VI. Чтение черновика

Чтение черновика, как было выяснено выше, заключает в себе две задачи: прочесть весь текст и расположить его во времени, выяснить последовательность работы.

Обе эти задачи теснейшим образом связаны между собой и взаимно обусловливают друг друга. Чтобы выяснить последовательность текста, нужно, несомненно, прочесть самый текст, практика же показывает несомненность и обратного: для того чтобы прочесть то или иное место, надо знать последовательность, в которой оно написано.

Остановим наше внимание на этой последней задаче. Каким образом найти временную последовательность в тексте черновой рукописи?

Задача эта новая, до сих пор сознательно поставлена почти не была¹. Несомненно, наука должна будет разработать здесь целую систему тонких и точных приемов. В настоящее же время речь может идти только о зачатках этой методики, о нескольких кустарных приемах и личных, одиночных наблюдениях.

Начнем с ближайших (но не с важнейших) хронологических указаний рукописи: что можно извлечь из ее внешнего вида, каковы внешние признаки последовательности?

Если у нас рукопись, текст которой начинается вплотную у самого верхнего края листа, то можно с уверенностью сказать, что первой (по времени) строкой ее была не верхняя, а одна из последующих: трудно вообразить, чтобы писатель первую строку на чистом листе стал писать вплотную у самого края, когда ниже целая страница пустая. Обычно сверху оставляется некоторый нормальный пробел — сантиметра в полтора—два с половиной в зависимости от размера бумаги. На этом расстоянии от верхнего края и надо искать первую строку на странице.

164

Первая строка и в отношении левого края страницы обычно пишется нормально: не вплотную у самого края и не слишком далеко от него к середине страницы; и тут оставляется пробел: для прозы — меньший, для стихов — больший (и притом в зависимости от размера стиха).

Самый почерк первой строки на странице обычно более ясный, разборчивый (иногда более крупный) сравнительно со следующими строками исправлений.

Конечно, уже и тут, кроме чисто внешних признаков, надо руководствоваться и содержанием данного текста.

Следующую строку после первой (а также и после любой дальнейшей) надо искать также не вплотную под ней, а несколько ниже, на нормальном расстоянии от нее, обычно сантиметр-полтора. Такой более или менее ровный пробел всегда сохраняется пишущим даже в небрежном, торопливом черновике.

Если по контексту, по смыслу следующая ниже строка не может быть следующей по времени (не связана с предыдущей и не указывает на новый замысел), то следующую строку (по времени писания) надо искать выше: над первой строкой, если это верх страницы, или между строками, внутри нормального междустрочного промежутка.

Можно указать и еще внешние признаки последовательности писания рукописи: ряд строк сбоку страницы почти всегда написан после того, как написана вся страница; слова, написанные между строками или сбоку мелкими буквами, написаны после того, как написана нижняя строка, и т. д.

Нетрудно подыскать целый ряд таких признаков. Можно было бы поставить целый ряд упражнений, от более легких к более трудным, чтобы научиться достаточно свободно находить последовательность в черновике.

Однако эти внешние приметы — далеко не главное. Самое существенное — это вникание в содержание написанного, в контекст.

Об этом достаточно говорилось выше; все дальнейшее изложение и будет подтверждать это. Об этом же убедительно говорит и Б. Томашевский.

Однако это требование — руководствоваться при разборе черновика и установлении в нем последовательности анализом содержания — влечет за собой необходимость соблюдать следующее методологическое правило, которое я считаю самым основным и главным в методике чтения черновика.

Читать черновую рукопись нужно в той последовательности, в какой она писалась автором.

Если мы читаем в той последовательности, в какой писался черновик, повторяем вслед за автором весь ход его работы, воспроизводим в своем сознании все варианты, придуманные автором (и отброшенные

165

им), и именно в той последовательности, в которой они придумывались и отбрасывались, для нас становится яснее смысл всех его поправок, мы начинаем как бы изнутри видеть весь текст, понимая его в его становлении, и потому это понимание легко подсказывает нам и расшифровку вовсе неразборчивого слова, и простое и естественное заполнение недописанного второпях автором. В книжке «Новые страницы Пушкина» я писал об этом: «Читая рукопись в той последовательности, в какой она писалась, мы как бы ступаем по следам творившего поэта, двигаемся по течению его мыслей и, таким образом, до некоторой (правда, несоизмеримо малой!) степени наталкиваемся на те же ассоциации, которые возникли у поэта. Конечно, нам не придет в голову именно тот самый эпитет, то самое слово, которое пришло в голову в этом месте Пушкину. Но, глядя на неразборчиво или с искажающей опиской написанное слово, фразу, мы, подготовленные всей последовательностью предыдущего хода мыслей поэта, всей совокупностью отвергнутых и принятых вариантов, гораздо легче поймем, расшифруем его, догадаемся о его смысле».¹

Это требование может показаться внутренне противоречивым. В самом деле, выходит, для того чтобы найти последовательность работы, надо прочесть рукопись, читать же ее надо в той последовательности, в какой она писалась, т. е. надо уже знать ее последовательность.

На практике тут происходит постоянное взаимодействие: найденная по каким-нибудь, хотя бы внешним, признакам последовательность сначала небольшого отрезка текста подсказывает порядок начала его чтения, а порядок чтения подсказывает дальнейшую последовательность написания текста и т. д. Нужно только ухватить небольшой кончик нити, и затем порядок чтения поведет по ней все дальше и дальше.

Приведем несколько примеров того, как чтение черновика только в той последовательности, в которой он писался, дает возможность разобрать его. Иной раз лишь правильная последовательность чтения и дает возможность прочесть неразборчивое слово. Так, например, у Пушкина (да, вероятно, и не у одного Пушкина) есть манера: если какое-нибудь слово ему приходится писать несколько раз (например, зачеркивая и снова повторяя его), то во второй, третий и т. д. разы он пишет его вовсе неразборчиво: ему надоедает несколько раз писать это слово, и он вместо слова пишет нечто совсем неясное.

Отдельно взятые, эти «слова», конечно, прочесть невозможно, дойдя же до них в порядке чтения (соответствующем порядку написания), нам легко догадаться, что они восстанавливают прежде бывшее и зачеркнутое слово.

166

Бывают случаи, когда слово вовсе не написано, а только поставлена каракуля или черта, — и здесь такая каракуля всегда указывает на повторение чего-то, уже раньше написанного. Прочесть ее отдельно, конечно, невозможно, но в последовательности чтения она легко расшифровывается.

Так, например, в черновике «Золотого петушка» мы читаем такое место:

Иль полцарства моего — Не хочу я ничего     ~~~~~~~~~~~~~ Говорит в ответ мудрец

Из предыдущего совершенно ясно, что волнистая черта заменяет два стиха:

Подари ты мне девицу Шемаханскую царицу.

Еще любопытный пример. В № 37 сборника «Пушкин и его современники» (1928 г.) Н. В. Измайлов опубликовал черновые планы романа «На Кавказских водах» (со снимком одного листа). На этом снимке одно слово не разобрано или плохо разобрано. Н. В. Измайлов читает: «На другой день больные все дамы на гулянье ждут Якубовича». К слову «больные» сноска: «Чтение предположительное, может быть, «базара». Но снимок показывает, что это скорее всего ни то, ни другое. Какое же это слово? Читая его изолированно, очень трудно разобрать — разве случайно. Между тем если внимательно прочесть (по транскрипции Измайлова) предшествующий текст: «[Приезд Якубовича]. [Приезд брата, Любовник. ] Поэт, брат, любовник, Якубович, зрелые невесты, банкометы, сотрудники Якубовича», и затем перейти к нашему месту: «На другой день...», то сразу легко читается — «На другой день банка все дамы на гулянье ждут Якубовича».

Рис. 16

Правильная последовательность чтения дает нередко возможность уловить правильно ход мысли автора, между тем как изолированное чтение данного куска может увести в сторону и вызвать неверное чтение.

Публикуя черновики стихов Пушкина «С Гомером долго ты беседовал один», Н. Ф. Бельчиков дает, между прочим, транскрипцию одного из отрывков в таком виде:

167

[Чудит] как резвое [Как р] (ндп.) дитя, бывает полн <?> Он как великий вождь <?> толпы <?> Он любит гром небес, и... (нрзб.)¹

Между тем если внимательно проследить предшествующий этому отрывок, где после многих поправок автор добился такого текста:

Но нет, ты не таков — ты любишь с высоты Скрываться в тень долины малой,

Ты вторишь эху гор — и слышать можешь ты Жужжанье пчел над розой алой,

— если после работы над чтением этого отрывка перейти к следующему, то сразу станет ясно, что речь в нем идет, другими словами, о том же — о контрастах во вкусах и поведении поэта:

Как резвое дитя бывает поражен <?>

Смысл этого первого стиха (в связи с предыдущим) уже делает в общем ясным и содержание дальнейшего. Никакого «вождя толпы» здесь ожидать не приходится. Понимание общего смысла этих стихов помогает прочесть без особого труда второй стих:

Он, как великой, вещью малой.

Третий стих:

Он любит гром небес и

— а дальше легко договорить по рифме и смыслу недописанные два стиха:

               так же внемлет он Жужжанью пчел над розой алой.

Итак, здесь перед нами набросок такого четверостишия:

Как резвое дитя, бывает по <ражен> <?> Он, как великой, вещью малой, Он любит гром небес, и так же внемлет он Жужжанью пчел над розой алой.

Четверостишие прочитано главным образом благодаря правильной последовательности в чтении.

С приемом чтения в «авторской последовательности», как видим, теснейшим образом связано методологическое требование чтения осмысленного, вернее — осмысляющего, следящего за мыслью, за работой автора, активного, ставящего все время вопросы черновику: как подвигается работа автора? что выходит?

168

Здесь надо сделать небольшое отступление. Весьма распространен взгляд даже среди текстологов, будто бы типичный черновик представляет собою нечто беспорядочное, кучу набросков, обрывки фраз, мыслей и т. п., и из него можно только особыми способами извлечь более или менее законченное чтение. Это совершенно ошибочное представление; обычно черновик, даже сильно измаранный, — это не собрание беспорядочных набросков, а документ работы, настойчивой и направленной к определенной цели. Даже внешне беспорядочные записи в разных местах листа, сделанные не в порядке последовательности сочиняемого текста, большею частью не свидетельствуют о случайности, разбросанности работы, — это рабочий беспорядок: работа обычно идет своим естественным путем, автор изменяет, уничтожает, снова сочиняет текст, держа в голове связь всех внешне разрозненных записей и все приближаясь к цели — к законченному тексту вещи.

Эту логику создания вещи вполне возможно проследить в самом внешне беспорядочном черновике, если взять его в контексте — в той последовательности, в которой он создавался.

Текстолог, читая его, должен все время следить за ходом создания произведения, видеть его изменения и, не оценивая их (лучше — хуже), постоянно учитывать и сознавать, в какой стадии законченности находится произведение в данный момент работы автора.

Чтение постоянно осмысляющее, требовательное, вовсе не «научно-бесстрастное», а, наоборот, очень   заинтересованное, «страстное», — вот что одно может гарантировать правильное прочтение и понимание чернового текста.

Следя по черновику за сочинением стихотворения «Все тихо, на Кавказ идет ночная мгла», текстолог видит, как Пушкин трудился над третьей строфой, как, наконец, добился почти законченного ее чтения:

Прошли за днями дни; сокрылось много лет.

Где вы, бесценные созданья?

Иные далеко, иных уж в мире нет...

— но, не дописав четвертого стиха, бросил и зачеркнул всю строфу. Это впечатление почти дописанной и брошенной строфы, некоторая неудовлетворенность от этого, досадливое чувство сопровождает читателя черновика (как, вероятно, сопровождало оно и автора) все время и дальше при разборе работы над следующей, четвертой строфой, доведенной Пушкиным до конца. И потому, когда он в конце рукописи, после конца четвертой строфы, находит неожиданную запись — изолированную строку

Со мной одни воспоминанья, —

он без малейшего труда находит ей место, так как она заключает ту неоконченную строфу, неоконченность которой «беспокоила»

169

его¹. Между тем «бесстрастно научные» редакторы возились с этой строкой, не зная, куда ее пристроить — то в начало всего стихотворения (Брюсов)², то в конце его (Шляпкин)³, то совсем опуская ее (Морозов)⁴.

Взгляд на черновик как на след прогрессивно-поступательной работы, имеющей всегда какое-нибудь завершение — хотя бы далекое от последней законченности, обусловливает соблюдение следующего, крайне важного правила: при работе над всяким черновиком непременно составлять его сводку, т. е. отдельно записывать тот последний текст, который получился в конце работы автора, на котором он остановился в данном черновике. Ища этот текст для своей сводки, текстолог гораздо активнее читает черновик, гораздо требовательнее к нему, и потому у него гораздо больше шансов на удачное, правильное прочтение текста и понимание его последовательности.

Сводка черновика — совершенно необходимая часть работы, независимо от того, имеется ли в виду публикация этого текста или работа была произведена для каких-нибудь иных исследовательских целей.

Без сводки та транскрипция, которую делает в процессе чтения текстолог, не имеет завершения и потому большей частью бессмысленна⁵.

В сборнике «Неизданный Пушкин» мы читаем такую публикацию черновика⁶.

               [къ ночи] воротился къ жене Мельник^* [рано]⁷ [воротился] Видитъ        [са] [Смотритъ] — [дома-ли жена]

                   [видит] [сопоги] что за сопоги? говори — [Это] [чьи, жена]? — ахъ ты, бездель Где^* ты^* видишь^* [сопоги].        тебя

170

         [Это бочки] Ой-ли? —       ведра [Ведра] [!] Это [бочки] — [Нетъ] право —                              [Эти ведра] [?] [ведра. Право, сапо] [Что за вздоръ] Вотъ ужъ сорокъ летъ                                             живу                     Не видалъ я на     шп¹ [На] [Где] Где [былъ] Еадилъ¹ со¹ [На] — [ведр] [шпоръ]           Шпоръ на ведрахъ невидалъ —                           [В] воротился

Никакой расшифровки в комментарии не предложено. Хочется спросить, какой смысл в публикации такой транскрипции? Что она дает читателю (исследователю)? А между тем, проделав работу над рукописью как следует и сделав сводку, т. е. выявив тот текст, к которому в конце концов пришел Пушкин в этом наброске, мы увидим, что хотя далеко еще до завершенности, с пропусками, но общий контур стихотворения (а не только отдельных слов) у нас налицо:

Воротился к женке мельник. Видит — что за сапоги? Говори! — Ах ты, бездельник! Где ты видишь сапоги?

Далее пустое место — всего одно слово «тебя» (в окончательном тексте здесь стих: «Иль мутит тебя лукавый»).

Это ведра. Ой ли? — Право. Вот уж сорок лет живу

— далее также одного стиха нет — в беловом тексте «Ни во сне, ни на яву». Конец наброска не похож на общеизвестный беловой:

Где ни ездил, ни бывал, Шпор на ведрах не видал².

Еще пример из приводившегося уже черновика стихотворения «С Гомером долго ты беседовал один». Не проследив работу писателя, не сделав сводки, автор статьи³ мог только дать транскрипцию отдельных слов в таком виде:

171

                                                [бряцалъ]

А ныне... (нрзб.) своею (нрзб.)                   [Ты]                   [скл. (ндп.)]

                              [лжи] [Скл] Склоняешь слухъ благосклон (ндп.) Таковъ пр (ндп.) поэтъ все живо для н (ндп.)

                                      [все] все в нем [внемлешь] [Все чем народ] трев. духъ безсм (ндп.) къ [......] (нрзб.)

                      [А ныне..... (нрзб.)]

                      Слушаешь

[Приветствуешь] [меня] съ улыбкой благоскл (ндп.) Онъ любит (?) с высоты.

Между тем внимательный анализ показывает, что здесь создалось целое четверостишие, тесно связанное по смыслу с упомянутой выше строфой. Я не буду задерживать внимания читателя разбором того, как получается этот текст, приведу просто подряд обе эти строфы:

Но нет, ты не таков — ты любишь с высоты Спускаться в тень долины малой,

Ты внемлешь эху гор — и слышать можешь ты Жужжанье пчел над розой алой.

А ныне к лепету бряцанья моего Склоняешь слух с улыбкой благосклонной.

Таков прямой поэт, все живо для него, Все в нем тревожит дух бессонный.

Между прочим, глядя на снимок этого отрывка, мы можем увидеть хороший образ сложного черновика, где текст разбросан по всему листу в беспорядке, слова недописаны или заменены каракулями, где, следовательно, неизбежно самое широкое применение конъектуры.

Мы подошли к вопросу о конъектурах. После работ Б. Томашевского мне не нужно долго останавливаться на доказательствах в пользу законности и необходимости применения их при чтении черновика. Укажу только, что самый характер такой рукописи, писанной в творческом волнении и потому обильной многочисленными описками, недомолвками, перетасовкой последовательного порядка, вызывает необходимость применения конъектур гораздо более смелых и в более широких размерах, чем это обычно принято.

Все предыдущие примеры могли бы быть образцами такого применения. Конъектура может дополнять или исправлять самый текст, его словесный состав, или может касаться композиции текста — соединять разбросанные в разных местах куски. Примером конъектуры первого рода, исправляющей текст, идущей довольно далеко, но все же законной, я позволю себе взять начало из статьи Пушкина о Баратынском.

172

В рукописи Пушкина написано так: «Истинный вкус не в том состоит, что dédaigne такое-то слово, такой-то оборот, но в чувстве соразмерности и сообразности». Затем над первой строкой со знаком вставки надписано: «в безотчетном  отверж<ении>».

Обычно печатали так: «Истинный вкус не в том состоит, что в безотчетном отвержении dédaigne такое-то слово, такой-то оборот» и т. д. Однако фраза в таком виде получается почти бессмысленная (dédaigne и значит «отвергает»). Нет сомнения, что знак вставки подставлен Пушкиным ошибочно, что написанные слова были не вставкой, а заменяли соответствующую часть фразы, и таким образом она должна звучать так: «Истинный вкус состоит не в безотчетном отвержении такого-то слова, такого-то оборота» и т. д. Было бы формализмом отказываться от этой конъектуры потому, что здесь, кроме замены одних слов другими, приходится менять падежи двух слов. (Кстати, напечатанный в «Северных цветах на 1828 год» Пушкиным этот афоризм имеет именно такой текст, какой мы предложили.)

Гораздо менее известен случай такой конъектуры (если это только можно назвать конъектурой), когда текстолог из обрывков, разбросанных в разных местах  листа, иногда даже на разных страницах, составляет одно целое. Этого рода композиция возможна и допустима только в том случае, когда она не является произвольной, когда у текстолога есть достаточные данные (добытые изучением рукописи, прослеживанием ее создания), что именно так и должен был выглядеть этот текст у автора.

Примером подобной конъектуры может служить ряд текстов, приведенных мной в других статьях этой книги: и посвящение к «Гавриилиаде» (сравнительно легкий случай, когда порядок разбросанных стихов безошибочно подсказан рифмовкой), стихи к Семеновой, где обрывки стихов разбросаны в беспорядке, на двух страницах, и только внимательнейший анализ, следящий за последовательностью работы автора, помогает обнаружить нужный текст и собрать доводы в пользу его аутентичности.

Не буду приводить этой транскрипции ввиду ее большой сложности, громоздкости. Укажу на другой подобный же случай из черновиков «Медного всадника». Вот транскрипция одного отрывка:

[Поникла ты предъ] младшимъ братомъ [Главой] [и] сияющая [Москва!] [Москва!] [увенча] златомъ! И ты [Москва] уже [И помрачила] (нрзб.) — въ зависти въ немой Поникла Моск И ты [родн.] страны родн Глава сияющ златомъ —

173

Если читать подряд все незачеркнутое, то получится такой бессмысленный текст:

Младшим братом сияющая златом И ты уже В зависти в немой Поникла — И ты Москва страны родной Глава сияющая златом.

Сводка же (сделанная на основании изучения истории этого черновика) дает такой текст:

И ты, Москва, страны родной Глава, сияющая златом ! И ты уже пред младшим братом Поникла в зависти немой.

Достоверность конъектуры (или, во всяком случае, максимальная вероятность ее) доказывается, во-первых, качеством полученного текста (правдоподобием его) и, во-вторых, правдоподобием, убедительностью объяснения причин порчи текста в подлиннике. О последнем требовании нередко забывают, между тем оно крайне важно.

Может быть, раньше уже следовало упомянуть еще об одном правиле — основном при чтении черновика, которое необходимо соблюдать всегда, но особенно в случаях крайней трудности, когда невозможно добраться до начала работы писателя или когда теряется нить ее последовательности, или когда особенно запутанные и разбросанные обрывки текста не поддаются прочтению. Это правило: идти в работе не от частей к целому, а от целого к частям (и потом опять к целому); не из прочтения отдельных слов составлять целое стихотворение, отрывок, а, наоборот, пользоваться пониманием целого для прочтения отдельных слов. Здесь также нет внутреннего противоречия, так как и здесь целое и части взаимно обусловливают друг друга. Сначала, путем первого несовершенного ознакомления, читающий должен составить себе представление об общем содержании отрывка: что это такое? о чем там идет речь? каков общий замысел? Затем, имея уже это представление, читать отдельные слова, догадываясь о их значении не изолированно, а в свете составленного общего представления о целом, о замысле вещи. И, наконец, из этих расшифрованных деталей, отдельных слов и фраз составляется новое, полное, уже не общее, а вполне конкретное знание о читаемом отрывке в целом.

Такова в общем схема работы при чтении трудных текстов в черновиках.

174

Когда перед нами какое-нибудь совершенно неразборчивое слово, которое прочесть фактически невозможно, приходится догадываться, что оно может значить. И это значение, конечно, следует искать не во всем  неизмеримом множестве слов русского языка, а в определенной ограниченной области, в ограниченном кругу представлений, связанных с темой данного контекста.

Вот почему нередко бывает, что все старания прочесть какое-нибудь отдельное трудное слово вне контекста оказываются совершенно безуспешными. Для того чтобы прочесть его, надо хорошо ознакомиться с окружающим его текстом, получить представление о целом, в которое оно входит, найти последовательность работы писателя, — и тогда есть уже надежда, что трудное слово будет прочитано.

Нередко в транскрипциях мы встречаем отдельные слова или даже группы слов, которые звучат в данном контексте чужими, неожиданными. По большей части эти выбивающиеся из контекста слова являются ошибками чтения текстолога, исходящего из неверной мысли, что черновик — это что-то вроде мусорной корзины, куда писатель сваливает всякий ненужный ему мусор. Я уже не говорю о таких случаях злостного формализма, самого себя разоблачающего, как дважды напечатанное в книге «Неизданный Пушкин» чтение М. Гофмана:

И богу душу передал Как аппетит иль генерал¹.

Но бывают и менее резкие ошибки такого же характера.

Сюда же относится такая расшифровка чернового стихотворного текста, при которой получаемые слова не входят в метр данного стиха. Мне кажется, здесь всегда налицо ошибка текстолога. Ведь поэт пишет стихотворение, работает над его текстом. Зачем же он станет в процессе этой работы трудиться над созданием вариантов, которые заведомо ему не пригодятся (я не говорю о составлении программы, планов стихотворения)? Большинство случаев, где якобы в черновике «не чувствуется метр стиха», относится к неумению обнаружить этот метр, а остальные — к числу ошибок чтения текстолога.

Отсюда правило: всякий случай нарушения в данном варианте смысловой связи с целым, а также нарушения в стихе метра, должен быть взят под подозрение в отношении правильности чтения данного места.

175