – писал он В. П. Боткину (9 июля 1857 года). А через тридцать с лишним лет Я. П. Полонский писал Фету: “По твоим стихам невозможно написать твоей биографии или даже намекать на события из твоей жизни…” (письмо от 27 декабря 1890 года). По воспоминаниям Н. Страхова, то же декларировал и сам поэт: “Он говорил, что поэзия и действительность не имеют между собой ничего общего, что как человек он – одно дело, а как поэт – другое” (Н. Н. Страхов. Вступительная статья к Полному собранию сочинений Фета. Т. 1, с. XLVIII).

У лирического героя Фета нет пути, поэтому его стихи расположены в сборниках не по хронологии; циклы образуются за счёт тематического или эмоционального единства (“Гадания”, “Осень”, “Снега”) и могут, как цикл “Мелодии”, например, включить стихи 1840 и 1880-х годов.

Из первого сборника (“Лирический пантеон”, 1840) Фет взял в последующие (1856 и 1863) только два антологических стихотворения (в сборник 1850 года вышли ещё два); но резкого изменения поэтической манеры, как это было у Некрасова, Фет не пережил. Стихи 1840 – 1850-х годов – вполне фетовские, их особенности будут заметны и в позднем творчестве поэта. Вслед за Жуковским Фет уже в ранних стихах утверждает невыразимость Божьего мира и внутреннего мира человека в слове.

О, если б без слова

Сказаться душой было можно

(“Как мошки зарёю…”, 1844)

Этот мотив сохранится и в позднем творчестве:

Как беден наш язык! – Хочу и не могу, –

Не передать того ни другу, ни врагу,

Что буйствует в груди прозрачною волною…

<1887>

Не случайно в стихах Фета так много неопределённых местоимений и наречий: они выражают мечты, сны, грёзы лирического героя – самые характерные его состояния:

Я долго стоял неподвижно,

В далёкие звёзды вглядясь, –

Меж теми звёздами и мною

Какая-то связь родилась.

Я думал… не помню, что думал;

Я слушал таинственный хор,

И звёзды тихонько дрожали,

И звёзды люблю я с тех пор…

Рядом со словами типа: “какая-то”, “куда-то”, “кто-то” – часто встречаются в стихах Фета глаголы с отрицательной частицей: “ничего не скажу”, “не встревожу”, “не решусь” (всё это – из стихотворения “Я тебе ничего не скажу…”, 18885), “не помню”, “не знаю”, и тому подобное. Важно впечатление (уже современники заговорили об “импрессианизьме” поэзии Фета). Как и Жуковский, Фет не столько изображает, сколько передаёт субъективное состояние лирического героя; его чувством окрашен пейзаж, его не до конца внятные ощущения определяют отрывочность, фрагментарность, фетовских стихов.

В этом стихотворении 1859 года с ночью связаны слова “пламенеет”, “ярким солнцем”, “прогрело”, “искры”, а с днём – “скупо”, “лениво”, “мерцающим”, “туман”, “почернеет”; разумеется, речь идёт не о традиционном и общепринятом восприятии природы, а о субъективном, нередко парадоксальном ощущении лирического героя (сходно изображена зимняя ночь в стихотворении “На железной дороге”, 1860). При этом повод к стихотворению, тема его объявляются Фетом неважными; Я. П. Полонский вспоминал: “Фет, бывало, говорил мне: “К чему искать сюжета для стихов; сюжеты эти на каждом шагу, – брось на стул женское платье или погляди на двух ворон, которые уселись на заборе, вот тебе и сюжеты””. В пейзажах Фета важнее всего мимолётные состояния, окрашенные, как уже говорилось, чувством лирического “Я” (“Старый парк”, “Вечер”).

Ярким солнцем в лесу пламенеет костёр,

И, сжимаясь, трещит можжевельник;

Точно пьяных гигантов столпившийся хор,

Раскрасневшись, шатается ельник…

Поэт словно отказывается от попытки словом выразить свои ощущения, передать другому свои чувства. Это можно сделать лишь звуком – навеять другому на душу то, что чувствуешь сам:

Поделись живыми снами,

Говори душе моей;

Что не выразишь словами –

Звуком на душу навей.

<1847>

П. И. Чайковский писал о Фете: “Это не просто поэт, скорее поэт-музыкант, как бы избегающий даже таких тем, которые легко поддаются выражению словом <…> Фет в лучшие свои минуты выходит из пределов, указанных поэзии, и смело делает шаг в нашу область”. Узнав об этом отзыве, Фет написал своему корреспонденту: “Чайковский <…> как бы подсмотрел художественное направление, по которому меня постоянно тянуло и про которое покойный Тургенев говаривал, что ждёт от меня стихотворения, в котором окончательный куплет надо будет передавать безмолвным шевелением губ <…> Меня всегда из определённой области слов тянуло в неопределённую область музыки” (цит. по кн.: Б. Я. Бухштаб. А. А. Фет. Очерк жизни и творчества. М., 1990, с. 68-69). Ещё в 1867 году, в статье” Два письма о значении древних языков в нашем воспитании”, поэт утверждал, что “поэзия и музыка не только родственны, но нераздельны. Все вековечные поэтические произведения, от пророков до Гёте и Пушкина включительно, в сущности музыкальные произведения – песни”. Музыкальность поэзии Фета заключается не только в том, что многие его стихи положены на музыку, и не только, в том что во многих из них музыка, пение – основная тема, но в самой структуре его стихотворений.

