IV. Текст черновика
Как я уже говорил, самое главное, основное различие между черновиком и беловиком — это то, что беловик есть документ статический, дающий результаты работы, черновик же фиксирует самый процесс ее, является, по выражению Б. Томашевского, «документом творческого движения».
В беловике перед нами один текст или, самое большее, два текста, если он был несколько переработан в рукописи. Текст этот представляет одно целое. Все в нем взаимно связано и
153
существует одновременно: первая его строка уже предполагает наличие последней, поскольку они обе принадлежат к одному контексту. Последовательность текста здесь — только последовательность развертывания, постепенной демонстрации чего-то, существующего как целое.
Текст же черновика, в сущности, не есть текст. В нем одни строки отрицают другие; когда писалась первая строка рукописи, не предполагалась вовсе та, которая является теперь четвертой, а когда написана четвертая, то первой уже не существует, она зачеркнута. Всякий черновик включает в себя неотъемлемо момент времени. Это как бы ряд различных снимков на одной пластинке, ряд несовместимых друг с другом слоев текста. Последнее даже не вполне верно, так как, говоря «слой», мы предполагаем наличие более или менее законченных цельных текстов, наложенных вместе на одну рукопись. Между тем в черновике и этого, в сущности, нет; он изменяется не целыми слоями, а постепенно, непрерывно — отдельные фразы, слова, части слов создаются, уничтожаются, заменяются новыми, но при этом все эти уничтоженные, переправленные и переставленные элементы остались на прежних местах, сохраняют следы своего прежнего существования. Рядом стоящие зачеркнутые слова или фразы подобны двум звездам на небе, кажущимся соседними благодаря перспективе, на самом деле нередко бесконечно далеки друг от друга: фразы эти относятся к различному контексту, различным замыслам, отмечают различные хронологические моменты работы. И наоборот, какая-нибудь отдельно написанная строчка, сбоку, внизу, на другой странице, на самом деле должна непосредственно примыкать к данному месту. Вот почему текст черновика, поданный статически, как он выглядит на рукописи автора, и не расшифрованный, не поставленный во временной перспективе, есть фальшивый документ или, в лучшем случае, загадочная картинка, требующая своей разгадки.
Текст черновика можно сравнить с «Полным собранием законов», где приведены все законодательные акты, изданные властью: и те, которые уже не действуют, и те, которые отменяют прежние, и т. д. Беловик же — это «Свод законов», действующих в данное время. Только в «Полном собрании законов» каждый закон, каждый указ датирован и историку является в готовом для работы виде, между тем как эту датировку, хронологическую перспективу в черновике приходится находить самому текстологу.
Таким образом, прочесть и передать текст черновика вовсе не значит только прочесть и передать все слова рукописи, точно отметив, где какое из них находится, как написано и как зачеркнуто и переправлено, а значит также установить последовательность этих написаний, развернуть рукопись во времени, расслоить ее. В этой работе должно быть показано, не где стоит данное слово, а когда оно появилось и уничтожено.
154
На этом положении приходится настаивать самым решительным образом, так как в старой практике оно совершенно не применялось (исключая отдельные, спорадические случаи), а между тем необходимость его применения совершенно несомненна.
В самом деле, если черновик представляет собой результат движения, временно́го, динамического процесса, методологически недопустимо изучать его статически. Извлекать же из него последнее, окончательное чтение, не проделав всей работы, крайне рискованно, и на практике игнорирование этого положения приводит к многочисленным затруднениям и ошибкам.
Приведу один пример. Существует у Пушкина набросок, представляющий начало стихотворения. Текст его в прежних изданиях читался так:
Я возмужал и, кажется, навек. И дней моих взволнованный поток Теперь утих... Дремал порой миролюбивый Гений И редко отражал небесную лазурь. И т. д.
Таким образом, Пушкин здесь заявляет якобы, что он «возмужал навек» (т. е., видимо, рецидивов детства или юности у него уже не будет), говорит про какого-то «миролюбивого Гения», что он дремал порой и что он редко отражал небесную лазурь. Выходит явная бессмыслица или, в лучшем случае, безвкусица.
Между тем почти все эти слова и именно в такой последовательности находятся в рукописи. Но рядом с ними есть и другие, так же, как те, зачеркнутые. Какие именно выбрать из них для связного чтения, казалось бы — дело остроумия, догадки.
Нет! Чтобы правильно прочесть стихотворение, нужно изучить последовательность написания его черновика. И тогда мы совершенно бесспорно устанавливаем каждое слово в его контексте и в конце концов обнаруживаем тот текст, который, обладая относительной законченностью, может быть принят для издания как основной.
Оказывается, что сначала было написано:
Я возмужал и, кажется, навек...
Дальше должно было идти что-нибудь вроде «прошли», как ниже в том же отрывке:
На долго ли. Но кажется прошли Дни мрачных бурь1.
Начало было изменено:
Я возмужал средь горьких искушений. И дней моих стремительный поток Теперь утихнул. Мира ясный Гений и т. д.
155
Проследив всю последовательность работы до конца, мы получаем такой последний связный текст:
Я возмужал среди печальных бурь, И дней моих поток, так долго мутный, Теперь утих дремотою минутной И отразил небесную лазурь...
Конечно, подобные приведенным ошибки в чтении, основанные на совмещении разновременных вариантов, недопустимы и в художественном произведении, так как искажают авторский текст, но можно себе представить, какой вред они могут причинить, например, при чтении черновика статьи политического содержания, какие неожиданные высказывания может приписать автору редактор, не сумевший или не пожелавший расслоить черновик во временной последовательности!
О текучести, изменчивости пушкинского черновика говорит и Б. Томашевский. В своей работе «Писатель и книга» он настойчиво подчеркивает это. «С того момента, — говорит он, — как мы приступаем к изучению текста, нам необходимо учесть его текучесть, постоянную изменчивость»1. «Компоновка не передает всего чернового материала, так как она снимает какой-то один слой работы, в то время как самый черновик свидетельствует о некотором процессе, являясь документом творческого движения». Б. Томашевский возражает против транскрипции, так как она «дает все сразу, в одинаковом виде, без указания последовательности. Она не менее статична, чем компоновка»2.
В другой своей книге он прямо говорит о процессе создания произведения, отражающемся в рукописях Пушкина: «Задача изучения рукописей — воссоздать этот творческий процесс»3.
Однако путей этого изучения, точного указания метода расслоения рукописи на отдельные пласты мы все же у Б. Томашевского не находим. Или, вернее, то, что он говорит об этом и какое место в процессе чтения рукописей он придает этому моменту, далеко не совпадает с положениями, развиваемыми в настоящей статье.
Приведем несколько мест из книг Б. Томашевского: «Писатель и книга» и «Пушкин»:
«Чтобы восстановить творческий процесс, засвидетельствованный черновиком, необходимо этот черновик изучить».
«В чем же суть изучения черновика?» — спрашивает он затем и отвечает: «Всякий черновик представляет сочетание двух явлений: 1) какого-то достигнутого результата и 2) творческого пути,
156
которым автор к этому результату подошел. Таким образом, изучение черновика сводится к выделению из него «основного текста» и к установлению тех изменений в словесной ткани, которые совершались вокруг этого основного текста»1.
Следует обратить внимание на последовательность операций: сначала выделить основной текст, а затем установить изменения в словесной ткани. Эта последовательность, как увидим, не случайна.
Но как выделить этот основной текст автографа?
На этот важнейший вопрос мы, к сожалению, у Б. Томашевского полного и точного ответа не находим. Он справедливо ополчается против всяких попыток механически подойти к делу, когда довольствуются, например, простым соединением незачеркнутых слов. «Основной текст, — говорит он, — должен быть получен не механическим отбором, а путем анализа написанного. Изучая черновик, мы обнаруживаем, в какой стадии он дает наиболее завершенную редакцию. Ее и примем за основной текст... Судить о связанности и законченности поправок мы можем только путем внутреннего анализа, а отнюдь не механического созерцания документа»2. В чем этот внутренний анализ, Б. Томашевский не определяет. Он приводит пример, показывающий необходимость обращать внимание на внешнюю форму произведения (рифму); указав на опасность при извлечении основного текста совмещения разных редакций, прибавляет: «Очевидно, избегать таких ошибок можно, лишь обращая наибольшее внимание на общую композицию произведения, а не только на прочтение отдельных слов»3. Далее он приводит пример, показывающий полезность выяснения строфы для извлечения правильного текста из черновика, и показывает на необходимость справляться иногда с другими автографами того же текста.
В книге «Пушкин» Б. Томашевский, так же настойчиво подчеркивая недостаточность механического прочтения, пишет: «Надо учесть композиционное значение прочитанного, надо понять положение прочитанных слов в фразе и стихе... Нужен более глубокий филологический и литературный анализ, нужна конъектура, т. е. предположительное восстановление по неполным данным черновика полной картины фразы и стиха»4.
«Этот основной текст, — заканчивает он, — являющийся в результате общего анализа рукописи, является отправным моментом для изучения остальных вариантов. Здесь необходимо установить параллельные варианты к отдельным словам текста, отброшенные и не отразившиеся в основном тексте проекты отдельных
157
мест и т. п. Особенно должны быть обследованы варианты, нанесенные позднее установленного текста»1.
Итак, ясно учитывая «текучесть» и «изменчивость» черновика, Б. Томашевский представляет работу над чтением его в таком виде: сначала путем внутреннего анализа рукописи (обращая внимание на рифму, композицию, справляясь с другими документами того же текста) выделяется основной текст, тот, который будет напечатан в собрании сочинений, а затем, взяв его как отправной момент, следует изучать остальные варианты, установить те изменения в словесной ткани, которые совершались вокруг этого основного текста.
Как видит читатель, этот метод значительно отличается от предлагаемого здесь. Необходимо не изучение и проведение предварительного «общего анализа», а скрупулезнейшее изучение всей последовательности создания черновика (а вовсе не в порядке последовательных вариантов основного текста), следуя обязательно за всеми перебросками автора от поправок одного места к поправкам другого, с возвращением к первому, если так именно проходила работа писателя.
Последовательность работы текстолога должна быть такая: сначала он должен установить историю создания текста на черновике, а затем уже на основании этой истории (поскольку ее возможно установить) прийти к последнему тексту и взять его за основной (если он законченный) или одну из более ранних стадий (законченную), если последние поправки в рукописи не доведены до конца.
Прием, описанный Б. Томашевским, применим для сравнительно простых черновиков, где основной текст действительно можно без особого труда обнаружить в рукописи, применяя указанные им средства. Гораздо важнее и методологически интереснее запутанные, исчерканные черновики, которые могут быть расшифрованы только при помощи изучения всей истории их создания.
Итак, повторяю, задача текстолога, читающего рукопись, в том случае, если перед ним беловик, — просто прочесть его текст (или два текста, если беловик переправленный); если же черновик — то развернуть его во времени, найти последовательность в создании и уничтожении его текста и установить тот текст, на котором остановилась работа автора в данной рукописи.
К рассмотрению этих двух задач — чтение беловика и черновика — мы и переходим.
Большой трудности отличить беловик от черновика обычно нет. Трудности возникают в случаях, когда первоначальный беловик покрывается затем помарками и поправками, а также в случаях промежуточных и сложных (о которых я говорил выше).
158