Глава II. Французский Материализм XVIII века.

Начиная примерно с середины XVIII в. Во Франции появляется плеяда мыслителей- просветителей , многие из которых были также и замечательными представителями философского материализма . Французский материализм XVIII в. - новая историческая ступень в развитии материалистической философии, существенно отличающееся от предшествующих материалистических учений.

Английский материализм XVII в. Имел в значительной мере аристократический характер , его учение предназначалось для избранных. Напротив ,французские материалисты несут свои идеи в широкие круги городского общества .Они излагают свои философские взгляды преимущественно в форме широкодоступных изданий.

Французские материалисты опирались на широкое развитие свободомыслия в Англии. Но английский материализм не был единственным теоретическим источником для французских философов. Другим важным источником были для них механический материализм физики Декарта, а также материалистическое учение Спинозы о природе , субстанции и ее атрибутах , о человеке , о душе и ее отношении к телу.

Французский материализм не просто продолжал традиции , порожденные общественно-историческим развитием Англии , Франции и Нидерландов , он развивал эти традиции дальше , выдвигал новые идеи. Для французских материалистов наряду с механикой опорой становятся также медицина , физиология, биология. Еще более оригинальны этические и общественно-политические взгляды французских материалистов . И в этой области они продолжают дело великих мыслителей Гоббса, Спинозы, Локка. Однако эти учения в значительной мере утрачивают в философии французских материалистов тот абстрактно-натуралистический характер , какой они имели у писателей XVII века.1

2.1 УЧЕНИЕ О ПРИРОДЕ И ПОЗНАНИИ

Философия французского материализма слагается из материалистического учения о природе и из учения о человеке и обществе. Зачинатель франц. матер-ма XVIII в. Жюльен-Офре Ламетри (1709-1751) в общей форме высказал почти все идеи, которые впоследствии были развиты , обогащены , конкретизированы Гельвецием ,Дидро , Гольбахом, и др.

Ламетри доказывал , что не только всякая форма неотделима от материи , но и всякая материя связана с движением. Лишенная способности движения , косная материя есть лишь абстракция . Субстанция в конечном счете сводится к материи , в природе которой не только способность к движению , но и всеобщая потенциальная способность к чувствительности или ощущению . Вопреки учению Декарта Ламетри не только стремился доказать одушевленность животных , но вместе с тем указывал на материалистический характер самой одушевленности - животных и человека. Хотя для нас , утверждал Ламетри , в настоящее время еще не понятен механизм посредством которого материя наделяется свойством ощущения, но несомненно, что все наши ощущения обусловлены связью чувства - при посредстве нервов - с материальным веществом мозга. Поэтому никакое ощущение и никакое изменение уже имеющего ощущения не могут возникнуть без специфического изменения в соответствующем органе чувственного восприятия.

Ламетри лишь наметил ряд основных идей, но не дал их обстоятельного систематического развития. Наиболее систематическим пропагандистом философских учений французского материализма стал Поль Гольбах (1723-1789) . Плодом взаимного обмена мыслей с друзьями явилась “Система природы” Гольбаха , в написании которой кроме него приняли некоторое участие Дидро ,Нежон и др. “Система природы” - самое крупное из числа сочинений Гольбаха , посвященных теории материализма.

Главная мысль трактата - мысль о сводимости всех явлений природы к различным формам движения материальных частиц .

Последовательно опровергается все богословские и идеалистические предрассудки о характере действующих в природе сил и об их причинах.

Основу всех процессов природы составляет материя с присущей ей свойством движения . В “Системе природы” различаются два рода движения : 1) движение материальных масс ; 2) внутреннее и скрытое движение, зависящее от свойственной телу энергии. Ссылаясь на Толанда , Гольбах доказывает универсальность движения в природе. Во Вселенной все находится в движении . Гольбах утверждает, что природа получает свое движение от себя самой, ибо природа - великое целое , вне которого ничто не может существовать.

Материалистическое понимание природы несовместимо с допущением каких бы то ни было сверхъестественных причин. В природе могут быть лишь естественные причины и действия. Все возникающие с ней движения следуют постоянным и необходимым законам. Над всеми связями причин и действий в природы господствует строжайшая необходимость : природа во всех своих явлениях поступает необходимо , согласно своей сущности. Благодаря движению целое вступает в сношение со своими частями, а последние - с целым. Вселенная есть лишь необъятная цепь причин и следствий , непрерывно вытекающих друг из друга. Материальные процессы исключают какую бы то ни было случайность или целесообразность. Так как в природе все необходимо и так как ничто из того , что в ней находится , не может действовать иначе , чем оно действует, то отсюда Гольбах выводит отрицание случайности . В вихре пыли, поднятом бурным ветром , как бы он нам ни казался хаотичным, нет ни одной молекулы пыли , которая расположена случайно; каждая молекула имеет определенную причину , в силу которой она в каждый момент занимает именно то место , где она находится. Из теории всеобщего детерминизма Гольбах выводит и отрицание порядка и беспорядка в природе. Идеи порядка и беспорядка субъективны и представляют собой лишь нашу оценку необходимой и объективной ситуации.

Учение о природе , получило свое дальнейшее развитие в работах выдающегося представителя французского материализма - Дени Дидро (1713-1784) , Дидро прошел путь от этического идеализма и деизма до материализма в учении о бытии, в психологии , в теории познания , а также до атеизма в вопросах религии.

Как и другие представители французского материализма, Дидро исходит из положения о вечности и бесконечности природы. Природа никем не сотворена, кроме неё и вне её нет ничего.

Дидро внес в материалистическое учение о природе некоторые черты и идеи диалектики. По мысли Дидро , всё изменяется, исчезает. Только целое остаётся . Мир беспрерывно зарождается и умирает , каждый момент он находится в состоянии зарождения и смерти ; никогда не было и не будет другого мира. Материалистическая картина природы у Дидро имела ряд особенностей, несколько отличавших ее от той картины, которую давала “ Система природы”. Материи присуще постоянное беспокойство , “всеобщее брожение”, всякое тело “ полно действия и силы”1 . Движение материи Дидро рассматривал через призму действующих в ней сил. Он различал три вида последних, - тяготение, “внутреннюю силу” молекул и молекулярное взаимодействия, но второй из этих видов обладает неисчерпаемым многообразием вследствие индивидуальной специфичности каждой из молекул и неисчерпаемости её свойств.

Дидро был сторонником мысли о всеобщей чувствительности материи. Он не только выработал четкую формулировку этого учения, но , кроме того , опроверг обычно выдвигаемые против него аргументы. В “Разговоре Даламбера с Дидро” он доказывал, что признание того , что различие между психикой человека и животных обусловлено различиями в их телесной организации ,не противоречит мысли о том , что способность ощущения есть всеобщее свойство материи.

Развивая этот взгляд ,Дидро наметил материалистическую теорию психических функций, во многом предвосхитившую новейшее учение о рефлексах. По этой теории в способах общения животных и людей между собой нет ничего , кроме действий и звуков. Животное - инструмент, обладающий способностью ощущения и памятью. Наши чувства-“клавиши”, по которым ударяет окружающая нас природа и которые часто ударяют по самим себе.

Дидро различает в вещах “первичные” качества, т.е. существующие в самих вещах и независящие от отношения к ним нашего состояния, и качества “вторичные”, заключающиеся в отношениях предмета к другим вещам или к самому себе.

На основе материалистического учения о природе французский материализм выдвинул учение о зависимости всех форм знания и опыта , от ощущений , преобразующихся на более высокой ступени развития в формы мышления и умозаключения. Опытное по своему источнику знание имеет целью не отвлеченное постижение истины, а достижение способности совершенствовать и увеличивать могущество человека. Дидро развил этот взгляд , учитывая роль техники и промышленности в эволюции мышления и познания .Условие возникновения всякого знания - возбуждение души , ощущение извне.

Методами познания Дидро и другие материалисты признали эксперимент и наблюдение. Французские материалисты доказывали , что познавательная ценность разума не уменьшается от того , что он опирается на данные внешних чувств , на опыт и наблюдение

Обусловленность познания механизмом ощущений и физическими причинами не уменьшает значение языка в развитии интеллекта. В языке Ламетри видит систему знаков , изобретенных отдельными лицами и сообщенных людям посредством механической тренировки. В процессе понимания чужой речи франц. мат-зм видит рефлекс мозга , возбужденного словами , наподобие того как скрипичная струна отзывается на удар по клавишу фортепьяно. Все идеи человеческого ума обусловлены наличием слов и знаков .В свою очередь все происходящее в душе сводится к деятельности воображения.

2.2 УЧЕНИЕ О ЧЕЛОВЕКЕ И ОБЩЕСТВЕ

В учении о обществе французские материалисты остаются все еще идеалистами. Однако они выступают против идеалистически-теологического понимания истории человечества, доказывая, что движущей силой истории человечества является человеческий разум, прогресс просвещения. В учении о природе человека , о воспитании , об обществе и государстве франц. материалисты отстаивают детерминизм . Хотя человек - продукт внешних сил и физических условий , он все же не может быть освобожден от ответственности за все совершаемое им по отношению к обществу. Общество наказывает за преступления , т.к. они для общества вредны . Далее , само наказание - сильнейшее средство предотвращения преступлений в будущем.

Учение о нравственности должно быть основано на опыте. Как все существа ,человек движим исключительно стремлением к удовольствию и отвращением к страданию. Человек способен сравнивать различные удовольствия и выбирать из них наибольшее , а также ставить себе цели и изыскивать средства. Поэтому для него возможны правила и понятия о действиях, лежащих в основе нравственности .

Так как люди не могут жить в одиночестве , они образуют общество , и из соединения их возникают новые отношения и обязанности. Испытывая в необходимость в помощи других , человек вынужден в свою очередь делать полезное для других.

Клод- Адриан Гельвеций (1715-1771) основную задачу этики усматривал в определении условий, при которых личный интерес может сочетаться с интересом общественным. По Гельвецию, не только индивид есть часть более широкого целого, но и общество есть звено более обширной общности, связанного нравственными узами. Существующее состояние общества Гольбах и Гельвеций считают далеким от идеала. Этот идеал они видели в “ естественном состоянии”. В силу общественного договора мы должны делать для других то , что мы желаем , чтобы и они для нас сделали.

По мнению фр. материалистов , не существует такого образа правления , который бы вполне удовлетворял требованиям разума. Средство избавления от недостатков существующих способов правления они видят не в революции, а в просвещении общества. Руководимые мудрым правительством воспитание есть самое надежное средство дать народам чувства, таланты , мысли, добродетели, необходимые для процветания общества.

Истинная движущая сила человеческих действий - эгоизм, или личный интерес. Основанием нравственности служит опыт. В тех случаях , когда кажется , будто люди руководствуются стремлением к истине и добру , в основе этого стремления также лежит правильно понятый личный интерес.

Поскольку человек руководствуется личным интересом , то для него критерием нравственности и ума может быть только приносимая им польза. Общественная польза должна быть мерилом всех человеческих поступков . Отсюда главная задача законодательства заключается в том, чтобы принудить членов общества поступать согласно этому критерию и приносить в жертву ему все свои чувства.1

Если Руссо ставил естественное состояние выше цивилизации, то Гельвеций доказывал неоспоримое преимущество воздействия на человека культуры, воспитания и государственных установлений. Воспитание может осуществить все : даже гений не прирожденный дар , а результат целесообразной культуры и обучения . При этом воспитание должно быть не частным или домашним , а публичная или государственным: только такой характер воспитания обеспечивает последовательное развитие человека в нужном направлении. Сравнение различны форм правления приводит Гельвеция к выводу , что в отличие от абсолютной монархии и аристократического строя только в демократическом правлении власть имеет в виду пользу всего общества , а каждый гражданин служит своей деятельностью общим целям. При таком правлении личный интерес сочетается с общим.

Французский материализм представляет наивысшую ступень философского материалистического мышления домарксиской философии .Значение его заключается в его борьбе против религии и идеализма, в защите, обосновании и дальнейшем развитии материалистического миропонимания, которое в трудах представителей этого философского течения приняло новую, более четкую историческую форму.

ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Философия XVIII века ушла в прошлое. Высшее её достижение - просветительский материализм - был “снят” идеалистической диалектикой начала XIX века , с тем чтобы затем быть восстановленным в своих правах уже в новой форме и совсем в иных условиях социально - классовой борьбы. К этому добавляют, что с не меньшим правом XVIII столетие должно носить имя века Разума , века Просвещения.

Французские просветители подняли престиж философии на небывалую прежде высоту и утвердили взгляд на философский разум как высшую инстанцию при решении всех вопросов, волнующих человечество . С позиции разработанной ими новой философии они произвели громадное переосмысление мировоззренческой проблематики и принципов социальной жизни людей . Свободомыслие в самом широком значении этого слова приобрело у просветителей поистине революционный размах и революционную остроту.

В лоне французского Просвещения произошло эпохальное изменение социальной ориентированности новоевропейского материализма ,английские основоположники которого были сторонниками королевского абсолютизма ,идеологами аристократии . Во Франции материализм был преобразован так, что стал служить обоснованию решительной борьбы с феодализмом , и его революционный характер вскоре выступил наружу.

СЕНТИМЕНТАЛИЗМ (фр. Sentiment) – направление в европейской литературе и искусстве второй половины 18 в., сформировавшееся в рамках позднего Просвещения и отразившее рост демократических настроений общества. Зародился в лирике и романе; позже, проникая в театральное искусство, дал толчок возникновению жанров «слезной комедии» и мещанской драмы.

Сентиментализм в литературе. Философские истоки сентиментализма восходят к сенсуализму, выдвинувшего идею «естественного», «чувствительного» (познающего мир чувствами) человека. К началу 18 в. идеи сенсуализма проникают в литературу и искусство.

«Естественный» человек становится главным героем сентиментализма. Писатели-сентименталисты исходили из посылки, что человек, будучи творением природы, от рождения обладает задатками «естественной добродетели» и «чувствительности»; степень чувствительности определяет достоинство человека и значимость всех его действий. Достижение счастья как главной цели человеческого существования возможно при двух условиях: развитие естественных начал человека («воспитание чувств») и пребывание в естественной среде (природе); сливаясь с ней, он обретает внутреннюю гармонию. Цивилизация (город), наоборот, является враждебной ему средой: она искажает его естество. Чем более человек социален, тем более опустошен и одинок. Отсюда характерный для сентиментализма культ частной жизни, сельского существования и даже первобытности и дикарства. Сентименталисты не принимали идею прогресса, фундаментальную для энциклопедистов, с пессимизмом взирая на перспективы общественного развития. Понятия «история», «государство», «общество», «образование» имели для них негативное значение.

Сентименталистов, в отличие от классицистов, не интересовало историческое, героическое прошлое: они вдохновлялись повседневными впечатлениями. Место гиперболизированных страстей, пороков и добродетелей заняли знакомые всем человеческие чувства. Герой сентименталистской литературы – обычный человек. Преимущественно это выходец из третьего сословия, порой низкого положения (служанка) и даже изгой (разбойник), по богатству своего внутреннего мира и чистоте чувств не уступающий, а нередко и превосходящий представителей высшего сословия. Отрицание навязанных цивилизацией сословных и иных различий составляет демократический (эгалитаристский) пафос сентиментализма.

Обращение к внутреннему миру человека позволило сентименталистам показать его неисчерпаемость и противоречивость. Они отказались от абсолютизации какой-либо одной черты характера и однозначности моральной трактовки персонажа, свойственных классицизму: сентименталистский герой может совершать как дурные, так и добрые поступки, испытывать как благородные, так и низкие чувства; порой его действия и влечения не поддаются односложной оценке. Поскольку в человеке от природы заложено доброе начало и зло есть плод цивилизации, никто, не может стать законченным злодеем – у него всегда есть шанс вернуться к своему естеству. Сохраняя надежду на самосовершенствование человека, они оставались, при всем их пессимистическом отношении к прогрессу, в русле просветительской мысли. Отсюда дидактизм и порой ярко выраженная тенденциозность их произведений.

Культ чувства обусловил высокую степень субъективизма. Для этого направления характерно обращение к жанрам, с наибольшей полнотой позволяющих показать жизнь человеческого сердца, – элегия, роман в письмах, дневник путешествия, мемуары и пр., где рассказ ведется от первого лица. Сентименталисты отвергали принцип «объективного» дискурса, предполагающий отстранение автора от предмета изображения: авторская рефлексия по поводу описываемого становится у них важнейшим элементом повествования. Структура сочинения во многом определяется волей писателя: он не столь строго следует установленным литературным канонам, сковывающим воображение, достаточно произвольно строит композицию, щедр на лирические отступления.

Родившись на британских берегах в 1710-х, сентиментализм стал во вт. пол. 18 в. общеевропейским явлением. Наиболее ярко проявился в английской, французской, немецкой и русской литературах.

Сентиментализм в Англии. Раньше всего сентиментализм заявил о себе в лирике. Поэт пер. пол. 18 в. Джеймс Томсон отказался от традиционных для рационалистической поэзии урбанистических мотивов и сделал объектом изображения английскую природу. Тем не менее он не отходит полностью от классицистической традиции: использует жанр элегии, узаконенный теоретиком классицизма Никола Буало в его Поэтическом искусстве (1674), правда, заменяет рифмованные двустишия белым стихом, свойственным шекспировской эпохе.

Развитие лирики идет по пути усиления пессимистических мотивов, уже звучащих у Д.Томсона. Тема призрачности и тщеты земного существования торжествует у Эдварда Юнга, основателя « кладбищенской поэзии». Поэзия последователей Э.Юнга – шотландского пастора Роберта Блэра (1699–1746), автора мрачно-дидактической поэмы Могила (1743), и Томаса Грея, создателя Элегии, написанной на сельском кладбище (1749), – пронизана идеей равенства всех перед смертью.

С наибольшей полнотой сентиментализм выразил себя в жанре романа. Зачинателем его стал Сэмюэл Ричардсон, который, порвав с авантюрно-плутовской и приключенческой традицией, обратился к изображению мира человеческих чувств, что потребовало создания новой формы – романа в письмах. В 1750-х сентиментализм стал главным направлением английской просветительской литературы. Творчество Лоуренса Стерна, которого многие исследователи считают «отцом сентиментализма», знаменует окончательный отход от классицизма. (Сатирический роман Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена (1760–1767) и роман Сентиментальное путешествие по Франции и Италии мистера Йорика (1768), от которого пошло название художественного течения).

Критический английский сентиментализм достигает своего пика в творчестве Оливера Голдсмита.

В 1770-х наступает закат английского сентиментализма. Прекращает существование жанр сентиментального романа. В поэзии сентименталистская школа уступает место предромантической (Д.Макферсон, Т.Чаттертон).

Сентиментализм во Франции. Во французской литературе сентиментализм выразил себя в классической форме. Пьер Карле де Шамблен де Мариво стоит у истоков сентиментальной прозы. (Жизнь Марианны, 1728–1741; и Крестьянин, вышедший в люди, 1735–1736).

Антуан-Франсуа Прево д'Экзиль, или аббат Прево открыл для романа новую область чувств – непреодолимую страсть, ведущую героя к жизненной катастрофе.

Кульминационным моментом сентиментального романа стало творчество Жан-Жака Руссо (1712–1778).

Концепция природы и «естественного» человека определила содержание его художественных произведений (например, эпистолярный роман Жюли, или Новая Элоиза, 1761).

Ж.-Ж.Руссо сделал природу самостоятельным (самоценным) объектом изображения. Его Исповедь (1766–1770) считается одной из наиболее откровенных автобиографий в мировой литературе, где он доводит до абсолюта субъективистскую установку сентиментализма (художественное произведение как способ выражения авторского «я»).

Анри Бернарден де Сен-Пьер (1737–1814), как и его учитель Ж.-Ж.Руссо, считал главной задачей художника утверждать истину – счастье состоит в том, чтобы жить в согласии с природой и добродетельно. Свою концепцию природы он излагает в трактате Этюды о природе (1784–1787). Эта тема получает художественное воплощение в романе Поль и Виржини (1787). Изображая далекие моря и тропические страны, Б.де Сен-Пьер вводит новую категорию – «экзотическое», которая будет востребована романтиками, в первую очередь Франсуа-Рене де Шатобрианом.

Жак-Себастьян Мерсье (1740–1814), следуя руссоистской традиции, делает центральным конфликтом романа Дикарь (1767) столкновение идеальной (первобытной) формы существования («золотого века») с разлагающей ее цивилизацией. В утопическом романе 2440 год, сон каких мало (1770), беря за основу Общественный договор Ж.-Ж.Руссо, он конструирует образ эгалитарной сельской общины, в которой люди живут в согласии с природой. Свой критический взгляд на «плоды цивилизации» С.Мерсье излагает и в публицистической форме – в очерке Картина Парижа (1781).

Творчество Никола Ретифа де Ла-Бретонн (1734–1806), писателя-самоучки, автора двухсот томов сочинений, отмечено влиянием Ж.-Ж.Руссо. В романе Развращенный крестьянин, или Опасности города (1775) рассказывается история превращения, под воздействием городской среды, нравственно чистого юноши в преступника. Роман-утопия Южное открытие (1781) трактует ту же тему, что и 2440 год С.Мерсье. В Новом Эмиле, или Практическом воспитании (1776) Ретиф де Ла-Бретонн развивает педагогические идеи Ж.-Ж.Руссо, применяя их к женскому образованию, и полемизирует с ним. Исповедь Ж.-Ж.Руссо становится поводом для создания его автобиографического сочинения Господин Никола, или Разоблаченное человеческое сердце (1794–1797), где он превращает повествование в некий « физиологический очерк».

В 1790-е, в эпоху Великой Французской революции сентиментализм утрачивает свои позиции, уступая место революционному классицизму.

Сентиментализм в Германии. В Германии сентиментализм родился как национально-культурная реакция на французский классицизм, в его становлении определенную роль сыграло творчество английских и французских сентименталистов. Существенная заслуга в формировании нового взгляда на литературу принадлежит Г.Э.Лессингу.

Истоки немецкого сентиментализма лежат в полемике начала 1740-х цюрихских профессоров И.Я.Бодмера (1698–1783) и И.Я.Брейтингера (1701–1776) с видным апологетом классицизма в Германии И.К.Готшедом (1700–1766); «швейцарцы» защищали право поэта на поэтическую фантазию. Первым крупным выразителем нового направления стал Фридрих Готлиб Клопшток, который нашел точки соприкосновения между сентиментализмом и германской средневековой традицией.