Это прежде всего звукозапись:

Зреет рожь под жаркой нивой,

И от нивы и до нивы

Гонит ветер прихотливый

Золотые переливы

<1859>

или:

И меняется звуков отдельный удар;

Так ласкательно шепчут струи,

Словно робкие струны воркуют гитар,

Напевая призывы любви.

(“Благовонная ночь, благодатная ночь…”, 1887)

Решительнее всех выразился Писарев: в статье “Цветы невинного юмора” он предрекал, что двухтомное собрание стихотворений Фета (1863 г.) со временем будет продано на вес “для оклеивания комнат под обои и для завёртывания сальных свечей, мещерского сыра и копчёной рыбы. Г. Фет унизится таким образом до того, что в первый раз станет приносить своими произведениями некоторую долю практической пользы”.

Фета критика не переубедила. Он сознательно противопоставил свою жизнь, взгляды и поэзию господствующему направлению. Никогда он не допускал смешения искусства и обыденной жизни – в предисловии к третьему выпуску “Вечерних огней” сказано: “…жизненные тяготы и заставляли нас в течении пятидесяти лет по временам отворачиваться от них и пробивать будничный лёд, чтобы хотя на мгновение вздохнуть чистым и свободным воздухом поэзии”. Никогда он не признавал за искусством каких бы то ни было целей, кроме воспевания красоты:

Только песне нужна красота,

Красоте же и песен не надо.

(“Только встречу улыбку твою…”, 1873);

Скучно мне вечно болтать о том, что высоко, прекрасно;

Все эти толки меня только к зевоте ведут…

Бросив педантов, бегу с тобой побеседовать, друг мой;

Знаю, что в этих глазах, чёрных и умных глазах,

Больше прекрасного, чем в нескольких стах фолиантах,

Знаю, что сладкую жизнь пью с этих розовых губ.

Только пчела узнаёт в цветке затаённую сладость,

Только художник на всём чует прекрасного след.

<1842>

Отсюда устойчивый мотив в поэзии Фета: особая роль поэта, великое назначение искусства – воспеть и тем самым сохранить красоту. “Избранный певец” у Фета – служитель красоты, её жрец – возможно, с этим связано появление в творчестве нашего поэта значительного числа антологических стихотворений – то есть стихов, написанных на античные темы и, как правило, античными размерами (как только что процитированное “Скучно мне вечно болтать о том, что высоко, прекрасно…”). С темой поэта связан у Фета мотив полёта, высоты – “одной волной подняться в жизнь иную…” (“Одним толчком согнать ладью живую…”, 1887), “душа <…> летит, куда несёт крыло…” (“Всё, всё моё, что есть и прежде было…”, 1887), “<…> воздушною дорогой – И в вечность улетим” (“Майская ночь”, 1870). В стихотворении “Псевдопоэту” (1866) программа Фета выражена резко, полемически и художественно последовательно:

Молчи, поникни головою,

Как бы представ на страшный суд,

Когда случайно перед тобою

Любимца муз упомянут!

На рынок! Там кричит желудок,

Там для стоокого слепца

Ценней грошовый твой рассудок

Безумной прихоти певца.

Там сбыт малёванному хламу,

На этой затхлой площади, –

Но к музам, к чистому их храму,

Продажный раб, не подходи!

Влача по прихоти народа

В грязи низкопоклонный стих,

Ты слова гордого свобода

Ни разу сердцем не постиг.

Не возносился богомольно

Ты в ту свежеющую мглу,

Где беззаветно, лишь привольно

Свободной песне да орлу.

Пространство истинного поэта – чистый храм, “свежеющая мгла”, в которую можно лишь “вознестись”; он свободен, как орёл (вспомним пушкинское: “душа поэта встрепенётся, как пробудившийся орёл”). Словарь для псевдопоэта: “рынок”, “желужок”, “грошовый рассудок”, “малёванный хлам”, “грязь”, “низкопоклонный стих”. Толпа, народ – “стоокий слепец”; служение ему никогда не будет уделом истинного поэта.

И ещё одно выражение стоит отметить – “безумная прихоть певца”.Творчество, по Фету, несознательно, интуитивно; поэт это резко сформулировал в статье “О стихотворениях Ф. Тютчева” (1859): “Кто не в состоянии бросится с седьмого этажа вниз головой, с непоколебимой верой в то, что он воспарит по воздуху, тот не лирик. Но рядом с подобной дерзостью в душе поэта должно неугасимо гореть чувство меры”. Как видим, дерзость и безумие лирического поэта сдерживается всё же не мыслью, а чувством меры. О бессознательности творчества говорится и в стихах:

…не знаю сам, что буду

Петь, – но только песня зреет.

(“Я пришёл к тебе с приветом…”, 1843)

Эпитет “безумный” часто встречается и в стихах, и в прозе Фета – и всегда с положительным оттенком. Но экстатичность поэзии не исключает, по Фету, а требует зоркости – “зоркости в отношении к красоте” (“О стихотворениях Ф. Тютчева). И в любовных стихотворениях Фета тема красоты – главная: