II. Две задачи чтения рукописи

Прежде всего может быть поставлен вопрос: для чего производится чтение рукописи, что хочет получить текстолог в результате этого чтения: окончательный ли текст документа для публикации, или же варианты текста, т. е. зачеркнутые или вообще отмененные в процессе работы куски текста, или, наконец,

146

его интересует сам процесс работы, последовательность, история создания данной рукописи?

Первые два случая, в сущности, однородны: в обоих мы ищем только текст. Ищем связных фраз или изолированных отрывков, отдельных слов; нас интересуют самые слова, их содержание (или форма), независимо от истории их появления и уничтожения, между тем как в последнем случае именно этот вопрос является основным.

Итак, мы можем, в сущности, различать всего два случая: поиски текста (окончательного или вариантов) и исследование процесса работы автора над текстом.

Уяснение этого различия помогает разобраться, между прочим, в одном спорном вопросе текстологической и редакторской практики: в вопросе о нужности или ненужности печатания в комментарии к собранию сочинений транскрипций черновиков поэта. Обычно текстолог, редактор сочинений классика, вовсе не ставит (и не должен ставить) себе задачи обнаружить весь процесс создания вещи, ему нужно только возможно полнее исчерпать весь текст ее, не упустив ни одного высказывания автора или даже элемента высказывания (новый эпитет, фразовый оборот и т. п.), а между тем до сих пор иной раз считается самым лучшим, самым «научным», «объективным» способом передачи чернового текста транскрипция. Несмотря на сильные и основательные возражения против транскрипций, высказанные в свое время Б. Томашевским, все же в практике редакторской работы постоянно вновь встает вопрос о применении транскрипции как лучшего способа передачи текста при текстологическом комментарии.

Что же дает транскрипция для решения каждой из двух указанных выше задач?

С точки зрения передачи текста транскрипция почти непригодна, так как она дает много совершенно лишнего: мы постоянно читаем в ней какое-нибудь одно слово, зачеркнутое и вновь написанное, и снова зачеркнутое и опять написанное, и так несколько раз... Вместо передачи всего этого достаточно было бы привести один раз это слово как вариант соответствующего места текста. Бесчисленные зачеркнутые отдельные буквы совершенно не нужны, так как никакого «текста» они не дают. Таковы же сведения о том, что такие-то слова или фразы написаны сбоку или сверху вниз на странице. Все эти сведения с точки зрения передачи самого текста совершенно излишни. Они могли бы иметь значение только как материал для истории создания данного текста.

Но если ставить эту цель, то транскрипция оказывается уже далеко не достаточной. Только в наиболее простых случаях транскрипция может дать понятие о последовательности составления текста. Например: написана строчка, одно слово в ней зачеркнуто (в транскрипции стоит в прямых скобках) и сверху написано

147

заменяющее его новое; здесь нет сомнения, что это последнее слово написано после того, как было зачеркнуто первоначальное¹. Обычно же траскрипция сложного, запутанного черновика, в котором выглядят одинаково обезличенно различные слои последовательных поправок, совершенно непригодна для решения вопроса о процессе написания рукописи.

Итак, транскрипция не отвечает целям ни передачи полного текста (здесь она дает много лишнего), ни передачи истории создания текста (для этого она недостаточна). Это — межеумочная форма. Печатание транскрипции для передачи черновика — в сущности только формальный отчет, отписка текстолога; даже полно и правильно сделанная транскрипция доказывает только то, что редактор прочел все слова черновика, но вовсе не доказывает, что он понял их связь между собой.

Публикация транскрипций вполне уместна лишь в следующих случаях:

а) при факсимильном воспроизведении рукописи, чтобы помочь читателю разобраться в ней,

б) как лаконическая передача текста и его вариантов и даже последовательности работы в случае беловика с несложными поправками или простого, несложного черновика,

в) транскрипция, печатаемая как иллюстрация в составе развернутого описания процесса работы писателя².

Можно было бы сказать, что изучение процесса создания рукописи, т. е. история создания произведения как специфическая задача, в сущности, выходит за пределы задач текстолога как такового: это совершенно особая, отдельная проблема, относящаяся к психологии творчества или т. п. Речь в текстологии должна идти о другом: о том, чтобы правильно и полно прочесть текст рукописи и при этом понять его, чтобы этим пониманием гарантировать себя от возможных ошибок чтения³.

Однако при ближайшем рассмотрении оказывается, что, даже ставя себе задачу лишь прочесть текст рукописи, все-таки совершенно невозможно отойти от проблемы истории создания рукописи.

Наоборот, как будет показано дальше, обращение к этому вопросу в большинстве случаев совершенно обязательно.

148