Расцвет сентиментализма в Германии приходится на 1770–1780-е и связан с движением «Бури и натиска», названного по одноименной драме Sturm und Drang Ф.М.Клингера (1752–1831). Его участники ставили своей задачей создание самобытной национальной немецкой литературы; от Ж.-Ж. Руссо они усвоили критическое отношение к цивилизации и культ естественного. Теоретик «Бури и натиска» философ Иоганн Готфрид Гердер критиковал «хвастливое и бесплодное образование» эпохи Просвещения, обрушивался на механическое использование классицистических правил, доказывая, что истинная поэзия – это язык чувств, первых сильных впечатлений, фантазии и страсти, такой язык универсален. «Бурные гении» обличали тиранию, протестовали против иерархичности современного общества и его морали (Гробница королей К.Ф.Шубарта, К свободе Ф.Л.Штольберга и др.); их главным героем была свободолюбивая сильная личность – Прометей или Фауст – движимая страстями и не знающая никаких преград.

В молодые годы к направлению «Бури и натиска» принадлежал Иоганн Вольфганг Гете. Его роман Страдания молодого Вертера (1774) стал знаковым произведением немецкого сентиментализма, определив окончание «провинциальной стадии» немецкой литературы и ее вхождение в общеевропейскую.

Духом «Бури и натиска» отмечены драмы Иоганна Фридриха Шиллера.

Сентиментализм в России. В Россию сентиментализм проник в 1780-х–начале 1790-х благодаря переводам романов Вертера И.В.Гете, Памелы, Клариссы и Грандисона С.Ричардсона, Новой Элоизы Ж.-Ж. Руссо, Поля и Виржини Ж.-А.Бернардена де Сен-Пьера. Эру русского сентиментализма открыл Николай Михайлович Карамзин Письмами русского путешественника (1791–1792).

Его роман Бедная Лиза (1792) – шедевр русской сентиментальной прозы; от гетевского Вертера он унаследовал общую атмосферу чувствительности и меланхолии и тему самоубийства.

Сочинения Н.М.Карамзина вызвали к жизни огромное число подражаний; в начале 19 в. появились Бедная Маша А.Е.Измайлова (1801), Путешествие к Полуденную Россию (1802), Генриетта, или Торжество обмана над слабостью или заблуждением И.Свечинского (1802), многочисленные повести Г.П.Каменева (История бедной Марьи; Несчастная Маргарита; Прекрасная Татьяна) и пр.

Иван Иванович Дмитриев принадлежал к группе Карамзина, выступавшей за создание нового поэтического языка и боровшейся против архаического высокопарного слога и изживших себя жанров.

Сентиментализмом отмечено раннее творчество Василия Андреевича Жуковского. Публикация в 1802 перевода Элегии, написанной на сельском кладбище Э.Грея стала явлением в художественной жизни России, ибо он перевел поэму «на язык сентиментализма вообще, перевел жанр элегии, а не индивидуальное произведение английского поэта, имеющее свой особый индивидуальный стиль» (Е.Г.Эткинд). В 1809 Жуковский написал сентиментальную повесть Марьина роща в духе Н.М.Карамзина.

Русский сентиментализм к 1820 исчерпал себя.

Он был одним из этапов общеевропейского литературного развития, который завершал эпоху Просвещения и открывал путь к романтизму.

Евгения Кривушина

Сентиментализм в театре (франц. sentiment – чувство) – направление в европейском театральном искусстве второй половины 18 в.

Развитие сентиментализма в театре связано с кризисом эстетики классицизма, провозглашавшей строгий рационалистический канон драматургии и ее сценического воплощения. На смену умозрительным построениям классицистской драматургии приходит стремление приблизить театр к реальной действительности. Это сказывается практически во всех компонентах театрального действа: в тематике пьес (отражение частной жизни, разработка семейно-психологических сюжетов); в языке (классицистская пафосная стихотворная речь сменяется прозаической, приближенной к разговорной интонации); в социальной принадлежности персонажей (героями театральных произведений становятся представители третьего сословия); в определении мест действия (дворцовые интерьеры сменяются «природными» и сельскими видами).

«Слезная комедия» – ранний жанр сентиментализма – появился в Англии в творчестве драматургов Колли Сиббера (Последняя уловка любви, 1696; Беззаботный супруг, 1704 и др.), Джозефа Аддисона (Безбожник, 1714; Барабанщик, 1715), Ричарда Стила (Похороны, или Модная печаль, 1701; Любовник-лжец, 1703; Совестливые влюбленные, 1722 и др.). Это были нравоучительные произведения, где комическое начало последовательно подменялось сентиментально-патетическими сценами, морально-дидактическими сентенциями. Нравственный заряд «слезной комедии» основывается не на осмеянии пороков, но на воспевании добродетели, пробуждающей к исправлению недостатков – как отдельных героев, так и общества в целом.

Те же нравственные и эстетические принципы были положены в основу французской «слезной комедии». Ее наиболее яркими представителями были Филипп Детуш (Женатый философ, 1727; Гордец, 1732; Расточитель, 1736) и Пьер Нивель де Лашоссе (Меланида, 1741; Школа матерей, 1744; Гувернантка, 1747 и др.). Некоторая критика общественных пороков преподносилась драматургами как временные заблуждения героев, к концу пьесы успешно преодолеваемые ими. Сентиментализм нашел свое отражение и в творчестве одного из самых известных французских драматургов того времени – Пьера Карле Мариво (Игра любви и случая, 1730; Торжество любви, 1732; Наследство, 1736; Чистосердечные, 1739, и др.). Мариво, оставаясь верным последователем салонной комедии, в то же время постоянно вносит в нее черты чувствительной сентиментальности и моральной дидактики.

Во второй половине 18 в. «слезная комедия», оставаясь в рамках сентиментализма, постепенно вытесняется жанром мещанской драмы. Здесь элементы комедии окончательно исчезают; основой сюжетов становятся трагические ситуации повседневной жизни третьего сословия. Однако проблематика остается той же, что и в «слезной комедии»: торжество добродетели, превозмогающей все испытания и невзгоды. В этом едином направлении мещанская драма развивается во всех странах Европы: Англии (Дж.Лилло, Лондонский купец, или История Джорджа Барнуэлла; Э.Мур, Игрок); Франции (Д.Дидро, Побочный сын, или Испытание добродетели; М.Седен, Философ, сам того не зная); Германии (Г.Э.Лессинг, Мисс Сара Сампсон, Эмилия Галотти). Из теоретических разработок и драматургии Лессинга, получившей определение «мещанской трагедии», возникло эстетическое течение «Бури и натиска» (Ф.М.Клингер, Я.Ленц, Л.Вагнер, И.В.Гёте и др.), достигшее пика своего развития в творчестве Фридриха Шиллера (Разбойники, 1780; Коварство и любовь, 1784).

Широкое распространение театральный сентиментализм получил и в России. Впервые проявившись в творчестве Михаила Хераскова (Друг несчастных, 1774; Гонимые, 1775), эстетические принципы сентиментализма были продолжены Михаилом Веревкиным (Так и должно, Именинники, Точь-в-точь), Владимиром Лукиным (Мот, любовью исправленный), Петром Плавильщиковым (Бобыль, Сиделец и др.).

Сентиментализм дал новый импульс актерскому искусству, развитие которого в определенном смысле было заторможено классицизмом. Эстетика классицистского исполнения ролей требовала строго соблюдения условного канона всей совокупности средств актерской выразительности, совершенствование актерского мастерства шло скорее по чисто формальной линии. Сентиментализм дал актерам возможность обратиться к внутреннему миру своих персонажей, к динамике развития образа, поиску психологической убедительности и многогранности характеров.

К середине 19 в. популярность сентиментализма сошла на нет, жанр мещанской драмы практически прекратил свое существование. Однако эстетические принципы сентиментализма легли в основу формирования одного из самых молодых театральных жанров – мелодрамы.

Сентиментали́зм (фр. sentimentalisme, от фр. sentiment – чувство) — умонастроение в западно-европейской и русской культуре и соответствующее литературное направление. Произведения, написанные в этом жанре, основаны на чувствах читателя. В Европе существовал с 20-х по 80-е годы XVIII века, в России — с конца XVIII до начала XIX века.

Доминантой «человеческой природы» сентиментализм объявил чувство, а не разум, что отличало его от классицизма. Не порывая с Просвещением, сентиментализм остался верен идеалу нормативной личности, однако условием её осуществления полагал не «разумное» переустройство мира, а высвобождение и совершенствование «естественных» чувств. Герой просветительской литературы в сентиментализме более индивидуализирован, его внутренний мир обогащается способностью сопереживать, чутко откликаться на происходящее вокруг. По происхождению (или по убеждениям) сентименталистский герой — демократ; богатый духовный мир простолюдина — одно из основных открытий и завоеваний сентиментализма.

Наиболее выдающиеся представители сентиментализма — Джеймс Томсон, Эдуард Юнг, Томас Грей, Лоренс Стерн (Англия), Жан Жак Руссо (Франция), Николай Карамзин (Россия).Содержание

1 Сентиментализм в английской литературе

2 Сентиментализм во французской литературе

3 Сентиментализм в русской литературе

4 Основные черты литературы сентиментализма

5 В живописи

6 Литература

7 Ссылки

Сентиментализм в английской литературе

Томас Грей

Родиной сентиментализма была Англия. В конце 20-х годов XVIII в. Джеймс Томсон своими поэмами «Зима» (1726), «Лето» (1727) и Весна,Осень., впоследствии соединёнными в одно целое и изданными (1730) под названием «Времена года», содействовал развитию в английской читающей публике любви к природе, рисуя простые, непритязательные сельские ландшафты, следя шаг за шагом за различными моментами жизни и работ земледельца и, видимо, стремясь поставить мирную, идиллическую деревенскую обстановку выше суетной и испорченной городской.

В 40-х годах того же столетия Томас Грей, автор элегии «Сельское кладбище» (одно из известнейших произведений кладбищенской поэзии), оды «К весне» и др., подобно Томсону, старался заинтересовать читателей деревенскою жизнью и природою, пробудить в них сочувствие к простым, незаметным людям с их нуждами, горестями и верованиями, придавая вместе с тем своему творчеству задумчиво-меланхолический характер.

Другой характер носят знаменитые романы Ричардсона — «Памела» (1740), «Кларисса Гарло» (1748), «Сэр Чарльз Грандисон» (1754) — также являющиеся ярким и типичным продуктом английского сентиментализма. Ричардсон был совершенно нечувствителен к красотам природы и не любил её описывать, — но он выдвинул на первое место психологический анализ и заставил английскую, а затем и всю европейскую публику живо интересоваться судьбою героев и особенно героинь его романов.

Лоренс Стерн, автор «Тристрама Шенди» (1759—1766) и «Сентиментального путешествия» (1768; по имени этого произведения и самое направление было названо «сентиментальным») соединял чувствительность Ричардсона с любовью к природе и своеобразным юмором. «Сентиментальное путешествие» сам Стерн называл «мирным странствием сердца в поисках за природою и за всеми душевными влечениями, способными внушить нам больше любви к ближним и ко всему миру, чем мы обыкновенно чувствуем».

Сентиментализм во французской литературе

Жак-Анри Бернарден де Сен-Пьер

Перейдя на континент, английский сентиментализм нашёл во Франции уже несколько подготовленную почву. Совершенно независимо от английских представителей этого направления Аббат Прево («Манон Леско», «Клевеланд») и Мариво («Жизнь Марианны») приучили французскую публику восторгаться всем трогательным, чувствительным, несколько меланхолическим.

Под тем же влиянием создалась и "Юлия"или «Новая Элоиза» Руссо (1761), который всегда с уважением и сочувствием отзывался о Ричардсоне. Юлия многим напоминает Клариссу Гарло, Клара — её подругу, miss Howe. Морализирующий характер обоих произведений также сближает их между собою; но в романе Руссо играет видную роль природа, с замечательным искусством описываются берега Женевского озера — Вевэ, Кларан, роща Юлии. Пример Руссо не остался без подражания; его последователь, Бернарден де Сен-Пьер, в своём знаменитом произведении «Поль и Виржини» (1787) переносит место действия в Южную Африку, точно предвещая лучшие сочинения Шатобриана, делает своими героями прелестную чету влюбленных, живущих вдали от городской культуры, в тесном общении с природою, искренних, чувствительных и чистых душою.

Сентиментализм в русской литературе

Николай Карамзин "Бедная Лиза"

В Россию сентиментализм проник в 1780-х–начале 1790-х благодаря переводам романов Вертера И.В.Гете, Памелы, Клариссы и Грандисона С.Ричардсона, Новой Элоизы Ж.-Ж. Руссо, Поля и Виржини Ж.-А.Бернардена де Сен-Пьера. Эру русского сентиментализма открыл Николай Михайлович Карамзин "Письмами русского путешественника" (1791–1792).

Его повесть "Бедная Лиза" (1792) – шедевр русской сентиментальной прозы; от гетевского Вертера он унаследовал общую атмосферу чувствительности и меланхолии и тему самоубийства.

Сочинения Н.М.Карамзина вызвали к жизни огромное число подражаний; в начале 19 в. появились "Бедная Маша" А.Е.Измайлова (1801), "Путешествие в Полуденную Россию" (1802), "Генриетта, или Торжество обмана над слабостью или заблуждением" И.Свечинского (1802), многочисленные повести Г.П.Каменева ("История бедной Марьи"; "Несчастная Маргарита"; "Прекрасная Татьяна") и пр.

Иван Иванович Дмитриев принадлежал к группе Карамзина, выступавшей за создание нового поэтического языка и боровшейся против архаического высокопарного слога и изживших себя жанров.

Сентиментализмом отмечено раннее творчество Василия Андреевича Жуковского. Публикация в 1802 перевода Элегии, написанной на сельском кладбище Э.Грея стала явлением в художественной жизни России, ибо он перевел поэму «на язык сентиментализма вообще, перевел жанр элегии, а не индивидуальное произведение английского поэта, имеющее свой особый индивидуальный стиль» (Е.Г.Эткинд). В 1809 Жуковский написал сентиментальную повесть "Марьина роща" в духе Н.М.Карамзина.

Русский сентиментализм к 1820 исчерпал себя.

Он был одним из этапов общеевропейского литературного развития, который завершал эпоху Просвещения и открывал путь к романтизму.

Основные черты литературы сентиментализма

Итак, приняв во внимание все вышеперечисленное, можно выделить несколько основных черт русской литературы сентиментализма: уход от прямолинейности классицизма, подчеркнутая субъективность подхода к миру, культ чувства, культ природы, культ врожденной нравственной чистоты, неиспорченности, утверждается богатый духовный мир представителей низших сословий. Внимание уделяется душевному миру человека, а на первом месте стоят чувства, а не великие идеи.

В живописи

Направление западного искусства второй половины XVIII., выражающее разочарование в “цивилизации”, основанной на идеалах “разума” (идеологии Просвещения). С. провозглашает чувство, уединенное размышление, простоту сельской жизни “маленького человека”. Идеологом С. считается Ж.Ж.Руссо.

Одной из характерных особенностей русского портретного искусства этого периода была гражданственность. Герои портрета уже не живут в своем замкнутом обособленном мире. Сознание быть необходимым и полезным отечеству, вызванное патриотическим подъемом в эпоху отечественной войны 1812 года, расцвет гуманистической мысли, в основе которой лежало уважение к достоинству отдельного человека, ожидание близких социальных перемен пе-рестраивают мироощущение передового человека. К этому направлению примыкает представленный в зале портрет Н.А. Зубовой, внучки А.В. Суворова, скопированный неизвестным мастером с портрета И.-Б. Лампи Старшего, изображающий молодую женщину в парке, вдали от условностей светской жизни. Она задумчиво с полуулыбкой смотрит на зрителя, в ней все - простота и естественность. Сентиментализм противопоставлен прямолинейному и излишне логическому рассуждению о природе человеческого чувства, эмоциональное восприятие, непосредственно и более надежно ведущее к постижению истины. Сентиментализм расширил представление о душевной жизни человека, приблизившись к пониманию ее противоречий, самого процесса человеческого переживания. На рубеже двух веков развивалось творчество Н.И. Аргунова, одаренного крепо-стного графов Шереметьевых. Одна из существенных тенденций в творчестве Аргунова, которая не прерывалась на протяжении XIX веков - стремление к конкретности выражения, непритязательности подхода к человеку. В зале представлен портрет Н.П. Шереметьева. Он был подарен самим графом Ростовскому Спасо-Яковлевскому монастырю, где на его средства возводился собор. Портрету свойст-венна реалистическая простота выражения, свободная от украшательства и идеали-зации. Художник избегает писать кисти рук, сосредотачивает внимание на лице мо-дели. Колорит портрета построен на выразительности отдельных пятен чистого цве-та, красочных плоскостей. В портретном искусстве этого времени складывается тип скромного камерного портрета, полностью освобождающегося от каких либо черт внешней обстановки, демонстративного поведения моделей (портрет П.А. Бабина, П.И. Мордвинова). Они не претендуют на глубокий психологизм. Мы имеем дело лишь с достаточно ясной фиксацией моделей, спокойного душевного состояния. Отдельную группу составляют представленные в зале детские портреты. В них подкупает простота и ясность трактовки образа. Если в XVIII веке чаще всего дети изображались с атрибутами мифологических героев в виде амуров, Аполлонов и Диан, то в XIX веке художники стремятся передать непосредственный образ ребенка, склад детского характера. Портреты представленные в зале, за редкими исключениями происходят из дво-рянских усадеб. Они входили в усадебные портретные галереи, основой которых были фамильные портреты. Собрание носило интимный преимущественно мемори-альный характер и отражало личные привязанности моделей и их отношение к предкам и современникам, память о которых старались сохранить для потомков. Изучение портретных галерей углубляет представление об эпохе, позволяет более рельефно ощутить ту конкретную обстановку, в которой жили произведения прошлого, и понять ряд особенностей их художественного языка. Портреты дают бо-гатейший материал для изучения истории отечественной культуры.

Особенно сильное влияние сентиментализма испытал В.Л. Боровиковский, изображавший многие свои модели на фоне английского парка, с мягким, чувственно-ранимым выражением на лице. Боровиковский был связан с английской традицией через кружок Н.А. Львова - А.Н. Оленина. Он хорошо знал типологию английского портрета, в частности, по работам модной в 1780 -е годы немецкой художницы А.Кауфман, получившей образование в Англии.

Некоторое влияние на русских живописцев оказали и английские пейзажисты, например, такие мастера идеализированного классицистического пейзажа, как Я.Ф. Хаккерт, Р.Уилсон, Т.Джонс, Дж.Форрестер, С.Дэлон. В пейзажах Ф.М. Матвеева прослеживается влияние "Водопадов" и "Видов Тиволи" Я. Мора.

В России также была популярна графика Дж. Флаксмана (иллюстрации к Гормеру, Эсхилу, Данте), оказавшая влияние на рисунки и гравюры Ф.Толстого, и мелкая пластика Веджвуда - в 1773 году императрица сделала британской мануфактуре фантастический по объему заказ на "Сервиз с зеленой лягушкой" из 952 предметов с видами Великобритании, хранящийся теперь в Эрмитаже.

В английском вкусе были исполнены миниатюры Г.И. Скородумова и А.Х. Ритта; на фарфоре воспроизводились исполненные Дж. Аткинсоном жанровые "Живописные зарисовки манер, обычаев и развлечений русских в ста раскрашенных рисунках" (1803-1804).

Британских художников во второй половине XVIII века в России работает меньше, чем французских или итальянских. Среди них наибольшую известность приобрел Ричард Бромптон, придворный художник Георга III, работавший в Петербурге в 1780 - 1783 гг. Ему принадлежат портреты великих князей Александра и Константина Павловичей, и принца Георга Уэльского, ставшие образцами изображения наследников в юном возрасте. Неоконченное Бромптоном изображение Екатерины на фоне флота получило воплощение в портрете императрицы в храме Минервы Д.Г. Левицкого.

Француз по происхождению П.Э. Фальконе был учеником Рейнолдса и поэтому представлял английскую школу живописи. Представленный в его произведениях традиционный английский аристократический пейзаж, восходящий к Ван Дейку английского периода, не получил широкого признания в России.

Однако картины Ван Дейка из коллекции Эрмитажа, были часто копируемы, что способствовало распространению жанра костюмированного портрета. Мода на изображения в английском духе приобрела большее распространение после возвращения из Британии гравера Скородмова, назначенного "кабинета Ея императорского величества гравером" и избранного Академиком. Благодаря деятельности гравера Дж. Уокера в Петербурге распространялись гравированные копии картин Дж. Ромини, Дж. Рейнолдса, У. Хора. В записках, оставленных Дж. Уокером, много говорится о преимуществах английского портрета, а также описывается реакция на приобретенные Г.А. Потемкиным и Екатериной II картины Рейнолдса: "манера густо накладывать краску … казалась странной … на их (русских) вкус это было чересчур". Однако как теоретик Рейнолдс был принят в России; в 1790 на русский язык были переведены его "Речи", в которых, в частности, обосновывалось право портрета принадлежать к ряду "высших" родов живописи и вводилось понятие "портрет в историческом стиле".

Доклад: Руссо

СОДЕРЖАНИЕ.

1. Обзор эпохи Просвещения.

2. Мировоззренческая позиция Руссо.

3. Идейные предшественники.

4. Идеи нравственности и «естественного состояния» в творчестве Руссо.

5. Социально- политическая философия.

6. Педагогические воззрения Руссо.

7. Религиозное мировоззрение.

8. Идеи чувственности и добродетели в творчестве Руссо.

9. Заключение.

10. Список литературы.

Жан Жак Руссо

(1712-1778)

1.ОБЗОР ЭПОХИ ПРОСВЕЩЕНИЯ.

Эпоху Просвещения в Западной Европе предваряет широко развернувшийся в XVII

веке общественный прогресс реальных знаний, необходимых для нужд

материального производства, торговли, мореплавания. Научная деятельность

Г.Гоббса, Р.Декарта, Г.В.Лейбница, И.Ньютона, Б.Спинозы и голландских

картезианцев знаменовала новый этап в освобождении науки от духовной власти

религии, буржуазный рост точных и естественных наук - физики, математики,

механики, астрономии, становления материализма Нового времени.

Возникнув в XVII веке в Англии (Локк), просветительская идеология получает

широкое распространение во Франции XVIII века (Монтескье, Гельвеций, Вольтер,

Гольбах, Руссо). Во второй половине XVIII века и первых десятилетиях XIX века

антифеодальная идеология Просвещения развивается в Северной Америке

(Франклин, Купер, Пейн), Германии (Мессинг, Кант), России (Радищев, Новиков,

Козельский) и странах Восточной и Юго-Восточной Европы (Польша, Югославия,

Румыния, Венгрия). Развитие просветительской идеологии стран Востока в XIX

веке – начале XX века, несмотря на национальное своеобразие, свидетельствует

о теоретическом единстве основных идей Просвещения.

Составной частью Просвещения была передовая буржуазная философия XVIII века -

начала XIX века, теоретически обосновавшая необходимость буржуазно-

демократических социальных преобразований. Конкретной разновидностью

философии Просвещения явилась "деистская форма материализма", представители

которой (Вольтер, Вольф, Д.Г.Аничков) исходили из метафизической онтологии

конечного мира, абсолютного дуализма причины и следствия, материи и движения,

эволюции и целесообразности. В гносеологии деисты, как правило, разделяли

идеалистическую теорию врожденных идей, рационалистическую концепцию

совпадения логического и реального следования, идеи субстанциональности души

и некоторые положения агностицизма. Деисты рассматривали бога в качестве

разумной первопричины мира, а "естественную религию" в качестве социального

регулятора исторического процесса. Критика феодализма привела деистов к

отрицанию теологического объяснения исторического процесса и утверждению

рационалистической теории общественного договора (Руссо, Джефферсон, В.В.

Попугаев).

Другая историческая форма философии Просвещения - материализм XVIII века -

формировалась путем философской критики теоретических основ деизма на базе

материалистического естествознания. В решении основного вопроса философии

материалисты эпохи Просвещения (Мелье, Дидро, Гольбах, Форетер, Радищев)

отвергли субъективный идеализм Беркли и предприняли естественнонаучное

обоснование концепции материи как объективной реальности. Они считали жизнь и

сознание функцией определенной организации материи, сформировавшейся в

результате длительного исторического развития. В теории познания материалисты

отвергли агностицизм, картезианскую концепцию врожденных идей, включая идею

бога, и последовательно развивали основные положения материалистического

сенсуализма, утверждавшего, что источники человеческого знания - это ощущения

и восприятия.

В соответствии с разделением философских взглядов сформировалось два

"поколения" французских просветителей. Идейными вождями "старшего поколения"

были Вольтер и Монтескье. Веря в исторический прогресс, они обычно не

связывали его с политическим развитием масс, возлагая надежды на

"просвещенного монарха" (Вольтер) или пропагандируя конституционную монархию

по английскому образцу и теорию "разделения властей" (Монтескье).

Деятели второго этапа французских просветителей - Дидро, Гельвеций, Гольбах и

др. - были в своем большинстве материалисты. Центральным событием этого этапа

можно считать выпуск "Энциклопедии или Толкового словаря наук, искусств и

ремесел" в 1751-1780 годах. Эта работа давала людям некоторое общее

представление об окружающем мире, на основе которого уже должна была

формироваться самостоятельная способность суждения у каждого человека,

делающая его суверенной личностью. По мере приближения революции росло

влияние произведений, содержащих более радикальную критику феодального строя.

Это, прежде всего, трактат Ж.Ж.Руссо "Об общественном договоре" (1762).

Важнейшие идеи Просвещения - идея знания, просвещения и идея здравого смысла.

С культом здравого смысла, разума связано стремление просветителей подчинить

идеальному началу и общественный строй, государственные учреждения, которым,

по их словам, надлежало заботиться об "общем благе". Против феодально-

абсолютистского государства была направлена теория общественного договора,

согласно которой государство представляло собой институт, возникший путем

заключения договора между людьми; эта теория давала право народу лишить

власти государя, нарушившего условия договора.

Некоторые из просветителей возлагали надежды на "просвещенного монарха",

рассчитывая в дальнейшем на проведение необходимых реформ, - так возникла

идея повещенного абсолютизма.

Оружием борьбы с феодальным мировоззрением была для просветителей и история,

которую они рассматривали как «школу морали и политики». Для просветительских

взглядов на историю наиболее характерно следующее: изгнание теологии из

объяснения исторического процесса, резко отрицательное отношение к средним

векам, преклонение перед античностью, вера в прогресс, признание

закономерного характера развития, подчиненного определенным «естественным

законам».

В области экономики большинство просветителей считали нормальным соревнование

частных интересов, требовали введения свободы торговли, правовых гарантий

частной собственности от феодальных ограничений и произвола.

В соответствии со всей системой взглядов просветителей, с верой в великую

преобразующую силу разума находилось и их особое понимание проблем

воспитания. Они не только беспощадно критиковали пережитки средневековой

системы воспитания, но и внесли новые принципы в педагогическую науку (Локк,

Гельвеций, Дидро, Руссо и другие) - идеи решающего влияния среды на

воспитание, природного равенства способностей, необходимости соответствия

воспитания человеческой природе, естественным способностям ребенка, выдвигали

требования реального образования.

Деятели Просвещения противопоставляли христианско-религиозной морали с

присущей ей идеей отрешения от мирских благ идеи эмансипации личности,

индивидуалистические теории "разумного эгоизма", мораль, основанную на

здравом смысле. Но в эту же эпоху, особенно накануне Великой Французской

революции, получили развитие и иные принципы - возникла идея новой

гражданственности, требовавшей самоограничения личности. Благо государства,

республики ставится выше блага отдельного человека.

Идеология Просвещения находила выражение и в разных художественных

направлениях литературы, изобразительного искусства: просветительском

классицизме, просветительском реализме, сентиментализме. Для писателей эпохи

Просвещения характерно стремление приблизить литературу к жизни, превратить

ее в действенный фактор, преобразующий общественные права. Литературу

Просвещения отличало ярко выраженное публицистическое пропагандистское

начало; она несла высокие гражданские идеалы, пафос утверждения

положительного героя и т.д.

Яркие образы художественной просветительской литературы дали Вольтер, Руссо,

Дидро, Бомарше во Франции; Г.Месинг, И.Гете, Ф.Шиллер в Германии;

С.Ричардсон, Г.Филдинг, Т.Смоллетт, Р.Шеридан в Англии и другие.

Основными направлениями в изобразительном искусстве этой эпохи были

классицизм, обретший отчетливо просветительский оттенок в творчестве

архитектора К.Н.Леру и живописца Ж.Л.Давида во Франции, и просветительский

реализм, распространившийся преимущественно в живописи и графике У.Хогарта в

Англии, Д.Н.Ходовецкого в Германии и др.

Идеи просвещения оказали существенное влияние и на музыку, особенно во

Франции, Германии, Австрии. Новая система эстетических взглядов просветителей

на заделы музыкально-драматического искусства непосредственно подготовила

оперную реформу К.В.Глюка, провозгласившего "простоту, правду и

естественность" единственными критериями красоты для всех видов искусства.

Общественно-политические, этические и эстетические идеи просветителей явились

духовной основой формирования Венской классической школы, ярко проявившись в

творчестве ее крупнейших представителей - Й.Гайдна, В.А.Моцарта, в музыке

которых главенствует оптимистическое, гармоничное мировосприятие, и

Бетховена, в творчестве которого, проникнутом духом героики, нашли отражение

идеи Великой французской революции. Таким образом, Просвещение явилось не

только этапом в истории европейской философской мысли, но и заложило основы

для формирования свободного человека Нового времени, провозгласило новые

идеалы в области искусства и культуры.

2. МИРОВОЗЗРЕНЧЕСКАЯ СИСТЕМА ВЗГЛЯДОВ Ж.-Ж.РУССО.

Личность и творчество Жан Жака Руссо (1712-1778) принадлежат к тем явлениям

французкой культуры XVIII века, которые оказали наиболее длительное и

глубокое влияние на идейную жизнь современников, он принадлежит к кругу

людей, которые во Франции «просвещали головы для приближающейся революции».

Участвуя в общей всем просветителям борьбе, Руссо ведет ее с позиции, на

которой никогда не стояли ни Вольтер, ни Дидро, ни Гольбах, ни Гримм, ни

Гальвеций.

Большинство французских просветителей XVIII века, ведя непримиримую борьбу

против господствующей системы идей феодальной церкви, против политической

структуры, пренебрежительно относились к народу, к его духовным запросам,

вкусам, потребностям, к его слабостям. Просветители вели свою пропаганду в

парижских салонах и кружках, близких ко двору и связанных множеством нитей с

дворянством, со знатью.

Борясь против существующего порядка, литераторы того времени находятся во

власти ряда предрассудков знатного круга. Например, в эстетических статьях

«Энциклопедии» третировались фольклор, искусство народной драмы, зачатки

реалистической прозы. Вольтер презирал «чернь» и особенно боялся пробуждения

в ней политического самосознания. «Меня особенно возмущает, - писал Руссо, -

презрение, с каким Вольтер при каждой возможности говорит против бедных».

В любом из произведений Руссо непрестанно звучат четыре лейт-мотива: культ

личности, чувствительность, культ природы и ощущение социальной

несправедливости. Этими мотивами, в основном, характеризуется и философское

мировоззрение Руссо, и его непосредственное жизнеощущение, и все его

художественное творчество.

Сознание Руссо формировалось в крайне противоречивых условиях.

Чувствительность его натуры сталкивались с привитой ему еще в молодые годы

пуританской строгостью, упорством и даже упрямством мысли. Отсутствие

интереса к общественной деятельности в собственном смысле этого слова

уравновешивалось обостренным и глубоким интересом Руссо к основным проблемам

общественного существования человека. Крайняя внутренняя несдержанность и

недисциплинированность, граничившая, особенно в молодые годы с моральным

индифферентизмом, находила себе противовес в проповеди идеальной морали и

идеальных педагогических правил, которые оплодотворили впоследствии

воспитательные теории Пестолоцци, Фребеля, Дьюи. На каждом шагу жизнь и

сознание Руссо раскрываются в поразительных противоречиях, и вместе с тем эти

противоречия находят в себе некий синтез в фантастической убежденности

пророка и проповедника. Сомнения сплошь и рядом питали творческую мысль Руссо

и, вместе с тем, изложение этих сомнений приобретало характер непререкаемой

догмы.

В своих писаниях Руссо проявлял не только крепкую логику аргументации (хотя

в этой области у него и наблюдаются иногда срывы), но и особенную способность

внушения, таившуюся и в самой природе его мысли и в способе ее литературного

оформления, т.е. в природе его стиля. Доктрина Руссо распространялась и

завоевывала умы не только путем убеждения и доказательства, но и путем

зарождающегося эмоционального воздействия. Развивая в своих трудах теорию

чувствительности, как метод познания мира и человека, Руссо усиливал эту

чувствительность у своих третьесословных читателей. Чувствительность

становилась в это время стилем не только литературы, но и жизни. Она была

одной из наиболее примечательных сторон общественной психологии XVIII в. и

особенно ярко выступила впоследствии в идейно-психологических переживаниях

революционных лет.

Следует отметить своеобразие и неординарность взглядов Руссо, так как он не

соглашается с другими просветителями почти по каждому пункту просветительской

программы.

Прежде чем перейти к характеристике взглядов Ж.-Ж.Руссо, необходимо

упомянуть о его предшественниках, оказавших сильное влияние на формирование и

развитие философских взглядов мыслителя.

3. ИДЕЙНЫЕ ПРЕДШЕСТВЕННИКИ.

К числу ближайших предшественников Руссо в области общественно-политической

мысли следует отнести Гуго Гроция (1583-1645), Томаса Гоббса (1588-1679),

Джона Локка (1632-1704), Ш.-Л. Монтескье (1689-1755).

Кратко рассмотрим суть учений каждого из мыслителей.

Гуго Гроций, крупнейший ирландский ученый-юрист, в 1625 году выпустил в свет

свое главное сочинение – «О праве войны и мира», в котором утверждал, что в

условиях первобытных отношений стихийно господствовало естественное право,

коренящееся в самой природе человека, и, что нормы его неизменны и вечны.

Затем главную роль в этих отношениях, по мнению Гроция, стала играть

абсолютная верховная власть, возникшая якобы в результате добровольного

отказа людей от своей естественной первобытной свободы. Отсюда следовало, что

верховная власть представляла собой не продукт естественного права, а некий

исторический факт.

Соглашаясь с некоторыми выводами Гроция, Руссо вместе с тем подвергал

критическому разбору его учение о происхождении верховной власти, подчеркивая

враждебность этого учения интересам народа.

В «Общественном договоре» Руссо довольно часто упоминает о политическом

учении Т.Гоббса. Руссо резко критиковал антидемократические тенденции во

взглядах Гоббса, его «презрение к свободе и равенству». Но это не мешало ему

видеть сильные стороны учения английского философа-материалиста, а именно его

антифеодальные взгляды на церковную гегемонию. Руссо писал, что Гоббс впервые

«.осмелился предложить соединить обе головы орла (т.е. церковь и государство)

и привести все к политическому единству, без которого ни Государство, ни

Правление никогда не будут иметь хорошего устройства».

В «Общественном договоре» и других сочинениях Руссо часто встречаются ссылки

и на другого английского философа-материалиста – Джона Локка. Согласно

системе обучения и воспитания Локка, изложенной в трактате «Несколько мыслей

о воспитании», на детей следует воздействовать главным образом убеждением,

обращаясь к их разуму. В этом вопросе Руссо расходился не только с Локком, но

и со всеми предшествующими ему авторитетами – Монтеем, Лабрюйером и др. В

соответствии со своими морально-педагогическими взглядами он утверждал, что

самая важная и первоначальная задача воспитания – сделать детей

восприимчивыми к тому, что им внушают. «Сам Локк, мудрый Локк, - писал Руссо

в романе «Новая Элоиза», - позабыл сию основу; он больше говорит о том, что

следует требовать от детей, нежели о том, как этого от них добиться».

Большое влияние на Руссо оказал выдающийся французский социолог Ш.-

Л.Монтескье . Главное произведение Монтескье – «О духе законов» (1748) –

представляет собой капитальное исследование об основных условиях и гарантиях

политической свободы. Лучшей гарантией политической свободы Монтескье считал

разделение и уравновешивание властей: законодательной, исполнительной и

судебной. Он утверждал, что подобное разделение явится не только гарантией

полного осуществления политической свободы, но и решающим условием успешного

устранения всевозможных государственных злоупотреблений.

4. ИДЕИ НРАВСТВЕННОСТИ И «ЕСТЕСТВЕННОГО СОСТОЯНИЯ»

В ТВОРЧЕСТВЕ РУССО.

Мысль о возврате к природе, отрицание современной цивилизации, пропаганда

«естественного человека» и «естественной свободы» были сформированы в

«Рассуждение о науках и искусствах» (1750) в ответе на вопрос Дижонской

Академии «Способствовало ли возрождение наук и искусств очищению нравов?»

Руссо замечает, что жизнь человека в этом «лучшем из миров» не соответствует

его подлинной сущности, что человек не таков, каким он должен быть согласно

своей истинной природе, но и представляется не тем, что он есть на самом деле

«люди не решаются показаться тем, что они есть», «стало выгоднее притворяться

не таким, каков ты есть на самом деле.» Человек придает значение тому, как на

него смотрит остальной мир, он уже не решается спросить у себя, что он собой

представляет, но вопрошает у других «он может жить только во мнении других,

и, так сказать, из одного только их мнения он получает ощущение собственного

существования.» «Чем больше накапливаем мы новых знаний, - с сожалением

отмечает Руссо, - тем более отнимем мы у себя средства приобрести самое

важное из всех; так что по мере того, как мы углубляемся в изучение человека,

мы в известном смысле утрачиваем способность его познать».

Руссо красноречиво показывает общественное лицемерие, испорченность нравов,

власть моды и этикета, убивающих человеческую личность, потому что «быть и

казаться – это отныне две вещи совершенно различные».

Наблюдая успехи наук и искусств на примере египтян, греков, римлян,

византийцев, Руссо делает вывод, что всюду, где произошло их возрождение,

нравы испортились и пали «Ежедневные приливы и отливы вод в Океане не более

связаны с движением планеты, что светит нам по ночам, чем судьба нравов и

честности с успехами наук и искусств. Люди видели, что добродетель исчезла по

мере того, как их сияние поднималось все выше над нашим горизонтом .»

При этом Руссо не отрицает прогресса в развитии самой культуры, он только не

согласен с тем, что этот процесс был одновременно прогрессом нравственного и

гражданского развития. «У нас есть, - говорит Руссо, - физики, геометры,

химики, астрономы, поэты, музыканты, художники, но у нас нет более граждан.»

Науки и искусства прививают юным гражданам порочные привычки, испорченную

мораль. Общество поощряет таланты и не обращает внимание на добродетель.

Утопая в неге и роскоши, они с презрением смотрят на низшие, трудящиеся

классы населения и покровительствуют бездельникам, общественным паразитам,

лгунам и безнравственным людям, к числу которых принадлежит большинство

ученых и писателей. «Не Науку я оскорбляю, а Добродетель защищаю я перед

людьми добродетельными. Честность для людей порядочных еще дороже, чем

ученость для ученых»,- писал Руссо. Ни современная наука, ни современное

искусство не служат общественным целям. «Лишите наших ученых удовольствия

рассуждать перед слушателями, и науки перестанут их привлекать, - восклицал

Руссо, - Они копят знания у себя в кабинете с единственной целью – расточать

их перед публикой; одного они жаждут – прослыть мудрецами, конечно, не

стремились бы к знаниям, если б лишились почитателей.» Истинные великие

деятели науки и искусства не получают настоящей поддержки и поощрения.

Паразитическое состояние культуры лишает ее в настоящее время оздоровления.

«Редко бывает, чтобы роскоши не сопутствовали науки и искусства, последние же

никогда не обходятся без нее».

Эти мысли содержат в общих чертах всю идеологию руссоизма, в дальнейшем они

подвергались разработке и еще большему заострению.

Призыв Руссо к восстановлению нравственного достоинства человека не встретил

сочувственного отклика в современной ему философии. Руссо задался вопросом,

способна ли вообще философия открыть нравственную истину при помощи

отвлеченного рассуждения. Он предлагает отличать способность «разума» от

способности «рассуждения». Он высоко ценит разум, так как видит в нем

«способность приводить в порядок все дарования нашей души сообразно с

природой вещей и их соотношения к нему». Напротив, в искусстве рассуждения

(«резонерства») он видит лишь «злоупотребления разума»; оно «не научает нас

познанию первоначальных истин, которые являются основой всех других». Не

способный открыть никакой живой истины, процесс рассуждения «не возвышает

душу, а только утомляет, обессиливает ее и извращает суждение, которое он

должен был совершенствовать».

Если бы знание было возможно только посредством рассуждения, оно было бы

попросту недостижимо. «Рассудок действует на нас лишь посредством чувств, а

чувства даны нам для нашего самосохранения, не для знания, для которого они

сообщают слишком мало материалов. Мы не знаем ни духа, ни материи. Физическое

нам не менее темно, чем метафизическое и нравственное».

Разум только содействует обнаружению нравственности. Подлинный источник

нравственности в нас самих, она – внутреннее восприятие добра и зла,

непосредственное постижение его нашей совестью. «Совесть, - восклицает Руссо,

- божественный инстинкт, бессмертный и небесный голос; надежный путеводитель

существа несведущего и ограниченного, но мыслящего и свободного;

непрегрешимый судья добра и зла, делающий человека подобным Богу! Ты создаешь

превосходство его природы и моральность поступков; без тебя я не чувствую в

себе ничего, что возвышало бы меня над скотами, кроме печальной привилегии

переходить от заблуждения к заблуждению с помощью рассудка, лишенного правил

разума, лишенного принципа».

В 1754 г. Дижонская Академия объявила конкурс на тему: «Каково происхождение

неравенства среди людей и оправдывается ли оно законами природы?» Руссо

ответил на вопрос своим «Рассуждением о происхождении и основаниях

неравенства людей», в котором перешел к конкретным общественно-политическим

формулировкам.

«Нам предстоит указать пояснял Руссо, - тот момент движения событий, когда

право сменилось насилием и природа оказалась подчиненной закону, и объяснить,

какое сцепление чудес привело к тому, что сильный согласился служить слабому,

а народы – купить воображаемое спокойствие ценой действительного счастья.» «

На выводы тех исследований, к которым может дать повод наш предмет следует

смотреть не как на исторические истины, а лишь как на гипотезы, более

способные пролить некоторый свет на природу явлений, чем установить их

происхождение.»

Руссо вводит понятие о первоначальном «естественном состоянии»,

предназначенном для выяснения характера современных общественных отношений.

Гипотезу «естественного состояния» развивали в XVII веке Томас Гоббс и вслед

за ним Спиноза. Согласно взгляду Гоббса, повторенному Спинозой, в

«естественном состоянии» человек не добр, больше похож на волка, чем на

человека. Общество в «естественном состоянии» - общество, где царит «война

всех против всех», где право сводится к силе и где естественное стремление

каждого к самосохранению обращается против интересов других.

Исходная точка зрения Руссо совершенно иная. Неравенство в «естественном

состоянии» существует только в смысле различия природных свойств, но эти

различия не влекут за собой тех последствий, какие порождаются богатством и

властью. «Естественный человек», изображаемый Руссо, - это дикарь, блуждающий

по лесам, без языка, без жилища, без борьбы, без друзей, без влечения к

другим людям. Он не был ни зол, ни добр, не имел пороков, ни доблестей, он не

был злым именно потому, что не знал, что значит быть добрым. Не развитие

знаний, не узда закона, а спокойствие страстей и неведение порока мешают

людям в «естественном состоянии» делать зло. И, – прежде всего – пока длилось

«естественное состояние» не могло возникнуть угнетения: человек мог

захватить плоды другого, завладеть его дичью, его пещерой, но каким образом,

спрашивает Руссо, мог заставить повиноваться себе? «Найдется ли человек,

настолько превосходящий меня силой и, сверх того, настолько развращенный,

ленивый и жестокий, чтобы заставить меня добывать ему пищу, пока он будет

оставаться в праздности?» Поэтому в «естественном состоянии» «всякий свободен

от ярма, и право сильного ни в чем не найдет себе опоры».

Изобретение оружия и примитивных земледельческих орудий, открытие полезных

свойств огня и т.д. уже вносят в однородную среду известное расслоение и

порождают неравенство. Идея собственности исподволь созревала, но чтобы

сформулировать ее «нужно было далеко уйти по пути прогресса, приобрести

множество технических навыков и знаний, передавать и умножать их из века в

век.» Переворот заключался не только в технических изобретениях, он сказался

и на отношениях между людьми: «образовывались и обособились семьи; появились

зачатки собственности, а вместе с этим уже возникли, может быть, столкновения

и раздоры».

Руссо примыкает к «трудовой» теории собственности, заявляя, что «невозможно

себе представить, чтобы это понятие – собственность – возникло иначе, чем из

трудовой деятельности, ибо мы не видим, что, кроме своего труда, человек мог

внести что-либо не им созданное, чтобы себе это присвоить». Однако Руссо из

такого понимания происхождения собственности делает не только антифеодальные,

как это было у Локка, но и антибуржуазные выводы. С того времени, как человек

стал нуждаться в помощи другого, и, когда люди заметили, что одному выгодно

иметь запас пищи, достаточный для двух, «равенство исчезло, возникла

собственность, стал неизбежен труд, и обширные леса превратились в нивы,

которые нужно было поливать человеческим потом и на которых скоро взошли и

расцвели вместе с посевами рабство и нищета.»

Неравенство окончательно утверждается с того момента, когда появляется

частная земельная собственность. Ее появление Руссо описывает в начале второй

части «Рассуждения.» «Первый, кто огородил клочок земли, осмелился сказать:

«эта земля принадлежит мне», и нашел людей, который были настолько

простодушны, чтобы поверить этому, был истинным основателем гражданского

общества. Сколько преступлений, сколько войн, сколько бедствий и ужасов

отвратил бы от человеческого рода тот, кто, вырвав столбы или, засыпав рвы,

служившие границами, воскликнул бы, обращаясь к людям: «Берегитесь слушать

этого обманщика! Вы погибли, если забудете, что плод принадлежит всем, а

земля – никому!» С самого своего возникновения, собственность стала орудием

и средством угнетения подпавших под власть собственников масс.

Бедствиями и страданиями масс своекорыстно воспользовались богатые. Они

выработали план государственного устройства общества, они предложили людям

составить союз, признать над собой верховную власть, которая, управляя

обществом на основании установленных ими законов, должна была бы якобы

оказывать защиту всем его членам и отражать его врагов. Уловка богатых имела

успех. «Все устремились навстречу своим цепям, думая упрочить свою свободу».

Так возникло наше современное общество и законы. Однажды явившись, они «еще

более увеличили силу богатых, безвозвратно уничтожили свободу, навсегда

упрочили собственность и неравенство, превратили ловкий захват в незыблемое

право и обрекли – к выгоде нескольких честолюбцев – весь род человеческий на

труд, нищету и рабство».

Неравенство, раз возникнув, преобразовало жизнь общества, в направлении,

которое сделало возможным возникновение государства и государственной власти.

Начальным пунктом этого процесса было возникновение законов и права

собственности, вторым – установление «магистратуры», т.е. власти, а третьим и

последним – изменение правомерной власти во власть, основанную на произволе.

Первая эпоха узаконила различие между богатыми и бедными, вторая – различие

между сильными и слабыми, третья – различие между рабом и господином.

О том, с какой яростью встретила общественная мысль, выражавшая мировоззрения

состоятельных буржуа, выпад Руссо против «естественности» и «правомерности»

ничем и никем не ограничиваемой частной собственности, лучше всего можно

судить по заметкам Вольтера на полях присланного ему Руссо экземпляра

«Рассуждения о неравенстве». «Как, - восклицал Вольтер, - тот, кто обработал,

засеял, оградил (участок земли), не имеет права на плоды трудов своих? Как,

этот человек, лишенный понятия справедливости, этот вор (т.е. Руссо) хотел бы

стать благодетелем рода человеческого? Вот философия нищего, который желал

бы, чтобы бедняки обокрали богатых».

Заканчивается трактат о происхождении неравенства ссылкой на безусловный и

непререкаемый авторитет «естественного права». Как бы ни определялось это

право, оно, заключает Руссо, «не может допустить, чтобы дитя властвовало над

старцем, чтобы глупец руководил мудрецом и чтобы горсть людей утопала в

роскоши, тогда, как огромное большинство народа нуждается в самом

необходимом».

В этих трактатах выразилась противоречивость позиции Руссо. Во-первых, он не

надеется изменить миропорядок, а потому счастье – позади, к нему не возможно

вернуться. В письме к польскому королю Станиславу Руссо разъяснял, что

возвращение к исходному этапу «естественного состояния» неосуществимо.

История необратима. Если бы даже человечество могло вернуться вспять, до

уровня дикаря, оно вернулось бы к беспомощности, но не стало бы от этого

счастливее.

Во-вторых, причину всех бед Руссо видит в частной собственности, но уже в

«Политической экономии» он пишет: «Право собственности – самое священное из

прав граждан и даже более важное в некоторых отношениях, чем

свобода.Собственность – это истинное основание гражданского общества и

истинная порука в обязательствах граждан», опровергая тем самым свои ранние

суждения. Рассмотрим, какие доводы заставили Руссо изменить свою точку

зрения.

5. СОЦИАЛЬНО-ПОЛИТИЧЕСКАЯ ФИЛОСОФИЯ.

Мысль, что государство возникает на добровольном союзе, отмеченная в

«Рассуждении о неравенстве», более подробно описана в «Политической экономии»

и позднее в «Общественном договоре» (1762).

Ж.-Ж.Руссо выступил для своего времени с радикальной политической программой,

лейтмотивом которой была идея демократической организации государственной

жизни посредством «общественного договора», утверждающего «царство разума» и

обеспечивающая народный суверенитет. Общественный договор появляется тогда

когда «человеческий род погиб бы не измени он своего образа жизни». В его

основу положена общая воля, в результате которой «каждый член превращается в

неразделимую часть целого».

Переход от «естественного состояния» к гражданскому изменяет человека; но при

этом награждает его многими преимуществами: а, именно, создает из

«ограниченного животного разумное существо – человека». Человек же в

гражданском состоянии приобретает моральную свободу, «ибо поступать лишь под

воздействием своего желания есть рабство, а подчиняться закону, который ты

сам для себя установил, есть свобода».

И в связи с этим нужно отметить, что Руссо делает теперь ударение на

«праве», которого он не признавал ни за тем, кто совершил первую заимку – без

согласия остальных людей, ни за тем, кто опирался впоследствии на так

называемое право сильного. «Общественный договор, - поясняет Руссо, -

устанавливает между гражданами такое равенство, в силу которого все они,

принимая на себя обязательства, подчинены одинаковым условиям и все должны

пользоваться равными правами».

Любое правление, которое следует общей воле, должно быть основано на законах.

«Общественным соглашением, - пишет Руссо, - мы дали Политическому организму

существование и жизнь; речь идет о том, чтобы при помощи законодательства

сообщить ему движение и наделить волей».

По мнению Руссо, суверенитет неотчуждаем, един и неделим. Исходя из этого, он

критикует идею разделения властей Монтескье, а также тех политиков, которые

«разделяют суверенитет в его проявлениях». Они, как отмечает Руссо, разделяют

его на силу и на волю, на власть законодательную и на власть исполнительную;

на право облагать налогами, отправлять правосудие, вести войну, на управление

внутренними делами и на полномочия вести внешние сношения; они то смешивают

все эти части, то отделяют их друг от друга; они делают из суверена какое-то

фантастическое существо, сложенное из частей, взятых с разных мест. С точки

зрения Руссо, те права, которые нередко принимают за части суверена, на самом

деле все ему подчинены и всегда предполагают наличие единой высшей воли,

гегемонию верховной власти, которую нельзя разделить, не уничтожив. «Если вся

власть оказывается в руках одного человека, - пишет Руссо, - тогда частная

воля и воля корпоративная полностью соединены и, следовательно, последняя

достигает той наивысшей степени силы, какую она только может иметь. Наиболее

активным из Правительств является правление единоличное.»

В идее Монтескье о взаимном сдерживании обособленных и противопоставленных

друг другу властей Руссо видел нежелательные крайности, которые ведут к их

враждебным отношениям, дают силу частным влияниям или ведут даже к

раздроблению государства. Отвергая идею разделения властей в трактовке

Монтескье, автор «Общественного договора» вместе с тем признает необходимость

разделения государственных функций и разграничения органов, представляющих в

пределах своей компетенции государственную власть. Руссо видит принципиальное

различие между законодательной и исполнительной властью.

Законодательная власть у него тесно связана с суверенитетом. Это – воля всего

суверенного народа и потому должна регулировать вопросы общего характера,

касающиеся всех. Народ, повинующийся законом становиться их творцом. Но «как

может слепая толпа, которая часто не знает, чего она хочет, ибо редко знает,

что ей на пользу, сама совершить столь великое и столь трудное дело, как

создание системы законов?» Для того, чтобы законы согласовывали в себе волю и

разум, были мудрыми, нужен «поводырь», т.е. законодатель, являющийся лишь

агентом воли и придающий ей законченную юридическую силу. «Законодатель – во

всех отношениях человек необыкновенный в государстве. Это – не магистратура;

это не – суверенитет. Это – должность особая и высшая, не имеющая ничего

общего с властью человеческой. Ибо если тот, кто повелевает людьми, не должен

властвовать над законами, то и тот, кто властвует над законами, также не

должен повиливать людьми. Иначе его законы орудия его страстей, часто лишь

увеличивали бы совершенные им несправедливости; он никогда не мог бы избежать

того, чтобы частные интересы не искажали святости его сознания». Руссо

признает, что тот, кто формулирует закон, знает лучше всех, как этот закон

должен приводиться в исполнение и истолковываться. Казалось бы, поэтому не

может быть лучшего государственного устройства, чем то, в котором власть

исполнительная соединена с законодательной. Тем не менее, автор делает вывод,

что во избежания влияния частных интересов на общественные дела необходимо,

чтобы превращением закона, как общего правила, в акты индивидуального

характера занималась особая правительственная (или исполнительная) власть.

Исполнительная власть «как сила политического организма» устанавливается

решением суверенного народа, а потому выступает только в качестве его

доверенного слуги. Народ поручает осуществление этой власти конкретным

уполномоченным лицам, которые должны действовать в строгих рамках закона и

подлежат неусыпному контролю со стороны верховной законодательной власти.

Более того, полномочия исполнительной власти исчезают сами собой, как только

народ на законном основании собрался в качестве суверена для ведения своих

дел.

Отсюда видно, что, проводя различие между законодательной и исполнительной

властью, Руссо ни в коем случае не допускает независимость правительства от

народа-законодателя. Что касается судебной власти, то Руссо уделяет ей

значительно меньше внимания, но подчеркивает неукоснительную связанность ее

законами, в то же время подчеркивая ее необходимую организационную

самостоятельность по отношению, как к законодателю, так и к правительству.

Руссо исходит из того, что равновесие сфер власти в государстве, их

согласованная деятельность должны обеспечиваться не обособлением или

противопоставлением их друг другу, не с помощью взаимных сдержек и

противовесов, как это предлагал Монтескье, а благодаря преобладанию верховной

законодательной власти, воплощающей суверенитет народа.

Любая власть, любая система законов должна обеспечивать гражданам максимум

свободы и равноправия. «К свободе, – поскольку всякая зависимость от частного

лица настолько же уменьшает силу Государства; к равенству, потому что свобода

не может существовать без него». Руссо не настаивает на той или иной форме

государственного правления. Он считает, например: республиканско-

демократическое устройство годным исключительно для маленьких национальных

территорий, вроде его родной Женевы; для средних по величине государств он

предпочитает аристократическую республику, а для государств больших и

могущественных – монархию. Во всех этих случаях для Руссо важна не форма, а

существо власти, ее природа и характер ее отношений с населением. Уже в

1755 г. в статье «О политической экономии» Руссо пишет: «Разве не принадлежат

все выгоды общества одним лишь могущественным и богатым? Разве не им одним

достаются все доходные места, все преимущества и льготы податей? Разве

знатный человек не остается почти всегда безнаказанным, когда он обманывает

своих кредиторов или совершает другие мошенничества? Разве палочные удары.

разве совершаемые им насилия, даже самые преступления и убийства, - разве

все это такие вещи, которые прикрываются покрывалом христианской любви и о

которых через полгода больше не говорят? . Попадется ему на дороге телега –

слуги готовы избить мужика до полусмерти, и пятьдесят почтенных пешеходов,

идущих по своим делам, скорее должны позволить переехать себя, чем задержать

экипаж гнусного ленивца. Как не сходно с этим положение бедняка! Чем больше

человечество должно ему, тем меньше оно дает ему прав. Перед ним заперты все

двери, даже тогда, когда он имеет право отворить их; и если он просит иногда

справедливости, то это стоит ему большего труда, чем если бы кто другой

добивался себе милости. О, конечно, ему всегда дают первое место, когда речь

идет о барщине или поставке рекрутов. Кроме своего собственного бремени он

несет еще и бремя своего соседа. Если тот достаточно знатен и богат, чтобы

отделаться от этого бремени, В каждом несчастье, которое с ним случается. Он

остается одиноким. Но я считаю погибшим бедняка, если он так несчастен, что у

него есть честное сердце, красивая дочь и еще могущественный сосед!»

Всем господствующим классам Руссо противоставляет как лучший и достойнейший

класс общества – класс крестьянства. В земледелии он видит «естественный род

труда, единственный действительно необходимый и наиболее полезный».

«Сочинители, литераторы, философы непрестанно кричат, будто исполнять долг

гражданина и служить близким можно, лишь живя в больших городах; по их

мнению, не любить Париж - значит, ненавидеть человеческий род; в их глазах

деревенский люд – ничто».

Правительство, какое бы оно ни было по своей форме – демократическое,

аристократическое или монархическое должно находиться под постоянным и

непрестанным надзором народа. Всякое правительство временно и может быть

отменено народом, поручения которого оно выполняет. «.Блюстители

исполнительной власти, - говорит Руссо, - отнюдь не господа народа, а его

чиновники; что он может их назначать и смещать, когда это ему угодно, что для

них речь идет .о том, чтобы повиноваться; и что, беря на себя должностные

обязанности, которые Государство возлагает на них, они лишь исполняют свой

долг гражданина, не имея никоим образом права обсуждать условия.» Чтобы

предотвратить возможность захвата правительством верховной власти Руссо

рекомендует часто созывать народные собрания и ставить перед ними вопрос:

желает ли народ сохранить данную форму правления и данных лиц, стоящих во

главе государства, народ может в любой момент отменить даже самый договор, на

котором основано государство: «не существует в Государстве никакого основного

закона, который не может быть отменен, не исключая даже и общественного

соглашения. Ибо если бы все граждане собрались, чтобы расторгнуть это

соглашение с общего согласия, то можно не сомневаться, что оно было бы вполне

законным образом расторгнуть. Каждый может отречься от Государства, членом

которого он является, и вновь возвратить себе естественную свободу и свое

имущество, если покинет страну. Но было бы нелепо, чтобы все граждане,

собравшись вместе, не могли сделать то, что может сделать каждый из них в

отдельности».

Но, обладая суверенными правами в государстве, народ, со своей стороны

обязуется уважать принадлежащие ему права и, вместе с тем, быть преданным

известным установленным принципам религии, морали и быта; сомнения в этих

принципах или нарушение их является преступлением против общественного блага.

Те из граждан, которые отказываются повиноваться общей воле и не исполняют

своих гражданских обязанностей, могут и должны принуждаться обществом к

повиновению. Общество «принуждает их быть свободными», хотя бы при помощи

смертной казни.

А отсюда появляется еще один довод в пользу собственности: только имущество

дает надежное поручительство в выполнении гражданами их обязательств по

общественному договору, т.е. в выполнении ими законов.

Необходимо отметить, что Руссо придавал большое значение размерам государства

и численности населения. Он считал, что малое государство относительно

сильнее большого, так как при больших расстояниях управление становиться

затруднительным и обременительным из-за увеличения ступеней власти; одни и те

же законы не могут быть одинаково пригодными для его различных частей,

например, из-за совершенно противоположных климатических условий. «Народ уже

в меньшей мере, - далее пояснял Руссо, - сможет испытывать привязанность к

своим правителям, которых он никогда не видит, к отечеству, которое в его

глазах столь же необъятно, как весь мир, и к согражданам своим, большинство

из которых для него чужие люди.»

Соотношение между размерами государства и численностью должно быть таким,

чтобы земли было достаточно для пропитания жителей, а их столько, сколько

земля может прокормить. «Ибо если земли слишком много, то охрана ее тягостна,

обработка – недостаточна, продуктов избыток; в этом причина будущих

оборонительных войн. Если же земли недостаточно, то Государство, дабы сие

восполнить, оказывается в полнейшей зависимости от своих соседей; в этом –

причина будущих наступательных войн. Всякий народ, который по своему

положению может выбирать лишь между торговлей и войною, сам по себе – слабый

народ; он зависит от соседей, он зависит от событий; его существование всегда

необеспеченно и кратковременно. Он покоряет – и меняет свое положение, или же

покоряется – и превращается в ничто. Он может сохранить свободу лишь

благодаря незначительности своей или величию своему».

Общественно-политическая концепция Руссо, изложенная им в «Общественном

договоре», в основном своем содержании восходит к тем идеям о народоправстве,

которые мы встречаем у ряда французских и английских мыслителей XVIII века.

Так же, как эти идеи, она является идеальной проекцией в будущее буржуазно-

демократического государства, основанного на идеальном равенстве.

Руссоистскую концепцию Гегель в своих «Лекциях по философии истории» объявлял

наивысшим выражением принципа суверенной власти общественной воли.

Однако в то же время Руссо является первым критиком буржуазно-парламентского

государства с его представительным строем. Он видит в народных представителях

конституционных государств возможных узурпаторов народной воли, мешающих

осуществлению последовательной демократии, т.е. непосредственного

народоправства. Справедливо было замечено, что теория государства у Руссо, по

существу, является теорией революции. И, действительно, «Общественный

договор» имел огромное революционизирующие значение и остался едва ли не

самым крупным памятником политической мысли французской буржуазии на путях ее

к революции и к якобинской диктатуре 1793-1794 г.г. Якобинцы нашли здесь

сформулированными все основные принципы своей политики, вплоть до

теоретического обоснования революционного террора. «Общественный договор» был

назван «евангелием революции», сделавшись настольной книгой Робеспьера. Это

произведение впоследствии оказало существенное влияние на Конституцию

Соединенных Штатов Америки.

Таким образом, «Общественный договор» явился наиболее полным изложением

социально-политической и государственно-правовой доктрины Руссо. С наибольшей

силой в этом произведении проявилась тенденция руссоистской мысли выйти за

пределы норм буржуазного мышления. С наибольшей силой Руссо поставил здесь

ряд вопросов, правильное разрешение которых вело к отрицанию классового

общества и к созданию общества социалистического.

6. ПЕДАГОГИЧЕСКИЕ ВОЗЗРЕНИЯ РУССО.

Опубликованный вслед за «Общественным договором» роман-трактат «Эмиль»

(1762), рассказывает о воспитании гражданина нового общества. Руссо

приобретает славу «всеевропейского еретика» за ту часть романа, которая носит

название «Исповедание веры савойского викария». Рассмотрим основные моменты

этого произведения.

В «Эмиле» описана теория «естественного воспитания ребенка», применение

которой могло бы «лабораторным путем» создать тип идеального человека,

предохранить от развратного влияния ложной цивилизации, сохранить

естественность и чистоту человеческих чувств. Руссо сам понимает утопичность

подобного рода эксперимента. Более того, он пользуется этой утопичностью,

разрабатывая программу своего педагогического идеала, с тем, чтобы сама

картина была наиболее действенным средством пропаганды против устройства

существующих приемов обучения. «Ваши дети, - восклицал Руссо, - не знают

своего родного языка, зато они учатся говорить на языках, которые нигде не

употребляются; они учатся слогать стихи, которые они сами едва могут

понимать.»

В «естественном» воспитании за исходную предпосылку берется теория, основное

положение которой сформулировано в начале «Эмиля» в замечательных словах:

«Все прекрасно, когда оно выходит из рук Творца; все портится в руках

человека». Поскольку природа хороша, а общество дурно, то основной задачей

воспитания является полная изоляция воспитанника от окружающей среды и

предоставление его благотворному влиянию природы. Эмиль растет, не стесняемый

никакими искусственными правилами ложной цивилизации, растет в блаженном

неведении ее соблазнов, ее морали и ее житейских правил. Изгнано даже чтение,

этот «бич детского возраста», в частности чтение басен Лафонтена, которые, по

мнению Руссо, могут лишь породить в девственном сознании Эмиля массу опасных

вопросов, сомнений и соблазнов.

Задачей воспитателя является сохранить в неприкосновенности естественные

чувства добродетельного по своей природе питомца и в то же время помочь

процессу его естественного, непринужденного саморазвития. Это осуществляется

путем ряда педагогических приемов и наставлений, в результате которых ребенок

сам приходит к ряду здоровых, простых и естественных умозаключений по

основным вопросам морали. Одновременно с этим осуществляется и рациональный

курс физического воспитания, в свою очередь имеющего целью помочь юному

организму наиболее полно развить заложенные в нем самом природой основы

здоровья и нормального, естественного функционирования всех органов тела. .

«Великий секрет воспитания, - писал Руссо, - в умении добиться того, чтобы

телесные и умственные упражнения всегда служили отдыхом одни для других.»

Обучение основам геометрии, физики, астрономии, и географии производится по

наглядной системе, в комплексном порядке знакомства с действительностью и с

природой, прежде всего. «Когда у человека есть понятия, развитая привычка к

размышлению, то, полагаю, гораздо лучше своим умом доискиваться до всего, что

можно найти в книгах, - верный способ применить знания к своему образу мыслей

и овладеть ими» – писал Руссо. В целях воспитания трудовых навыков ребенок

обязательно обучается какому-либо полезному для жизни ремеслу. Эмиль, в

частности, упражняется в плотничьем деле.

Когда Эмилю исполняется шестнадцать лет, его наставник начинает заботиться о

воспитании его чувствительности. Он прививает ему чувства сострадания,

мягкосердечия и человеколюбия. Тут он посвящает Эмиля в основы «естественной

религии», катехизис которой прилагается Руссо в особом разделе трактата,

носящем заглавие «Исповедание веры савойского викария». Теперь надо женить

подготовленного к добродетельной жизни воспитанника. Невеста ему уже выбрана

в лице идеально воспитанной по той же системе девушки – Софи. Заключительная

книга трактата, с момента встречи Эмиля и Софи, превращается в

сентиментальный роман, рисующий чистоту любовных отношений двух

добродетельных существ.

Несмотря на всю утопичность предлагаемого Руссо воспитательного метода,

«Эмиль» оказал огромное влияние на дальнейшее развитие передовой педагогики

не только своими отдельными, очень ценными педагогическими идеями и

наблюдениями, но и общим своим направлением, в основу которого положено

внимание к личности ребенка, преобладание моментов воспитания личности над

моментами обучения (в смысле простого усвоения знаний) и т.д. В этом

отношении последующая педагогика в значительной степени обязана Руссо рядом

своих достижений, включая метод трудового воспитания, систему наглядного и

предметного обучения и т.п.

По мысли Руссо, его Эмиль должен стать, прежде всего, добродетельным

человеком. Понятие добродетели у Руссо основывается на принципах следования

предначертаниям мудрой природы, свободы от лжи цивилизации, честности и

прямодушия, свойственным доблестным героям Плутарха, книга которого была,

начиная с детских лет, любимым чтением Руссо. Наконец, в понятие добродетели

входит, по мнению Руссо, также религиозное чувство. Руссо не мыслит

добродетели вне религии. В этом он резко расходится с атеистическими

тенденциями своего времени. Он стоит на позициях деизма, отличающегося от

деизма Вольтера своим демократическим характером и вырастающего в

значительной мере из идеализации народа его благостной веры в справедливого

бога. Руссо хочет построить идеальную религию, отвечающую требованиям природы

и естественных человеческих чувств.

Гете видел в «Эмиле» «естественное евангелие воспитания». И.Г.Гердер

утверждал, что за целое столетие ни одна книга не наделала столько шума, не

получила такой огласки. Ею зачитывались и молодые люди, и зрелые философы,

как Кант, и деятели французской революции, как М.Робеспьер, у которого она

всегда лежала на письменном столе. Прочитав «Эмиля», Кант высказал надежду в

самом скором времени увидеть вокруг себя совсем иных людей, чем прежние, если

только получит всеобщее преобладание метод воспитания, который Руссо мудро

вывел из самой природы. В идеале школы, указанном Руссо, Гердер видел образец

всему человечеству, современному и будущему.

Единство философских воззрений и художественных взглядов Руссо отчетливо

обнаруживается в его знаменитом «Письме к Даламберу о театральных

представлениях» (1758). Здесь, возвращаясь к своей обычной антитезе

добродетельной природы и пагубной цивилизации, Руссо продолжает линию,

начатую им в «Рассуждении о науках и искусствах», и дает резкую критику

театра как яркого выражения порчи общественных нравов. Красноречиво и

подробно он развивает мысль о безнравственности самой идеи театра как

подражания жизни и воссоздании в сценических образах ее страстей и пороков.

Не менее красноречиво он обличает распущенность нравов лиц, занимающихся

актерской профессией и подающих тем самым дурной пример обществу. Руссо

подробно разбирает аморальные стороны классической и современной драматургии,

в особенности не щадит Мольера и изобличает его «Мизантропа», усматривая в

нем осмеяние добродетели.

В итоге Руссо приходит к выводу о крайнем вреде, который причиняется театром,

этим наиболее утонченным и изощренным продуктом современной цивилизации,

добрым и здоровым нравам граждан. А так как письмо к Даламберу было написано

в ответ на его статью о Женеве в 7 томе «Энциклопедии», где Даламбер

предлагал учредить в этом городе театр, Руссо не упускает случая вернуться к

одной из своих излюбленных тем – идеализации патриархального женевского быта.

Он подчеркивает свою любовь к Женеве как к одному из немногих уголков Европы,

где еще сохранилась «естественная чистота» нравов. Его страшит мысль о

возможной порче этих нравов путем прививки им соблазнов безнравственной

цивилизации. Театр не нужен женевцам. Он не только бесполезен, но и вреден

для них в экономическом, бытовом и моральном отношениях. Добродетельные

женевцы знают иные способы и формы общественных развлечений, имеющие

непосредственный и народный характер, как то: спортивные состязания,

общественные праздники и т.д. Ведь именно в среде женевских ремесленников

Руссо, по его словам, получил то общественное воспитание, которое дается не

при помощи формальных учреждений (театра), а традициями и правилами,

переходящими от поколения к поколению и внушающими юношеству достойные

чувства. Среди этих традиций и навыков отметим сравнительно высокий уровень

грамотности и даже образованности, а также стремление к политическим знаниям.

Так, например, английский путешественник Джон Мор был поражен тем, что видел

в Женеве людей труда за чтением сочинений Локка и Монтескье.

Опыт массовых любительских женевских увеселений подсказывает Руссо мысль о

том, что в Женеве и в подобных ей добродетельных государствах и коммунах

место театра должны занять народные празднества, посвященные тем или другим

памятным дням из жизни свободного, равноправного и добродетельного народа.

Эту мысль (не отказываясь, впрочем, от театра как мощного средства

политической пропаганды) осуществит впоследствии Французская буржуазная

революция с ее грандиозными и пышными массовыми праздниками и торжествами, с

ее обрядами посадки «дерева свободы», с ее церемониями, апофеозами и

театрализованными чествованиями братства, равенства и свободы.

Было бы неверно, однако, думать, что Руссо восстает против всякого театра и

других видов профессионального искусства вообще. Уже в своем «Рассуждении о

науках и искусствах» он достаточно ясно дал понять, что восстает лишь против

современного состояния тех и других, обусловленного ложной, искусственной

цивилизацией. В ряде своих писем и высказываний Руссо неоднократно

подчеркивает свою веру в добродетельное действие искусства в условиях

здорового общественного строя, в условиях, свободных от извращений

современной культуры. Он защищает Женеву от французского театра, потому что

стремиться сохранить женевскую республиканскую общину как некий живой музей

идеального или почти идеального уклада жизни. Что касается остальных стран,

то здесь окончательное разрешение вопроса о судьбе театра зависит от развития

дальнейших форм общественного устройства. Во всяком случае, Руссо не

отказывается от мысли о моральном искусстве, вдохновляемом идеалами

добродетели и чистоты нравов.

«Письмо к Даламберу» положило конец всяким отношениям Руссо к группе

энциклопедистов. Оно содействовало также разрыву его с Вольтером, который

энергично пропагандировал театральные начинания на женевской территории,

осуществляя их назло кальвинистским властям города.

7. РЕЛИГИОЗНОЕ МИРОВОЗЗРЕНИЕ.

В восьмой главе четвертой книги «Общественного договора» Руссо кратко изложил

свое отношение к религии. Он был далек от мнения, что религия – «опиум для

народа». И все же в этой главе содержатся острые выпады против официальной

феодально-клерикальной идеологии.

Во-первых, Руссо резко осуждает христианство за связи с существующими

политическими организациями. Он часто критиковал христианство и за то, что

оно слишком мало ценит земную, гражданскую жизнь и вопреки здравому смыслу

занято почти исключительно «небесными помыслами».

Во-вторых, в христианских государствах, продолжал Руссо, никогда нельзя с

точностью узнать, кому следует повиноваться – светскому повелителю или

священнику. И вообще христианская религия учит главным образом повиновению и

смирению. Христианин с глубоким безразличием выполняет свой гражданский долг;

для него не важно и то, кто и как управляет людьми.

Свои религиозные воззрения Руссо с достаточной полнотой изложил в работе

«Исповедании веры савойского викария».

Рассуждая о мироздании, единстве целого, активности бытия, об установленном

порядке во Вселенной, Руссо не деист, как Вольтер, он исповедует теизм, т.е.

не только признает бога как первопричину, определяющую весь мировой порядок,

но и предполагает, что бог присутствует в любом творении, постоянно

вмешиваясь в той или иной степени в ход событий.

Религиозность в понимании Руссо имеет два истока – культ природы и культ

человеческого сердца. В этом заключен принципиальный отказ от

рационалистического подхода к проблеме религии. Руссо имеет в виду

религиозность наивную, внецерковную, тем сам входящую в качестве

необходимейшей части в его целостную философско-моральную систему. Еще в

«Рассуждении о науках и искусствах» Руссо писал: «Когда люди были невинны и

добродетельны, они хотели, чтобы боги были свидетелями их поступков, и они

жили с богами под одной и тою же крышею; но вскоре, когда люди стали

недобрыми, им наскучили эти неудобные свидетели и они удалили их в

великолепные храмы. В конце концов, они изгнали богов и оттуда, чтобы

обосноваться в этих храмах самим, или, по меньшей мере, храмы богов уже

перестали отличаться от домов людей.»

Корни идеи «естественной религии» савойского викария следует искать отчасти

в осмыслении Руссо некоторых догматов кальвинистского вероучения, отчасти в

некоторых сентиментально-мистических религиозных учениях XVII-XVIII вв.,

вроде религии любви и экстаза Франциска Сальского или «квиетизма»,

проповедавшего мадам Гюйон.

Руссо пытается построить «идеальную религию». Он принимает веру в некоторое

верховное существо, создавшее мир, природу и человека и наделившее человека

сердцем и совестью. Религия этого человека должна быть религией сердца и

чистой совести. Храмом этой религии является вся природа и сам человек. Этой

религии чужды всякие искусственные культовые формы, и она является религией

«естественной», свободной и глубоко индивидуальной по характеру чувств

верующих. Она не знает никакой догмы и является религией глубоко интимных

переживаний совести и «сердечного воображения». Она требует лишь искренности

чувств, прямодушия и добрых дел. Вместе с тем , она является мощной силой,

противостоящей дурным влияниям искаженной цивилизации.

Решая вопрос о природе души, Руссо в духе христианского богословия признавал,

что душа бессмертна, что в загробном мире ее ждет другая жизнь и, чтобы

заслужить счастливую загробную жизнь, люди должны вести добродетельный и

честный образ жизни. Именно этот образ жизни Руссо и возводит в ранг религии:

«Вот истинная религия, единственная, не допускающая ни злоупотреблений, ни

нечестия, ни фатализма. Пусть себе проповедуют еще более возвышенные религии,

- я не признаю никакой другой».

Но для истинной религии, считает мыслитель, нет необходимости верить, что

человек испорчен от рождения, что на нем якобы лежит проклятие первородного

греха. Поэтому человек от природы должен быть добр и совершенен.

«Догматы гражданской религии, - писал Руссо, - должны быть просты,

немногочисленны, выражены точно, без разъяснений и комментариев.

Существование божества могущественного, разумного, благодетельного,

предусмотрительного и заботливого; загробная жизнь, счастье праведных,

наказание злых, святость общественного договора и законов – вот догмы

положительные». Не быть фанатиком, не требовать от других беспрекословного

соблюдения нелепых обрядов, а реально творить добро – вот что должно быть

смыслом деятельности верующего человека.

К догмам «гражданской религии» Руссо сделал следующие дополнения: нет религии

одного народа, которая исключает все остальные религии, следует терпеть все

религии, которые не противоречат долгу гражданина.

Такова, в основном, религиозная программа Руссо, закономерно дополняющая его

морально-философское учение о природе и человеке. Эта религиозная программа

требовала все того же возврата к природе, возрождения чувства

непосредственного, интуитивного ее переживания, растворения себя в ней и

растворения ее в своем собственном существе. Эта программа в значительной

степени стала достоянием французской буржуазной революции. Якобинцы с их

культом «верховного существа», противопоставлявшимся культу разума и

атеистическим тенденциям «бешенных», явились во главе с Робеспьером, верными

учениками Руссо с его религией добродетели и чувствительного сердца.

Религиозность воззрения Руссо, однако, не были вполне определенными: он, то

отходил от протестантанизма к католичеству, то возвращался к отвергнутому

вероучению, что не способствовало повышению доверия к его идеям.

8. ИДЕИ ЧУВСТВЕННОСТИ И ДОБРОДЕТЕЛИ В ПРОИЗВЕДЕНИЯХ РУССО.

Проблема индивидуальности нашла в творчестве Руссо свое крайнее выражение. В

понимании и разрешении этой проблемы автор « Юлии или Новой Элоизы» является

антиподом классицизма со свойственной этому последнему объективизацией

душевных состояний, под знаком которой столь долго развивалась французская

философия и французская литература.

Замысел «Юлии или Новой Элоизы» создавался постепенно. Играл в нем роль и

знаменитый памятник средневековой латинской литературы – «Письма Элоизы к

Абеляру», и анонимные «Письма португальской монахини». Из этих писем, ровно

как и из романов Ричардсона, Руссо заимствовал эпистолярную форму своего

романа, позволившую ему с наибольшей полнотой раскрыть внутренний мир героев,

заставить их говорить языком сердца и избежать рационализма объективных

описаний. Наконец, в романе Руссо звучат и личные переживания. Они связаны

отчасти с пребыванием в Монморанси и любовью к мадам д’Удето, отчасти – с

восприятием любимых Руссо швейцарских пейзажей, Альп, озер, горных пастбищ и

маленьких городков, покоящихся у подножия гигантских горных массивов.

Сюжет «Юлии или Новой Элоизы» сводится к следующему. Благородная девица Юлия

д’Этанж влюбляется в своего учителя Сен-Пре. Отец не желает брака своей

дочери со скромным плебеем. Юлия сначала слушает только голос своего сердца и

отдается Сен-Пре, а затем, повинуясь воле отца, выходит замуж за равного ей

по общественному положению Вольмара и своим добродетельным поведением в

качестве жены и матери стремится искупить безрассудный порыв своей первой

любви. Вольмар посвящен в былые отношения Юлия и Сен-Пре. Уверенный в своей

жене, он поселят у себя Сен-Пре, подвергая тем самым двух влюбленных

жестокому нравственному испытанию. Сен-Пре подавляет свое чувство в силу

своей честности, а Юлия ищет прибежища в своих детях и религии. Спасая своего

сына, упавшего в воду, она простужается и умирает. Смерть избавляет ее от

опасности измены мужу.

Успех «Юлии или Новой Элоизы» у современников Руссо объяснялся, конечно, не

ее сюжетом, не происшествиями в жизни героев. Он таился в обрисовке перипетий

их чувств, в пафосе проникающей роман страсти, в тонком анализе всех оттенков

сердечных взаимоотношений героев.

Отдельные образцы романа воплощают излюбленные мотивы творческой мысли Руссо.

Добродетель, культ природы, «сердечное воображение», лирическая меланхолия,

обостренное внимание к своему собственному «я» и ко всем конфликтам его с

самим собою и с окружающей средой, - всем этим с избытком наделены герои

«Юлии или Новой Элоизы». Они - верные ученики Руссо, идеальные выразители

его концепции человека, едва ли не предвосхитившие школу воспитания чувств

«Эмиля». В образе Сен-Пре отложилось немало автобиографических черт, вернее

тех черт, которые Руссо видел в себе сквозь призму «руссоизма». «Руссоизм»

дан здесь в его «чувствительном» аспекте, в волнениях сердца, в патетике

любви и в отчаянии страсти. Другая сторона руссоистской мысли воплощена в

образе друга Сен-Пре, англичанина Эдуарда Бомстона, который, по поводу

несогласия барона д’Этанж на брак его дочери с простым учителем, излагает

свои взгляды на сословные предрассудки.

Весь роман в целом представляет собою своеобразную энциклопедию «руссоизма» в

художественной форме, временами уступающей место прямому изложению уже

известных нам мотивов и тем руссостской мысли. Сен-Пре уезжает в Париж. Он

посылает оттуда Юлии пространные письма, наполненные описаниями столичной

жизни и типично руссоистской критикой цивилизации. Он останавливает свое

внимание на положении в парижском обществе женщин, сделавшихся предметом

салонного культа, и не упускает случая изложить собственные взгляды на

назначение женщины быть матерью семейства, воспитательницей детей и хозяйкой

дома.

Кругосветной путешествие Сен-Пре и пребывание его на необитаемых островах

дает Руссо повод отвлечься от сюжетной линии романа в строну типично-

руссоистских восхвалений «естественного состояния» человека и его жизни на

лоне природы. В своих чувствительных письмах Юлия и Сен-Пре находят место для

подробного обсуждения таких проблем, как право дуэли, предрассудки

социального происхождения, моральность театра, самоубийство, воспитание

детей, атеизм и т.д.

Роман отчетливо распадается на две части. Выход Юлии замуж за Вольмара

развязывают первый сюжетный узел. Автор мог бы здесь поставить точку и не

интересоваться дальше судьбой своих героев. Тогда был бы закончен роман

чувствительной страсти, и читателей трогала бы история неудавшейся любви

новых Абеляра и Элоизы. Однако Руссо завязывает второй сюжетный узел,

обращающийся впоследствии решения Вольмара пригласить Сен_пре к себе в дом. С

этого момента начинается роман испытания добродетели.

Подобная конструкция «Новой Элоизы» не является случайной. Она обусловлена

самим существом руссоизма как литературного явления, сочетавшего в себе

стремление к чувствительному живописанию страсти с морально-дидактическим

толкованием жизни человеческого сердца. Этот моральный дидактизм определяет

целиком всю вторую половину романа, где даже сам уклад жизни Жюли и Вольмара

в их даме в Кларане овеян руссоистской идеализацией.

Руссоизм, однако, заявляет о себе еще одним повествовательным элементом

«Новой Элоизы» – картинами швейцарской природы, имевшими огромный успех у

читателей XVIII в. и совершившими полный переворот в искусстве литературного

пейзажа. Оживотворенная, насыщенная красками, эмоционально воспринимаемая

природа входит в «Новую Элоизу» как один из основных компонентов романа.

Драмы сердца и восторги чувств протекают на фоне гармонирующих с ними

ландшафтов. Старые пейзажные клише литературы XVII и начала XVIII в. уступают

место детальным описаниям природы, которую Руссо очень любил и превосходно

знал, предпочитая ее городу и, находя в ней умиротворение для своей души и

источник вдохновения для творчества.

«Юлия или Новая Элоиза» является едва ли не кульминационным пунктом в истории

европейского романа XVIII в. Многообразные повествовательные элементы,

накапливавшиеся в нем в течение более чем полустолетия, собраны здесь на

новой основе и в новых идейно-художественных целях. Не остался без влияния на

Руссо и любовный французский роман аббата Прево («Манон Леско»). Роман

Ричардсона – роман чувствительных испытаний и семейного быта – дал «Новой

Элоизе» немало своих приемов и своей атмосферы. Сыграла известную роль и

литература путешествий, в том числе и столь любимый Руссо «Робинзон Крузо». В

свою очередь, «Новая Элоиза» во многом определила дальнейшие пути развития

буржуазного романа. Она заслонила собою всю ту галантно-эротическую

литературу XVIII в., которая еще недавно почти монополизировала описание и

литературное истолкование чувства любви. Картинам любовных ощущений роман

Руссо противопоставил живопись чувства, раскрытого во всех его самых глубоких

и интимных, незаметных для постороннего глаза, перипетиях.

В смысле этой органической «чувствительности» «Новой Элоизы» учеником Руссо

явился впоследствии Гете со своим «Вертером» и Карамзин с «Бедной Лизой», не

говоря уже о многочисленных французских подражателях романа.

9. ЗАКЛЮЧЕНИЕ.

Противопоставив себя коллективной, объединенной общностью основных установок

и основных интересов работе группы просветителей XVIII в., воплощений живой,

протестующей, разрушающей и созидающей мысли XVIII столетия. Он сыграл

огромную прогрессивную роль в общем идейном движении своего века. В этом

смысле его можно назвать «зеркалом» французской революции. Он был выразителем

тех мыслей и чувств, которые нашли свое законченное выражение в якобинстве с

его плебейскими способами расправы со старым порядком, с его культом

спартанской добродетели, с его «чувствительной» фразеологией.

Революция признала Руссо одним из своих предтеч. Бюсты его, наравне с бюстами

героев древности, украшали революционные клубы и залы официальных собраний

законодательных органов. Прах его был перенесен в Пантеон, отдельные эпизоды

его жизни изображались на революционной сцене. Чувствительная фразеология

Руссо придала оттенок «сентиментализма» речам революционных ораторов и, в

частности, Робеспьера и Сен-Жюста, которые считали себя и действительно

являлись его идейными учениками. Многие социально-политические концепции

Руссо составляли основные пункты якобинской политической программы. В «Гимне

Жан-Жаку Руссо» Мари-Жозефа Шенье, написанном в честь перенесения праха

великого писателя в Пантеон, весьма полно отражено восприятие и понимание

творчества Руссо якобинской революцией. Руссо, «друг Эмиля и свободы»,

прославляется революцией потому, что он «с земли, давно порабощенной. снял

оковы злобных сил, и вольности перворожденной права от пут освободил».

Франция чтит его память за то, что он «нес рабам дары свободы. гнал тиранов,

королей», за то, что он – «всех мудрых назиданье, друг человечества прямой».

В честь этого «друга человечества» революционные власти и якобинские клубы

устраивали общественные празднества, самый замысел которых был заимствован у

Руссо.

Своими трудами он на несколько десятилетий предвосхитил те передовые

демократические преобразования, которые произошли в Европе в конце XVIII –

начале XIX вв. и продолжают развиваться до сих пор.

Огромен вклад этого величайшего мыслителя французского Просвещения в

разработку и исследование идей социального равенства, народного суверенитета

и хотя в своих работах он не находит разрешений многих противоречий, уже то,

что он поднимает эти вопросы подчеркивает глубину мысли философа.

Сентиментализм

Глава из нового учебника по зарубежной литературе

Названием повести «Сентиментальное путешествие» (публ. 1768) Лоренс Стерн подсказал имя для нового литературного направления: сентиментализм. Как часто бывает, термин подводит итог чему-то уже созревшему, состоявшемуся. Понятие “сентиментальный” возникло в английском языке от слова “чувство” (sentiment) и к середине XVIII века стало употребляться в самых неожиданных значениях.

Из переписки двух английских дам в 1749 году: “Что, по-вашему, означает слово «сентиментальный», которое вошло в такую моду среди людей учтивых? Всё, что умно и приятно, подразумевается им. Удивительно, но я нередко слышу, как говорят, что такой-то — сентиментальный человек, или мы составили сентиментальное общество, или приняли участие в сентиментальной прогулке”. Тремя годами позже создатель готического романа (см. нижеПредромантизм) Х.Уолпол в сходном смысле и также не без иронии говорит о самом себе: “Я достаточно сентиментален, чтобы льстить себя надеждой, что человек, занявший у меня шестнадцать гиней, их обязательно отдаст”.

Кто же он, этот сентиментальный человек? Чувствующий, сердечный, доверчивый, который знает в себе избыток и доброты, и доверчивости, а потому первым готов посмеяться над собой.

Прежде ценили разум, теперь — чувство или, точнее, чувствительность (англ. sensibility). Слово однокоренное с сентиментализмом, только пришедшее не через французский язык, а непосредственно образованное от латинского sensus, которое обозначает чувство, восприятие, но одновременно и разум.

Если исходить из того, что Просвещение — век Разума (The Age of Reason), то обращённый к чувству сентиментализм, безусловно, противоположен просветительской эпохе. Если же взять другое английское слово для обозначения разума — sense и сопоставить его с чувствительностью (sensibility), то язык даёт иную подсказку — о связи между ними. Мысль важная для того, чтобы определить место, которое занял сентиментализм в эпохе Просвещения. Она не завершилась с его приходом. Разве чувство с самого начала не сопутствует просветительскому разуму, согласно учению Локка, опирающемуся на чувственное познание мира?

Почему же тогда у сентиментализма внутри Просвещения всё-таки оппозиционная роль? Для Просвещения главное — разум, для сентиментализма — сердце. Акцент сместился. Едва ли не ранее всего это было предсказано в философии.

Ещё в 1710 году Джордж Беркли опубликовал «Трактат о принципах человеческого познания», продолжающий теорию Локка и одновременно доводящий её до крайности. Чувства, бывшие для Локка путём постижения мира, для Беркли выступают в качестве единственной реальности: о чём-либо за пределами своих субъективных впечатлений человеку не дано судить. Подобное отношение к возможности (а точнее — невозможности) объективного знания называют агностицизмом. Он будет развит в философии Дэвида Юма(1711–1776), продолжившей движение от возвеличивания разума к сомнению в его способности приблизиться к истине. Прежде ясный и гармоничный мир предстал таинственным и пугающим. Человек ощутил своё одиночество и попытался преодолеть его, обратившись кприроде.

“Открытие природы”

В истории культуры существует такое понятие, хотя, казалось бы, как можно открывать природу, если человек природен по своему рождению? Это так, но воспринимает природу человек по-разному, обращаясь к ней то исключительно как к источнику жизни, то замирает, поражённый её красотой. Осознанное эстетическое чувство природы принадлежит довольно позднему времени. Чтобы его обрести, человек должен был хотя бы частично освободиться от природной зависимости, пройти достаточно далеко по пути цивилизации и, оглянувшись, с её высоты рассмотреть то, что он знал всегда и в то же время как будто не замечал. Умение почувствовать красоту природы, ощутить её как необходимость — черта довольно позднего сознания, окончательно сложившегося в XVIII — первой половине XIX века.

Виктор Шкловский афористически сказал об этом:

“Человечество не сразу осмотрелось на круглом своём обиталище.

За деревьями долго не виден был лес.

Деревья были дровами, а лес — местом обитания зверя”1.

Для просветителей в природе многое сошлось: и нравственный идеал естественности; и потребность личности самовыpазиться и увидеть себя отpажённой в аналогичной себе живой природе; и уже наметившееся желание обозначить особенность своего восприятия природы — я так вижу. В то же время полагали, что, познавая красоту творения, человек приближается к Творцу. Исаака Ньютона называли“интерпретатором Бога”. Установив законы оптики, изучив спектр разложения цветового луча, он научил человека новому зрению, ставшему поводом для поэтического открытия природы.

Джеймс Томсон (1700–1748) приложил стихотворение памяти Ньютона к первому изданию своей описательной поэмы «Времена года» (1730). Вплоть до конца века ей будут подражать, переводя на все европейские языки (в России — Н.Карамзин, В.Жуковский). Начало работы над поэмой относится к осени 1725 года, когда сын шотландского пастора в поисках средств к существованию приезжает в Лондон, чужой и пугающий своей огромностью город. Утешение приносят лишь воспоминания о доме, рассеивающие тоскливое одиночество. В марте 1726 года отдельным изданием появляется «Зима». За её успехом последовали ещё три части, посвящённые каждому времени года.

Поэма написана белым стихом, доведённым до совершенства в английской поэзии Шекспиром и Милтоном. В сюжете встречаются повествовательные эпизоды, но главное новшество — намерение представить жизнь природы в её круговращении: в движении дня, в смене времён года… Это было дерзко, поскольку классический вкус, избегая описательности, рекомендовал давать обобщённо-объективный образ явления. Томсон понимал, что нарушает установления хорошего вкуса, и до конца жизни переделывал свою великую поэму, смягчая её, переводя образность в более традиционное русло. К сожалению, нередко отказываясь от собственных открытий.

Вот, например, каким в первоначальном варианте предстало фруктовое дерево, сбросившее в предзимье последние плоды и листья:

That in the first, grey glances of the dawn

Looks wild, and wonders at the wintry waste.

В первых проблесках серого рассвета нагое дерево “выглядит диким”, то есть непривычным без своего летнего покрова, и “удивлённо взирает на зимнее запустение”. Дерево увидено, но и само оно видит! Человек и дерево обменялись взглядом, душа вступила в столь для неё желанный диалог с природой. Удивляющееся дерево вызывает далеко уводящие ассоциации: “Весна, я с улицы, где тополь удивлён…” (Б.Пастернак).

Впоследствии образ показался Томсону неуместно смелым. Перенеся эти строки из «Зимы» в «Осень», он переделал их до неузнаваемости: дерево перестало удивляться, оно было увидено теряющим свои последние плоды, увидено сторонним взглядом наблюдателя, перечисляющего леса, поля, фруктовые сады…

Слишком смелым кажется Томсону и собственный восторг, вдохновлённый современными научными открытиями. Вот как первоначально он представил картину летнего заката:

Low walks the sun, and broadens by degrees,

Just o’er the verge of day. The rising clouds

That shift perpetual in his vivid train

Their watery mirrors numberless opposed,

Unfold the hidden riches of his ray,

And chase a change of colours round the sky.

‘Tis all one blush from east to west; and now,

Behind the dusty earth, he dips his orb.

“Всё ниже опускается солнце, постепенно увеличиваясь, // На самом склоне дня. Поднимающиеся облака, // Что следуют в его свите, непрестанно изменяясь, // Нацелили свои водяные зеркала, // Раскрывают [в них] спрятанные сокровища луча // И гонят изменчивые цвета по всему небу. // Одно сплошное сияние от востока к западу; и вот // За сумеречной землёй солнце погружает свой шар”.

Здесь поэт вдохновлён законом разложения цветового луча, открытым Ньютоном. Следуя учёному, он обнаруживает новое поэтическое зрение. Однако в окончательной редакции этого образа нет. Вместо него — колесница солнца, в которой пламенный бог отправляется на ночь к своей возлюбленной Амфитрите. Научная метафора заменена традиционным мифологизмом. Восторг ушёл. Восторжествовала приподнятая безличность стиля, власть которого всё ещё очень сильна в поэзии XVIII столетия.

Наука недолго вдохновляла поэзию. Скоро их пути разошлись. Разумное познание показалось и невозможным, и нарушающим гармонию божественного целого. Кончилось доверие к разуму. Изменился общий тон поэтического обращения к природе. Если у Томсона преобладал светлый, изменчивый её облик, то не менее влиятельный Эдвард Юнг самим названием своей поэмы обозначил происшедшую перемену: «Жалоба, или Ночные мысли о жизни, смерти и бессмертии» (публ. 1742–1745). Так было положено начало европейской традиции меланхолической “ночной поэзии”.

Чувствительная душа тяжело переживает свой разрыв с миром, утрату только что открытой веры в спасительную силу слияния с обожествленной природой.

Круг понятий

“Открытие природы”: эстетическое чувство описательная поэма

научное открытие чувствительная душа

Сентиментальная чувствительность

То явление, которое известно в истории литературы под именем сентиментализма, в свою очередь объемлет целый ряд сопутствующих ему понятий. Попробуем восстановить логику их связи.

Начнём с того, с чего мы уже начали, — с “открытия природы”. Природа предстаёт собеседником для чувствительной души, каковым видит и ценит себя сентиментальный герой. Но какой ему видится природа? Прежде всего одухотворённой, живой в её изменчивости, и хотя она знает периоды бурь и потрясений, под сентиментальным взглядом она является прежде всего умиротворённой, идилличной. С ней ассоциируется патриархальный круг деревенской жизни.

Как только в наш понятийный ряд входит понятие социальное, идиллия кончается и рождается конфликт: деревня оставалась патриархальной, но крестьянская жизнь была очень далека и от пасторальной, и от любой другой идиллии. В разных странах Европы по-разному, но везде эта жизнь была крайне тяжела и протекала не в условиях естественной свободы, а подневольного труда. Более того, именно в своей патриархальности деревня была уязвима, ибо непроизводительна. Так, в Англии в очередной раз лендлорды начинают сгонять крестьян с земли, поскольку сукноделие требовало шерсти, и её производство окупалось быстрее, чем труд земледельца. И даже там, где не происходило насильственное огораживание общественной земли, крестьяне часто были вынуждены покинуть родовые земли и искать заработка в городе.

Печальной судьбе деревенской патриархальности, а вместе с нею и природной идиллии посвятил две поэмы Оливер Голдсмит (1730–1774): «Путешественник» и «Покинутая деревня» (1770–1771). Второе название само говорит за себя — меланхолическая картина на месте того, что поэзии вспоминается как утраченное счастье. Путешественник свидетельствует о том же, припоминая “these little things... great to little men” — “то малое, что было великим для маленьких людей”.

Чувствительный человек готов удовлетвориться малыми радостями: любимая семья, привычный ход жизни, в конце которой — сельское кладбище, еще в 1751 году в элегии Томаса Грея (см. ниже) противопоставленное величию прославленных монументов. Здесь место не веселью, но — меланхолическому уединению, которое таит свои радости для чувствительного сердца.

Сентиментальный герой не претендует на героизм и величие. Он — простой, маленький человек. Таков пастор Примроз в романе Голдсмита «Векфильдский священник» (1766). Таков и герой «Сентиментального путешествия по Франции и Италии» Стерна — Йорик. До того как отправиться путешествовать, он появился среди персонажей предшествующего романа Стерна «Жизнь и мнения Тристрама Шенди, джентльмена». У Голдсмита и Стерна, подводящих итог традиции просветительского романа и переводящих его в новое, сентиментальное звучание, как и в романе Филдинга «История Джозефа Эндруса и его друга Абраама Адамса», открывавшем эту традицию, есть момент неслучайного сходства. Во всех трёх романах среди центральных героев появляется сельский священник. Неслучайно и то, что у Филдинга Адамс — лишь спутник главного героя, деятельного и побеждающего, а у сентименталистов пастор выдвигается на первый план. Он очень подходит на роль их героя.

Какое место в английском обществе занимал сельский священник? Очень трудное и важное. Стерн знал это особенно хорошо, ибо сам долгое время исполнял эту должность. В обязанность пастора входило являть для всей округи нравственный пример, помня, что его прихожане — люди не слишком нравственные и религиозные, но не склонные терпеть принуждения. Тем более от пастора, человека бедного, целиком зависимого, как и они сами, от лендлорда. В культурном же отношении священник, выпускник университета, стоял выше своей среды. Оружием на его поприще могли быть лишь доброта и терпение, готовность снести непонимание и нежелание понять со стороны паствы, высокомерное пренебрежение со стороны лендлорда, а то и что-либо похуже, как в случае с Примрозом. Судьбой его семьи едва не стали позор и разорение от рук злого помещика, слава Богу, что в последний момент явился добрый, чтобы завершить роман счастливым концом, вознаграждающим добрых и терпеливых.

Выбирая такого героя, писатели должны были не совершить одной важной стилистической ошибки — не впасть в тон слезливого сочувствия. Лучшие писатели-сентименталисты отнюдь не сентиментальны в расхожем смысле этого слова. Впрочем, как и их герои, предпочитающие плаксивости иронию — в первую очередь над самими собой. Стерн назвал своего Йорика в честь шекспировского шута, чей череп с любовью берёт в руки Гамлет над его разрытой могилой. Этот шут вполне может считаться одним из патронов и покровителей сентиментального героя, во всяком случае, того типа, который явлен в английском романе сельским пастором. Здесь важно и то, что он сельский житель, и то, что он пастор, то есть пастух, поводырь своего стада в глухих уголках современной жизни, а не на её большой дороге, куда был прежде устремлён деятельный герой в романах Филдинга.

Теперь прошло время деятельности и бурных порывов. Пришло время уединения, самопознания. Даже простые вещи вдруг показались сложными. Сентиментальным героям не раз приходится застывать в глубокомысленном недоумении, запутавшись, подобно собеседникам из романа «Жизнь и мнения Тристрама Шенди», в двух местоимениях:

“Друг мой, — сказал я, — если истинно, что я — это я, а вы это вы...

— А кто вы? — спросил он.

— Не сбивайте меня с толку, — сказал я”.

Таков сентиментальный герой в минуты раздумья — комичный, ибо всегда, даже в раздумье, по-детски простодушный. Детскость — ещё одно из понятий сентиментального ряда. В английском языке в это время появилось для его обозначения даже новое слово — childlike(подобный ребёнку). Если о взрослом говорили, что он childish, то подразумевали, что он неподобающе ребячлив, если же — childlike, то это звучало как высокая похвала его естественности, нравственной чистоте — такой, как у ребёнка.

Однако подлинный герой должен быть строг к себе, и он именно таков. Пастор Йорик в качестве сентиментального путешественника не столько рассматривает достопримечательности, сколько ловит себя на неискренности, эгоистических побуждениях и в то же время искренне наслаждается не великим, а малым. В Париже более красот Лувра его сердце взволновала мимолётная беседа с хорошенькой цветочницей.

На фоне детскости и меланхолической иронии неожиданной может показаться энергия возмущения и бунта, которая заложена в сентиментальной чувствительности. Маленький человек исполнен решимости отстаивать своё демократическое достоинство.

Предромантизм

Этим понятием обычно охватывают круг явлений, хронологически остающихся в пределах века Разума, но более решительно, чем сентиментализм, ему противостоящих. Однако сентиментализм и предромантизм родственны и в том, что они предваряют романтический век, и в том, как они это делают. Сентиментализм смещает акцент с универсального порядка вещей, подчинённого законам единого разума, на личность человека и держит в фокусе процесс его самосознания. Предромантизм также связан с ощущением отдельности и особенности, но не индивида, а нации.

Предромантизм начинается с интереса к национальному прошлому, собиранию легенд и преданий, которые для просветителей были лишь варварским заблуждением. Теперь же увлечение фольклором становится всеобщим, ибо в народном искусстве видят высшее выражение духа и культуры. «Голоса народов в песнях» (1807) — так назовёт составленный им сборник песен разных народов И.Г. Гердер.

Однако начало было положено не в Германии, а в Англии 1760-х годов. Там одновременно происходит несколько важных событий. Некоторые из них потребуют слова мистификация. За баллады средневекового монаха Роули выдаёт свои баллады и поэмы Томас Чаттертон (1752–1770). Самоубийство этого одарённого юноши, не признанного при жизни, не сумевшего выбиться из нищеты, создало романтическую ситуацию противостояния поэта и толпы. Романтики посвятят Чаттертону поэмы и драмы. Его стихи будут изданы и потребуют комментария, ибо, стилизованные под средневековый язык, они изобилуют словами устаревшими, непонятными читателю. За это Чаттертона в статье, ему посвящённой, упрекнёт создатель исторического романа Вальтер Скотт, в то же время видевший в нём своего предшественника в деле поэтического освоения истории.

Задача была сходной, но понимали её различно. Скотт будет стремиться сделать прошлое понятным, показать его в связи с настоящим. Слова и реалии из прошлого он будет очень скупо вводить в свои романы. Чаттертон, напротив, был увлечён непохожестью эпох, тем, что назовут местным колоритом (фр. couleur locale), понятием как географическим, так и историческим. Разочаровавшись в современности, предромантики первыми отправятся на поиски иных эпох и земель, где ещё дышит природа, где разум не убил воображение, где люди не разучились любить и ненавидеть.

Ещё большая, поистине европейская слава выпала на долю другого мистификатора — Джеймса Макферсона. Даже те, кто никогда не слышал его имени, знают имя древнего кельтского барда Оссиана, от лица которого Макферсон создавал свои поэмы (1760–1765), поющие о двух темах: о подвигах и о любви. В Англии известность и репутация Макферсона много ниже, чем в других странах Европы, и это вполне объяснимо: он не был значительным поэтом, но нашёл материал, таивший огромные поэтические возможности. Сам Макферсон ритмизованной прозой дал лишь как бы подстрочник этих новых мотивов, а их оригинал — каждый на своём языке — создавали Гёте и Гюго, Батюшков и Пушкин. Эти мотивы по сей день живут в памяти, став символом неумирающего поэтического предания, как, например, в стихотворении О.Мандельштама:

Я не слыхал рассказов Оссиана,

Не пробовал старинного вина, —

Зачем же мне мерещится поляна,

Шотландии кровавая луна?

И перекличка ворона и арфы

Мне чудится в зловещей тишине,

И ветром развеваемые шарфы

Дружинников мелькают при луне!

“Зловещая тишина”, как и всё остальное у Мандельштама, — верный знак предромантического ощущения. Ночной мир обрёл свое бытие в средневековом прошлом. К нему обращаются, ценя местный колорит, но воссоздают его крайне условно, эмоционально. И не только в поэзии, но и в романе, в так называемом “готическом романе”, начало которому положил Хорас Уолпол публикацией «Замка Отранто» (1764). Замок с его подвалами, темницами, тайнами и ужасами на несколько десятилетий стал излюбленным местом действия в романах.

Это и есть готика, возникшая в воображении предромантиков как картина прошлого. Со слова “воображение”, выдвинувшегося на первое место, начинается новая система эстетических ценностей, предпочтённых и просветительскому разуму, и прекрасному — идеалу классицизма. Теперь самым прекрасным кажется живописное, совсем не обязательно гармоническое, стройное, но волнующее воображение, непривычное, экзотическое. Любители живописного потянулись на берег моря и в горы, где жизнь природы ощутима во всей её стихийной мощи. В этом хотел бы подражать природе поэт, ощущающий в себе силу и божественную способность творить, делающую егогением.

Уже непосредственно предвосхищая романтиков, одним из первых заговорил о гении как об идеальном художнике-творце Уильям Блейк(1757–1827): “Гений не может быть скован. Он может быть разгневан или взбешён” (из сборника афоризмов «Пословицы Ада», своим названием напоминающего, что любимым поэтом Блейка был Милтон, а любимым героем — сатана). Предромантики стремятся прикоснуться к запретному, к страшным тайнам бытия. Освобождаясь от любых запретов, они бросили вызов существующей религии, даже если, как Блейк, были людьми мистического склада, яростными богоискателями. Блейк предпочёл сотворить собственную веру и — беспрецедентный случай! — создать свою мифологию от сотворения мира до катаклизмов, в которых сменяют друг друга поколения богов.

Можно ли было предположить этого творца мифов в Блейке по его раннему сборнику (1789) — «Песни неведения» (Songs of innocence)? В них — мир детскости и невинности. Их герои — ребёнок, цветок, ягнёнок — символ Христа. Однако дата выхода в свет этого сборника — водораздел европейской истории, взорванной революцией во Франции. Ещё до появления «Песен неведения» Блейк начал работу над парным сборником — «Песни познания» (Songs of experience, 1794) — жестокого познания, положившего конец наивной прелести бытия. Блейк подчёркивает происшедшее изменение тем, что некоторые названия стихотворений во втором сборнике повторяются («Святой четверг», «Маленький трубочист»), некоторые имеют свои контрастные дублеты: вместо «Ягнёнка» — «Тигр», вместо «Цветка» — «Больная роза».

Разгневанный гений взбешён несправедливостью мира, открывшейся его познанию. Так может быть, он найдёт себе союзников в философах века Разума, примет их идеи за основание своей философии?

Живей, Вольтер! Смелей, Руссо!

Бушуй, бумажная гроза!

Вернётся по ветру песок,

Что нам швыряете в глаза.

Песчинка каждая — алмаз,

Когда в ней блещет луч небес…

Насмешники! для ваших глаз

Несть в нашей Библии чудес!

(Пер. В.Топорова)

Блейку ненавистен лишённый, как он полагает, воображения, убивающий дух рационализм просветителей. В придуманном Блейком пантеоне верховный бог-тиран Юрайзен изображён с циркулем в руке. Блейк был замечательным художником и сам иллюстрировал свои книги.

Если в начале эпохи наука и поэзия заключили союз, то теперь он окончательно распался. Чувствительность и воображение отказались служить верховному Разуму. Юрайзену у Блейка противостоят светлый, солнечный бог Лос (перевёрнутое Sol, солнце) и бунтарь Орк. Первый из них — фигура трагическая, гибнущая. Второй выйдет победителем в борьбе с холодным расчётом и тираническим рассудком.

Круг понятий

Предромантизм: местный колорит воображение

мистификация живописное

готика гений

* * *

Французская революция воспринималась современниками как воплощение просветительских лозунгов Свободы, Равенства, Братства — но она же обнаружила несовпадение гуманистического смысла, вложенного в эти идеи, с их историческим осуществлением. Свобода оборачивалась требованием свободной торговли. Равенство — избирательным правом, всё ещё сословно и имущественно ограниченным. Братство — осознанием всемирной связи между народами, которая, однако, являет себя прежде всего в виде конкуренции, вражды, бесконечных войн. Именно в это время Европа, идущая впереди по пути цивилизации, то есть Просвещения, претендует на мировое господство и добивается его, создавая ряд колониальных империй.

Оценки эпохи Просвещения, данные по её завершении, такие, как Гёте в «Фаусте» илиА.С. Пушкиным в «Медном Всаднике», напоминают о необходимом мужестве признавать ограниченность разума, об ошибках, совершаемых сильнейшими и обрекающих на страдание слабых. Такого рода предупреждения не раз звучали и на протяжении самого века Разума, убеждённого в силе человека, но оставившего немало сомнений в умении воспользоваться этой силой, запомнившегося желанием разумно созидать и завершившегося разрушительным обновлением европейского мира.

Столетье безумно и мудро… Это был век великих открытий, среди которых едва ли не главное — осознание человеком силы собственного деятельного Разума, но одновременно и его опасности. Опасности, возникающей в том случае, если кому-то, в особенности облечённому властью, покажется, что существует единственный путь к истине, движение по которому для всех равно обязательно.

Круг понятий

Сентиментализм: уединение маленький человек

меланхолия чувствительность

“открытие природы” детскость

естественность ирония

Литература

Атарова К.Н. Лоренс Стерн и его «Сентиментальное путешествие по Франции и Италии». М., 1988.

Шайтанов И.О. Мыслящая муза: “Открытие природы” в поэзии XVIII века. М., 1989.

Великие произведения

Томас Грей. «Элегия, написанная на сельском кладбище»

Как это часто бывает, писатели, которых впоследствии признают родоначальниками того или иного направления, сами об этом не подозревали. Слово “сентиментализм” едва ли было известно Томасу Грею (1716–1771), когда он создавал «Элегию, написанную на сельском кладбище» (публ. 1751). С неё по всей Европе началась мода на элегический жанр, в котором будет выговаривать свое одиночество чувствительная душа. Стихотворение Грея перевели на многие языки, включая древние: латынь и греческий. Русский перевод, выполненный В.А. Жуковским и опубликованный в 1802 году в журнале Н.М. Карамзина «Вестник Европы», замечательный философ Владимир Соловьёв назовёт “родиной русской поэзии”. В истории литературы немного стихотворений, сыгравших столь же значительную роль.

По характеру личности и образования в Грее трудно заподозрить человека, которому предстояло бросить вызов классическому стилю, поскольку сам он был блестящим знатоком античности, писавшим стихи на латыни. Сын биржевого маклера, он получил образование в Итоне и Кембридже, где и остался, чтобы сделать академическую карьеру, ибо смерть отца заставила подумать о хлебе насущном.

Несмотря на образованность, Грей был скорее склонен не к учёным занятиям, а к уединённой жизни, посвящённой красотам природы и искусства. Он любил прошлое, но любил его иначе, чем этого требовали сторонники “древних”. Для него прошлое, в том числе и античное искусство, было поводом для чрезвычайно личного, глубокого переживания. Короткий отпуск Грей обычно проводил в каком-либо историческом месте Англии, известном своими памятниками и руинами.

Одним из самых сильных впечатлений раннего периода его жизни была смерть друга Уеста, которому он посвятил несколько стихотворений (сонет, «Оду на отдалённый вид Итонского колледжа», где они оба учились). Смерть друга и воспоминания о нём — это тема непосредственно элегическая. По всей вероятности, свою великую элегию Грей начал в память об Уесте ещё в 1842 году. Первый вариант не удовлетворил автора. Слишком личным был тон, а Грей — в этом он был вполне классиком, верным заветам Горация, — искал обобщённого выражения для самых личных чувств. Редактируя первоначальный вариант, Грей снял часть собственных впечатлений и развернул рассуждение о тех людях, которые обычно покоятся на простом сельском кладбище, не претендуя на монументы.

Завершённая в 1749 году элегия имеет следующую композицию. Она состоит из тридцати двух строф по четыре строки в каждой. Размер в оригинале — пятистопный ямб; у Жуковского — шестистопный. Обе формы стиха впоследствии закрепились как национальный вариант элегического размера.

Первые семь строф — картина наступающего вечера. Пахарь возвращается с поля. Мир остаётся во владении тьмы и размышляющего о нём поэта. Следующие четыре строфы — обращение к “рабам суеты”, тем, кто в своей гордости, славе и богатстве готов с презрением отнестись к простым сельским могилам.

Затем поэт переходит к своей главной теме. Он произносит хвалу скромности и нравственной высоте тех, кто здесь покоится (строфы 12–23). Потом в поле зрения попадает и образ поэта, который был бы способен понять это скромное достоинство и воспеть его. Наградой такому поэту будет благодарная память здесь живущих. Возможно, когда-нибудь его собственную историю поведает путнику простой пастух, подведя к одинокой могиле, на которой тот прочтёт эпитафию почившему певцу, чья жизнь была подобна жизни тех, кого он воспел.

Уже в названии сосредоточены слова-сигналы, предопределяющие тональность чувствительного восприятия мира: “элегия”, “сельское”, “кладбище”. Элегический жанр живёт воспоминанием и восходит к древнему плачу об умершем. В этом смысле он вполне соответствует избранному месту действия — кладбищу. Важен и уточняющий эпитет — “сельское”: поближе к природе, подальше от городского шума и мирской суеты. Здесь герой тот, кто не героичен, кто не прославил своего имени, но и не совершил преступлений, неизбежных на поприще славы.

Название не обманет ожидания, которое с первых строк будет закреплено и стилем, и создаваемой им атмосферой:

The curfew tolls the knell of parting day,

The lowing herd wind slowly o’er the lea,

The ploughman homeward plods his weary way,

And leaves the world to darkness, and to me.

Now fades the glimmering landscape on the sight,

And all the air a solemn stillness holds,

Save where the beetle wheels his droning flight,

And drowsy tinklings lull the distant folds;

Save that from yonder ivy-mantled tower

The moping owl does to the moon complain

Of such as wondering near the secret bower,

Molest her ancient solitary reign.

Первое же слово указывает на то, что элегично в стихотворение не только место, но и время действия: “curfew” — это установленный со средних веков обычай звонить в колокол (to toll the knell), оповещая о завершении дня, как бы провожая день. Вечер на кладбище — внятное напоминание о завершении человеческой жизни, так что колокольный звон в первой строке (его нет в переводе Жуковского) звучит с погребальным оттенком.

С первой же строфы пейзаж одухотворён: уставший пахарь, окончивший дневные труды, возвращающееся стадо и поэт, остающийся один на один с миром. Первоначально движение было медленным, усталым, и вдруг последняя строка взрывается глаголом — “and leaves”, — чтобы завершиться вынесенным в сильную позицию последнего рифмующего слова обозначением субъекта если не действия, то восприятия — “я”.

Созданное впечатление длится, но теперь, кроме наблюдающего поэта, людей нет. В едва мерцающем (glimmering) свете зрение отступает. Включается слух. Звучат голоса вечереющей природы: гудение жука, затем крик совы. Впрочем, о том, что она кричит, у Грея сказано не прямо, а иносказательно: сова обращает жалобу к луне на тех, кто бродит близ её тайного убежища и тревожит её уединённое царство. Жуковский сохранил эту иносказательность торжественной речи, избегающей слишком прямого называния предметов и действий, хотя она характерна не столько для сентиментального поэта, сколько для последователя Горация.

Английские комментаторы давно выяснили источники едва ли не каждого слова и образа, возводя что-то к античным, что-то к национальным классикам, в которых Грей прекрасно начитан. Его память хранит неизбитые, наиболее удачные образы предшественников, имеющие оттенок выражения не вполне обычного. Таков, скажем, поэтический эпитет с оттенком архаизма moping, означающий склонность ко сну. Когда-то Милтон применил его, описывая Меланхолию (moping Melancholy). У Грея эпитет отнесён к сове, но хранит память о милтоновском употреблении, усиливая тем самым во всей картине меланхолический оттенок. Это лишь один из примеров того, как работает в стихе поэтическая ассоциация, столь ценимая поэтами-классиками. Пейзаж у Грея одухотворён не только присутствием человека, но и памятью культуры.

Он любит архаизмы (например, yonder — тот). Он любит слова, богатые ассоциативными действиями. Грей предопределил отношение к прошлому, характер его переживания. Прошлое теперь предстало не в своём величии, а в своей необратимости, невозвратности значениемivy-mantled tower (башня, увитая плющом), где плющ указывает на кладбище и вписывается в общую картину ничем не нарушаемого вечернего и одновременно вечного покоя (a solemn stillness).

Элегия Грея — великолепный, мастерский образец классического стиля. Но что в таком случае в ней было нового, привлёкшего внимание всей Европы? Сам выбор места. На этот меланхолический лад настраивает начало первой в Европе “кладбищенской элегии”. Затем как будто бы речь пойдёт о величии, но понятом совершенно иначе и связанном не с теми людьми, которых принято называть великими. Напротив, Грей воспевает обычного, “маленького человека”. Ему-то и предстоит стать героем сентиментальной литературы!

Новизна у Грея не только в предмете, но и в способе его переживания. Поэт показывает себя необычайно восприимчивым к смене впечатлений, начиная с картины наступающей ночи, видимой и слышимой. Жуковский откликнулся на вызов оригинала и, пойдя за ним, попытался передать интонационное разнообразие, подвижность его стиха. А затем переводчик усилил в тексте, выявил в нём то, что лишь было намечено. Жуковский переводил спустя полвека после того, как был создан оригинал. Грей писал до того, как сентиментализм вступил в силу; Жуковский — когда этот период европейской литературы был почти завершён, поэтому он легко усиливал те моменты, в которых Грей выступал первооткрывателем, ещё не вполне ощущая ценность того, что открыл.

Первый важный момент усиления можно отметить там, где Жуковский восклицанием прерывает ход повествования: “Ах! может быть, под сей могилою таится // Прах сердца нежного, умевшего любить...” В оригинале нет не только эмоционального междометия, но нет и мысли о любящем сердце. Там говорится о божественном огне, который был не чужд при жизни тем, кто погребён здесь (“Some heart once pregnant with celestial fire...”), и который мог бы сделать их поэтами или правителями. Любящее сердце — это чувствительное сердце. О нём далее речь пойдёт прямо. Вещи будут названы в переводе своими именами.

Поэт, который придёт воспеть покоящихся на кладбище, не просто помнит о них, но он им друг: “А ты, почивших друг, певец уединенный…” Сентиментализм не менее, а может быть, и более, чем культу любви, предан культу дружбы. В свою очередь, если в тексте оригинала тот, кто придёт, чтобы вспомнить самого певца, назван родственной душой (kindred spirit), у Жуковского он обозначен словом, ключевым для сентиментальной философии: “Чувствительный придёт услышать жребий твой…” Возникнув, это слово со значимым повтором дважды появится в эпитафии певцу: “Он кроток сердцем был, чувствителен душою — // Чувствительным Творец награду положил”. В этом виде эпитафия звучит как сентиментальный манифест.

Нельзя сказать, что Жуковский привносит в оригинал то, чего там нет, но он договаривает за оригинал то, что в нём сказано — в духе классического стиля — более сдержанно и менее лично. Перевод Жуковского (не будучи в России ни первым, ни единственным) потому и стал столь важным событием, что дал выражение новому способу восприятия, нашёл для него средства в языке. В сравнении с другими переводами элегии Жуковский поражает беглостью речи, лёгкостью языка, которым и должно говорить чувствительное сердце. Тогда это было открытием. Но спустя почти сорок лет Жуковский ещё раз переведёт элегию Грея, избрав для перевода форму гекзаметра!

Почему он так поступил? Жуковский как бы поправляет себя: если в 1802 году он переводил Грея с опережением, то теперь он перевёл его ещё раз, наоборот, архаизуя оригинал, подчёркивая, что в нем таится классическая простота2. Слово “чувствительный” там, как и в тексте оригинала, отсутствует. В первом переводе Жуковский завершил, доведя до вершины, формирование русского сентиментализма. Во втором он преодолевает сентиментализм, не отказываясь от его ценностей, но иначе их понимая.

Этот путь переосмысления также был общим для европейских литератур. Сентиментализм предлагал бегство от общества к природе, а в конечном итоге к самому себе, к природной сущности каждого человека. В то же время в этом выборе коренилась осознаваемая опасность — уйти от людей. «Элегия» Грея не только учила сентиментальной чувствительности, но и предсказывала возможность её преодоления: остаться в памяти человечества, раствориться не только в природной, но и в простой человеческой жизни. В этом смысле сентиментализм был демократичен и предсказывал выдвижение на первый план как новой ценности народного бытия в его национальной самобытности.

Великие имена

Жан-Жак Руссо (1712–1778)

Просветительские романы нередко представляют жизнь героя, рассказанную им самим. У Руссо также есть подобное жизнеописание, которое, впрочем, существенно отличается от романов тем, что его автор и герой — одно лицо. Название этой великой книги — «Исповедь». Её цель — восстановить правду, ответить врагам, подлинным или мнимым, чья вражда, быть может, рождена лишь болезненно чувствительным воображением Руссо. Воображаемые мучения переживаются столь же остро, как и действительные насмешки, несправедливости, унижения. Их немало выпало на долю простолюдина, проведшего значительную часть жизни среди сильных мира сего, зависимого от их милостей. Чувствительная душа Жан-Жака (так — по имени — он называет себя в книге) пострадала и от остроумия прежних друзей, философов-просветителей. Кто-то ревновал его к известности и успехам, но более всего Руссо оказывался уязвим в силу собственной личности, исполненной гордого чувства своей особенности, душевного превосходства, а внешне беззащитной и неловкой.

Руссо и сам слишком хорошо знал, как невыгодно он должен был выглядеть в светской гостиной: “...я глуп, всегда теряюсь, а гнев, вместо того чтобы подстегнуть ничтожную мою находчивость, совсем отнимает её”. Руссо задумывает «Исповедь» не для того, чтобы скрыть свои слабости. Напротив, чтобы рассказать о них так подробно и искренне, как этого прежде не делал ни один человек, и в этом признании слабостей обрести небывалое нравственное величие — смелость быть самим собой.

Таков изначальный тезис жизненной философии, по имени её автора известной как руссоизм. Во исполнение его задумывается и пишется «Исповедь». В ней ничего не должно быть придуманным. Придумывать ничего и не нужно, достаточно лишь понаблюдать за собой, припомнив, что “большинство людей в течение своей жизни часто бывают непохожи на самих себя и как будто превращаются совсем в других людей; я хотел создать книгу не только для того, чтобы установить этот общеизвестный факт, — в виду у меня был предмет более новый и даже более важный: отыскать причины таких изменений, остановиться на тех, которые зависят от нас, и показать, как мы сами можем ими управлять, чтобы сделаться лучше и увереннее в себе”.

Если такова цель книги, то рассказывается в ней о том, как мучительно трудно достичь желаемого. Особенно для того, кто открывает автобиографическое повествование признанием: “Я стоил жизни моей матери, и моё рождение было первым из моих несчастий”. Руссо родился в Женеве, где его отец зарабатывал на хлеб ремеслом часовщика. Первые годы, несмотря на трагические обстоятельства появления мальчика на свет, были счастливыми. Он окружён любовью кормилицы, отца, тёток. Много читает, особенно восторгаясь «Жизнеописаниями» античных героев Плутарха. Детское увлечение римской доблестью и нравственным идеалом он сохранил на всю жизнь.

Безоблачное детство оборвалось, когда отец должен был покинуть город после ссоры с французским капитаном. С этого момент Жан-Жак воспитывается дядей вместе со своим двоюродным братом. Сначала два года сельской жизни — привольные и отвечающие наклонностям мальчика: “Образ жизни в Боссе так подходил для меня, что если б он продлился дольше, то окончательно определил бы мой характер. Чувства нежные, благожелательные, мирные составляли его основу”. Однако, сталкиваясь с несправедливостью или насилием, этот мягкий характер становился несгибаемым, готовым к любым крайностям.

Неудивительно, что отданный в учение гравёру Жан-Жак не может смириться с грубостью хозяина и жестокостью наказаний. А наказывать его было за что, ибо врождённое любопытство и неумение противостоять жизненным удовольствиям влекло его и к обману, и к мелкому воровству. Обуревавшее юношу желание свободы оказывалось постоянно ограничиваемым. Даже полюбившиеся ему воскресные прогулки за город оканчивались тем, что, заигравшись, он находил городские ворота закрытыми. Наутро его ждала взбучка от хозяина. Когда в третий раз ворота захлопнулись прямо у него перед носом, Жан-Жак, не раздумывая, поклялся никогда более не возвращаться назад. Так в шестнадцать лет резко изменилась его жизнь. Руссо отправляется на юг, в Савойю, которая в то время принадлежала королю Сардинии.

Начинаются странствия и воспитание чувств. Немалые опасности поджидали юношу, оставшегося без друзей и без денег. Однако ему повезло. Он попадает в дом молодой женщины, госпожи Варанс, ставшей для него и маменькой (он так называет её), и первой настоящей любовью. Любовь, природа и музыка — эти три страсти навсегда овладевают впечатлительной душой. В картинах природы и в музыкальных звуках душа узнаёт и выражает себя. Любовью она живёт, дорожа памятью мельчайших встреч, мимолётных жестов, беглых впечатлений.

Воспитание чувств проходило трудно, мучительно. Жан-Жак был застенчив и неловок. То, что он делал, часто ни в малой мере не соответствовало тому, что он чувствовал или собирался сделать. Между побуждением и поступком пролегала бездна.

Так, принятый и обласканный в приличном доме, он крадёт красивую ленту, а пойманный за руку, возводит обвинение на служанку, которая ему приглянулась: “Я обвинил эту несчастную девушку потому, что был расположен к ней. Я всё думал о ней и ухватился за первое, что пришло мне на ум. Я приписал ей то, что сам собирался сделать: сказал, что она дала мне ленту, потому что у меня самого было намерение подарить эту ленту ей. Когда она вошла, моё сердце чуть было не разорвалось на части, но присутствие стольких людей действовало на меня так сильно, что помешало моему раскаянию. Наказания я не боялся, — я боялся только стыда, но стыда боялся больше смерти, больше преступления, больше всего на свете”. Теперь, искупая эту свою боязнь и свой тяжкий грех, Жан-Жак исповедуется в нём перед читателями.

Необычной была не только откровенность, с которой Руссо повествовал о себе, но и вся картина его душевной жизни. В век, когда добро и зло казались разделёнными четкими границами, человек, полагавший себя нравственной личностью, с удивлением признавался в своих делах, которых не умел ни оправдать, ни объяснить. Не снимая вины с себя, Жан-Жак более всего винит в этом искажении человеческой природы сложившиеся условности, узкие приличия общественной жизни. Они не дают человеку быть самим собой, уродуют его. Бросая вызов существующей морали, Руссо отстаивает право естественной человечности. Для него она — залог подлинной нравственности; основанием веры служат не церковные догматы, а переживание природы, своей красотой свидетельствующей о величии Творца. Такая вера получила название естественной религии и стала поводом для самых яростных гонений, которым будет подвергаться Руссо.

Но это произойдёт позже. Теперь же двадцатилетний юноша живёт сравнительно обеспеченной и спокойной жизнью, позволяющей ему восполнить образование и посвятить многие часы изучению музыки, которой он овладел настолько, что сам стал давать уроки и изобрёл особую систему записи нотного текста. На неё Руссо будет возлагать особые надежды, когда в 1741 году окончательно покинет дом госпожи Варанс и отправится искать счастья в Париже. О годах пребывания там повествует вторая часть «Исповеди» (доведена до 1765 года).

Как и в большинстве других случаев, первым надеждам Руссо в Париже не было дано осуществиться. Тем не менее именно музыка делает его имя известным и открывает перед ним двери светских домов. Его музыкальная комедия «Деревенский колдун» (1752) не только пользуется успехом, но предсказывает важные перемены в театре, где до тех пор властвовала торжественная опера. Руссо пишет стихи, комедии, либретто для собственной музыки. Именно ему Дидро поручает вести музыкальный отдел в Энциклопедии. Однако к тому моменту, когда она начнет выходить, в полной мере обозначится расхождение Руссо с философами-просветителями.

Переломным было его участие в конкурсе Дижонской академии, на объявление о котором Руссо случайно натолкнулся, просматривая газету по пути в Венсенский замок к заключённому там Дидро. “«Способствовало ли развитие наук и искусств порче нравов, или же оно способствовало улучшению их?» — как только я прочёл это, передо мной открылся новый мир и я стал другим человеком”. Так Руссо оценит впечатление, произведённое на него, в «Исповеди».

Какого ответа логично ожидать от того, кого мы называем просветителем? Разумеется, положительного, ибо для чего просвещать людей, если не с целью сделать их добрее и человечнее.

Руссо получит первую премию за обоснование отрицательного ответа. Казалось, сами обстоятельствах, в которых он прочёл объявление о конкурсе, подсказывали его. Руссо шёл к другу, брошенному в тюрьму лишь за то, что свободно высказал свои мысли. По дороге он видел не вольную природу, а “придорожные деревья, подстриженные по обычаю страны” и потому не дававшие тени.

Живя в патриархальной простоте, не уродуя природу внутри и вокруг себя, люди были лучше. Удаляясь от идеала естественного человека, они приобретали в знании, но теряли в нравственности. Они создали государство как инструмент подавления и узаконили состояние неравенства. Руссо заявил о себе как о решительном противнике существующего общества и предложил собственный вариант его переустройства на основе общественного договора, который мог бы быть равноправно заключён между всеми согражданами. По мысли Руссо, это исключило бы само основание для насилия, неравенства и восстановило бы справедливость.

Так в первой половине 1750-х годов складывается философия руссоизма. Её создатель хотел бы не только последовательно мыслить, но и жить в соответствии со своим учением. Однако слишком многое противилось осуществлению жизненной программы, задуманной именно потому, что существующие способы жизни не устраивали Руссо. Он отказывается поступать так, как принято, но не имеет возможности жить так, как считает достойным. Показательный тому пример — семья. Происхождение и бедность не позволяют Руссо претендовать на брак с теми образованными, светскими женщинами, которыми он увлекается и которые ему душевно близки. Таким образом, создание своей семьи, своего нравственного мира оказывается для него невозможным.

В первые годы пребывания в Париже Руссо встречает девушку из простой семьи Луизу Лавассер и навсегда соединяется с нею, сразу же оговорив, что она никогда не будет его женой. Но как быть с детьми, которых у них рождается пятеро? Все они сразу же после рождения отдаются в воспитательный дом, навсегда лишаясь отца и матери. Общественное мнение возмущено. Руссо — поборник нравственности, патриархальных добродетелей и теоретик воспитания — обвинён в лицемерии. Он же оправдывается в «Исповеди», говоря, что поступил так не в противоречии со своими принципами, а именно потому, что был всегда “слишком искренним с самим собой”: “...не будучи в состоянии сам воспитывать своих детей, я отдавал их на попечение общества, с тем чтобы из них вышли рабочие и крестьяне, а не авантюристы и ловцы фортуны, я верил, что поступаю как гражданин и отец...”

Чем последовательнее становился Руссо в своём неприятии общества, тем резче общество отвечало ему. Весной 1756 года Руссо окончательно решает покинуть Париж и искать сельского уединения. Осуществить задуманное помог случай: одна из его светских покровительниц, госпожа д’Эпине, предложила Руссо поселиться в Эрмитаже — отдельно стоящем домике в её поместье. Друзья-энциклопедисты (превращающиеся теперь в бывших друзей) ожидали, что Руссо выдержит эту сельскую идиллию лишь до первых холодов. Они ошиблись: в Эрмитаже прошли четыре плодотворных года. Там возник замысел «Исповеди», там был создан роман в письмах «Юлия, или Новая Элоиза» (1756–1760), тесно связанный с подлинными обстоятельствами личной жизни писателя.

Руссо не без смущения принимается за роман, поскольку он не раз высказывался против их чтения, бесполезного и губительного для нравственности. К этому времени он осудил и пустую развлекательность современного театра («Письмо к Д’Аламберу о театральных зрелищах», 1758). И тем не менее новая страсть побуждает Руссо к созданию романа. Он влюблён в сестру мужа своей хозяйки, госпожу Софи д’Удето.

Сюжет в романе и в жизни был разный, но совпадали переживания героев и некоторые важные обстоятельства. Как и Руссо, герой романа Сен-Пре — простолюдин. Он входит учителем в дворянский дом, где влюбляется в свою воспитанницу Юлию д’Этанж и любим ею. Надежда на то, что отец Юлии даст согласие на их брак, потеряна окончательно, когда он обещает руку дочери своему другу, которому обязан жизнью, — господину де Вольмару.

Героиня колеблется между любовью и честью. Впрочем, колебания остаются в первой части романа, а во второй герои, по-прежнему любящие и разлучённые, с раскаянием вспоминают о том, как однажды уступили страсти. Вторая часть — урок нравственности и благородства, который каждый по-своему преподают и Юлия, и Сен-Пре, и знающий о их любви и сочувствующий им господин де Вольмар.

Роман завершается гибелью Юлии, о чём Сен-Пре извещают подробными письмами её верная служанка, её безутешный муж и её подруга (постоянный корреспондент её писем) Клара. Спасая своего младшего сына, оступившегося и упавшего с высокой плотины, Юлия бросилась за ним в воду. Мальчик выжил, а мать не перенесла потрясения. Безысходность финала соответствует характеру любви, на пути которой непреодолимым препятствием стало социальное неравенство героев, а их нравственное чувство не позволило им избрать путь обмана.

Вся Европа сопереживала этой чувствительной страсти и оплакивала судьбу влюблённых. А между тем судьба автора прославленного романа складывалась не менее драматично. Ему было предложено покинуть Эрмитаж, хозяйка которого сочла, что в своих отношениях с госпожой д’Удето Руссо злоупотребил её доверием. Два следующих года проведены им по соседству, в имении маршала Люксембургского. Там закончен второй роман — «Эмиль» (1762). Если в первом была изображена трагедия любви, представленная как неизбежный конфликт чувствительной души с равнодушным обществом, то во втором дана философская программа уединённой жизни и приближения к природе: “Всмотритесь в зрелище природы, прислушайтесь к внутреннему голосу”.

«Эмиль» — воспитательный роман. Даже протестуя против просветительской утопии, возведённой на основе полного доверия к Разуму, Руссо остаётся просветителем, хотя и совершенно пересмотревшим принципы педагогической программы. Главное в ней не сумма знаний, а богатство нравственного опыта. Одна из немногих книг, рекомендуемых для чтения Эмилю, — «Робинзон Крузо». В ней ребёнок встречается лицом к лицу с природой, единственным храмом для человека, исповедующего естественную религию. Эта крамольная идея, вызвавшая гонения на Руссо, изложена в главе «Исповедь савойского викария».

Руссо объявлен безбожником во Франции, забросан камнями в маленьком городке, находящемся во владении прусского короля, осуждён родной Женевой и изгнан с острова Сен-Пьер. Он пытается отвечать, объясняет, что его идеи сознательно извращаются. Начинается скитальческая жизнь: Англия (1766–1767), затем снова Франция, где окончательно лишённый средств к существованию он находит то один, то другой временный приют. С лета 1770 года Руссо поселяется в Париже на улице Платриер (носящей теперь его имя).

Здесь пишутся «Прогулки одинокого мечтателя», прогулки, совершаемые по парижским улицам и окрестностям. Рассказ о них продолжает «Исповедь», третью часть которой Руссо обдумывает, но так и не напишет. Первые две в основном завершены в 1766–1769 годы (публ. посмертно 1782–1789). Если «Исповедь» Августина (название и замысел которой Руссо заимствовал) повествовала о пути обращения в христианскую веру, то и у Руссо рассказ о том же, но его вера — естественная религия. Его убеждение — необходимость понимания и снисхождения к человеческой слабости. «Исповедь» дала новый тип повествования, целиком погружённый во внутренний мир человека, представляющий события внешнего опыта преломленными в субъективном переживании.

Творчество Руссо и его личность запечатлели ключевой момент в становлении современного человека. Сознавая это, даже названиями своих произведений Руссо воссоздал в памяти читателя предшествующий ряд важнейших событий этой родословной. «Исповедь» отсылала к великой книге Августина, на границе античности и христианства засвидетельствовавшей рождение нового сознания, небывало самоуглублённого, преданного нравственной рефлексии. «Новая Элоиза» напоминала о любви Абеляра, из глубины Средневековья предсказавшего значение этого чувства для формировании новой личности. Имя героини этого романа — Юлия — представляет собой французский вариант шекспировской Джульетты, а её переписка с Сен-Пре пестрит цитатами из поэтов итальянского Возрождения.

От античности через Средневековье к Возрождению и далее в XVII столетие, открывающееся образом Гамлета и продолженного мольеровским Альцестом... Таков пунктир, намечающий путь индивидуализации и обособления личности в культуре. Не случайно из всех мольеровских персонажей Руссо чувствовал особое родство с героем «Мизантропа», хотя, в отличие от Альцеста, в его собственной душе меланхолия никогда не могла победить чувствительности. Разочарование при самых тяжёлых обстоятельствах не брало у Руссо верх над способностью любить, а эту способность он понимал как самое важное проявление человечности, существующее поверх социальных барьеров и условностей. Русский последователь руссоизма Н.М. Карамзин памятно выразил эту мысль: “И крестьянки любить умеют”.

Руссо не стал певцом крестьянской любви, но он сказал о внутреннем достоинстве незнатного человека, обыкновенного и заурядного с точки зрения места, отведённого ему в общественной иерархии, но необыкновенного и великого в силу своей чувствительности. Руссо научил ценить достоинство маленького человека. Благодаря ему сентиментализм обрёл демократическую убежденность и продолжился не только слезливостью эпигонов, но и глубиной народной традиции таких поэтов, как Роберт Бёрнс.

Круг понятий

Руссоизм: естественный человек чувство природы

общественный договор естественная религия

искренность демократизм

Вопросы

В какой мере Руссо можно считать принадлежащим традиции Просвещения?

В чём новизна замысла и повествовательной манеры книги «Исповедь»?

В чём значение руссоизма? Почему он оказался явлением столь памятным и важным в истории европейской культуры?

Роберт Бёрнс (1759–1796)

“Все, что естественно, — прекрасно”. К такому итогу приходит XVIII столетие. Однако идеал простоты осуществляется медленно, и быть может, медленнее всего в поэзии. Она всё ещё находится во власти правил, предписанных поэтикой. Пасторальные пастухи и пастушки говорят изысканной речью, скорее подобающей придворным. Правда, пробуждается интерес и к подлинной народной поэзии. Её начинают собирать, издавать, но чтобы великий поэт родился в народной среде — такого не бывало вплоть до явления Роберта Бёрнса.

“Был честный фермер мой отец”, и не только отец, ибо Бёрнс — потомок многих поколений шотландских фермеров. С ранней юности он сам встал за тяжёлый плуг, идя за которым, нередко бормотал или напевал строфы своих стихотворений. Его поэзия неотделима от музыки. Она неотделима от жизни. Первые строки приходят вместе с первой любовью и всегда пестрят именами тех, кому бывало отдано сердце.

Пробираясь до калитки

Полем вдоль межи,

Дженни вымокла до нитки

Вечером во ржи.

Очень холодно девчонке,

Бьёт девчонку дрожь:

Замочила все юбчонки,

Идя через рожь.

Здесь и далее (кроме особо оговоренных случаев) Бёрнс цитируется в переводах С.Маршака. В переводе всегда что-то уходит, тем более когда в оригинале — не литературный язык, а простонародная речь. Однако именно Маршак открыл Бёрнса русскому читателю.

Шотландия запела Бёрнса ещё до того, как в 1786 году в маленьком городке Килмaрноке увидели свет его «Стихи, написанные преимущественно на шотландском наречии». Сборнику предшествовал год разнообразных событий в личной жизни поэта. В мае 1785 года у Бёрнса родился первый ребёнок — дочь Бесси. Родители не были повенчаны, и мать, вскоре вышедшая замуж за другого, оставила новорождённую в семье Бёрнсов. Для Роберта это стало поводом первый раз столкнуться с властями: пришлось высидеть воскресную службу на “покаянной скамье”. В ответ были написаны сатирические стихи против церковного старосты святоши Вилли с обещанием верной любви «Моему незаконнорождённому ребёнку».

Роберт вошёл в кружок вольнодумной молодёжи, среди которой — местный адвокат, нотариус... Когда позже Бёрнс появится в шотландской столице Эдинбурге, то разочарует тех, кто ожидал увидеть неотёсанного пахаря, а встретил воспитанного молодого человека, начитанного, говорящего по-французски. Заслуга в этом принадлежит отцу Роберта: в его доме читалась не только Библия, но и антология английской поэзии. Соседи, смеясь, рассказывали, что за обеденным столом Бёрнсы сидели не разговаривая, уткнувшись каждый в свою книгу.

Память Роберта хранила не только напевы и слова народных песен, но и тысячи поэтических строк. Рано умерший шотландский поэт Роберт Фергюссон открыл ему путь в глубь национальной культуры (в Эдинбурге Бёрнс найдёт заброшенную могилу Фергюссона и установит на ней плиту). Сентиментальная поэзия Грея и Голдсмита научила Бёрнса сострадать малым мира сего: «Полевой мыши, гнездо которой разорено моим плугом», «Горной маргаритке, которую я примял своим плугом». Ранним опытом в этом роде (и первым стихотворением, написанным шотландской разностопной строфой из шести строк) была «Элегия на смерть моей овцы, которую звали Мэйли» (1782).

Человек, живущий в ритме сельского труда, слит с природой и обычно не останавливается, чтобы полюбоваться её красотами или посочувствовать ей. Однако Бёрнс был не просто селянином, распевающим песни. Он был современным поэтом. Его чувствительность воспитана разнообразным чтением, в том числе Лоренса Стерна и шотландца Генри Маккензи, автора романа «Человек чувства».

Итак, 1785 год стал переломным... Летом Бёрнс встретил Джин Армор. Началась любовь всей его жизни. Ей сопутствует множество стихов. Они о любви и не только любви. Создаётся кантата «Весёлые нищие» (первое название — «Любовь и свобода»). Это не отдельные песни, а многоголосый хор, в котором каждый голос отличён, узнаваем и подсказан реальными прототипами. Бедность, несчастье, болезни — песня не забывает о них, но переплавляет в радость жизни:

И я была девушкой юной,

Сама не припомню когда;

Я дочь молодого драгуна,

И этим родством я горда.

Трубили горнисты беспечно,

И лошади строились в ряд,

И мне полюбился, конечно,

С барсучьим султаном солдат.

(Вольный перевод Э.Багрицкого)

Радость не бывает безоблачной. Отец Джин узнал о её любви к вечно бьющемуся с нуждой Роберту Моссгилу (так здесь по названию фермы звали Бёрнсов) и пришёл в ярость. Трудно сказать, что его разъярило более: то ли, что его дочь ждала ребёнка (родится двойня), то ли, что она заключила с Робертом тайный брачный контракт. Контракт был разорван, а Бёрнс счёл это “предательством Джин”, которого долго не мог ей простить. Их семейная жизнь начнётся лишь в 1788 году, когда Бёрнс вернётся поэтом, признанным Шотландией.

Признание пришло после выхода в свет килмарнокского сборника. Бёрнс предпринял его издание, ибо решил навсегда покинуть родину и уехать на Ямайку. Выход книги изменил его судьбу. Далеко не всё в неё могло войти. Сатиры, эпиграммы, «Весёлые нищие» были не для печати. Однако открывает сборник острый диалог «Две собаки», одна из которых принадлежит лорду, другая — сельский работяга-колли. Бёрнс никогда не забывал о тяготах жизни фермера, даже когда его память, движимая любовью, подсказывала идиллию «Субботний вечер поселянина», написанную классической (спенсеровой) строфой.

Успех был полным. Книгу читали повсюду. Бедные покупали её в складчину, расшивали и переписывали по листочкам. Богатые и образованные наперебой устраивали чествования и вечера для барда Каледонии (древнее и поэтическое название Шотландии).

В это время Бёрнсу всё чаще приходится демонстрировать своё умение писать гладким литературным стилем — благодаря, поздравляя, вознося хвалу. Это не лучшие его стихи. Но в Эдинбурге он находит немало тех, кто ценил в нём не умение быть как все, а талант. Бёрнс надолго втягивается в работу над выпусками «Музыкального музея». Он обновляет слова или пишет их заново на известные народные мелодии. Так создаётся немало шедевров, среди которых «Любовь моя — алая, алая роза…» (пер. Т.Щепкиной-Куперник) и застольная песня «Старая дружба», смешавшая грусть с благодарной памятью:

За дружбу старую —

До дна!

За счастье юных дней!

По кружке старого вина —

За счастье прежних дней.

Работа радует, но мало что приносит, как, впрочем, и переиздания стихов. С поэтом предпочитают расплачиваться экземплярами его книг. Снова и снова Бёрнсу приходится возвращаться к фермерскому труду. И всё-таки он путешествует, расширяет знание родного края и его песенного богатства. Поэзию Бёрнса невозможно оценить, забывая о её устных истоках.

Её музыкальный тон и лиричность — от песни; её речевой строй — от разговорной шутки, от острого словца. Афористичность — свойство поэтического стиля Бёрнса. Берущий так много от народной речи, Бёрнс сполна вернул свой долг языку, навсегда оставив в нём свои образные формулы, передающие восхищение возлюбленной (“O, my Love’s like a red red rose…”), любовь к горной Шотландии (“My heart is in Highlands…”), ироничный вызов судьбе, разрушающей планы и мышей, и людей (“The best laid schemes o’mice and men” — из стихотворения «Полевой мыши»).

Если говорить о достоинствах Бёрнса в переводах С.Маршака, то едва ли не главное состоит в том, что переводчик смог сохранить его речевую беглость в памяти русского языка: “Ты свистни, тебя не заставлю я ждать…” Сохранить во всём разнообразии её оттенков, ибо в лирике Бёрнса звучит не только его собственный голос, но голоса его друзей, знакомых, одного из которых, известного своей молчаливой сдержанностью, Бёрнс делает участником любовного диалога:

— Как ты прийти ко мне посмел?

“Посмел!” — сказал Финдлей.

— Небось наделаешь ты дел.

“Могу!” — сказал Финдлей.

Многоголосие — черта поэтического стиля Бёрнса. В его песенном репертуаре неизменно присутствует баллада с характерной для этого жанра сюжетностью и разговорной напряжённостью речи. В сборниках Бёрнса песни, баллады, эпиграммы печатаются в разных разделах. Однако пути этих жанров нередко пересекаются в пределах одного стихотворения и совместно определяют характер поэтического слова.

Баллада у Бёрнса может быть современной, погружённой в быт или обращённой в прошлое, балладой-преданием. Бытовая балладасуществует как в сатирическом, так и в сентиментальном обличье... Баллада-предание может припоминать миф («Джон Ячменное Зерно»), местные легенды («Тэм О’Шентер») или национальную историю.

В детстве одной из любимых книг Роберта была биография героя Шотландии Уоллеса. Позже он и победитель англичан в битве при Беннокбурне (1314) Роберт Брюс будут прославлены в стихах. История-прошлое перекликается с современностью. Бёрнс мечтает о том, чтобы нечто подобное французской революции осуществилось и у него на родине. Он вдохновлён идеями Руссо (см.) и Уильяма Пейна (чья книга «Права человека» была запрещена, а сам он вынужден был покинуть Англию). В их духе пишутся строфы «Честной бедности» (1792):

Кто честной бедности своей

Стыдится и всё прочее,

Тот самый жалкий из людей,

Трусливый раб и прочее.

Революционные симпатии Бёрнса (и тот факт, что на свои деньги он купил и отправил во Францию четыре мортиры) становятся известны властям. На него поступил донос, едва не стоивший поэту места в акцизном ведомстве и, следовательно, жалованья, на которое существует всё увеличивающаяся семья. Ухудшается здоровье. Даёт о себе знать сердце, с юности подорванное крестьянским трудом. В последний год жизни, прощаясь с любовью и поэзией, Бёрнс создаёт несколько лирических шедевров, в том числе «Ночлег в пути».

В последние годы меняется отношение Бёрнса к Франции, которая готовит вторжение на его родину. Бёрнс вступает в отряд добровольцев, готовых отразить нападение. Свобода для одних не должна в глазах поэта ущемлять чужой свободы.

Филологи спорят, действительно ли перу Бёрнса принадлежит стихотворение о событиях французской революции «Дерево Свободы», опубликованное спустя несколько десятилетий после его смерти. В глазах одних оно — важнейший штрих, завершающий образ поэта из народа, поэта-бунтаря, естественно приветствовавшего революционное возмущение и мечтающего, что Дерево Свободы пустит корни в Британском краю. Другие отвечают, что точных данных об авторстве Бёрнса нет, а его бунтарство не нужно преувеличивать в угоду той или иной идеологической моде. Но его не нужно и преуменьшать, выводя Бёрнса за рамки современной ему истории, так его всегда увлекавшей!

Суждение об исторических событиях принимает у Бёрнса особый поэтический облик, родственный образности народной поэзии. Именно в этом смысле характерно, что под его именем стало известно стихотворение, в котором из языка французской революции были подхвачены не идеологические лозунги, а мифологический образ Дерева Свободы. Он исполнен природной силы, такой же как одна из ранних и самых прославленных баллад Бёрнса — «Джон Ячменное Зерно», в которой воспет национальный шотландский напиток — эль, веселящий и утешающий, дарующий силу духу и телу. Источник этой силы — божество простых людей, вечно умирающее и вечно воскресающее для новой жизни.

Явление Бёрнса уникально в мировой поэзии. Именно в тот момент, когда взошедшая на вершины Просвещения европейская культура начинает сожалеть об отрыве от своих корней, из стихии народной жизни является поэт, чтобы продемонстрировать возможность преодолеть этот разрыв, восстановить культурную память во всей её полноте. Предваряя опыт романтиков, занявшихся собиранием фольклора, изучением национальной мифологии, Бёрнс входит в литературу как непосредственный носитель народного слова и сознания.

Культура Нового времени (Абсолютизма и Просвещения)

Поделиться…

назад в содержание

11.1. Условия и этапы развития культуры Нового времени

На заключительной стадии развития феодализма в Европе в период Нового времени выделяют две культурные эпохи: культуру Абсолютизма (XVII в.) и культуру Просвещения (XVIII в.). Их можно рассматривать как относительно целостный этап в развитии культуры периода промышленных и политических революций в Европе, но можно усмотреть и самостоятельное культурное содержание у каждой из эпох.

Рассмотрим их в определённой целостности, единстве тенденций, подводящих к становлению новой, современной цивилизации.

Возрождение закончилось, не успев найти Ответа на Вызов. Мануфактурное производство, вначале обещавшее материальное освобождение от нужды и бедствий повседневной жизни, очень скоро исчерпало свои возможности. Три политических силы - король, папа, сеньор - справились со своими проблемами и общество вместо свободы и гармонии увидело впереди ещё больший гнёт и несвободу. Из противостояния государства и церкви, государства и феодальных кланов победителем выходит государство в лице короля. Утверждается Абсолютизм - политическое, а значит, и идеологическое, культурное господство централизованных империй и монархий. Это период торгово-колониальных войн, меркантилизма в экономике, господство метафизики в философии.

11.2. Культура Абсолютизма и её особенности

Абсолютизм - это период перехода от культуры Возрождения к культуре Просвещения, когда старая, Возрожденческая, культура показала свою утопичность, несостоятельность, несоответствие тенденциям развития общества и человека, а новая культура - ещё не приобрела своей ярко выраженной формы. Феодализм, устояв политически, экономически и морально деградирует, приходит в упадок, из сословия бюргеров, горожан, формируются два класса - буржуазии и пролетариата.

Переходные процессы обычно характеризуются компромиссом. Типичным примером компромиссной культуры является восстановление монархии в Англии, "славный компромисс 1688 г.".

Уходит в прошлое феодальная ограниченность, замкнутость, корпоративность. Экономическая и политическая раздробленность отступает под влиянием интересов прибыли и складывающихся единых рынков. Единый рынок, единый экономический интерес заставляют народности, формы этносов, характерные для периода феодализма, перерастать в нации. Начинает складываться единая национальная жизнь и национальная культура. Усиление центростремительных тенденций приводит к становлению централизованных государств, к усилению роли государства, политики в культурной жизни. Государственное начало подчиняет себе религиозное. Король - торжествует над папой.

Период Абсолютизма - это период утверждения единства культуры. В основе этого единства лежит слабость, неразвитость буржуазии, пролетариата, с одной стороны, а с другой - шаткость позиций старых феодальных кругов. В этой ситуации все слои, сословия видели своё спасение, свою будущность в едином государственном начале, в сильной, ничем не ограниченной, абсолютной, власти короля.

Впоследствии, в период Просвещения, буржуазия укрепит свои позиции, а аристократия - окончательно разорится. Абсолютизм уже не будет удовлетворять интересам ни тех, ни других. Произойдёт раскол всей нации на два больших лагеря и, в конце концов, революция.

Особенно отчётливо эти тенденции проявили себя во Франции. Некоторые страны - Испания, Италия, Германия - отставали в своём развитии и становление централизованных государств здесь замедлилось. Германия вынуждена была осмысливать в философии политический опыт развития своей соседки Франции. Поэтому просветительские тенденции в этих странах реально сохраняют своё влияние и в XIX веке, хотя период Просвещения как целостной культурной эпохи завершается в XVIII в. Для европейских государств этого периода были характерны две тенденции, оказавшие своё влияние на культуру, придавшие ей своеобразие. Это абсолютизм и либерализм.

Абсолютизм - это идеологическая доктрина и политическая тенденция развития культуры, своеобразно проявляющая себя в различных областях жизни.

В философии создаются рационалистические философские системы, призванные оправдать бюрократические системы управления. В искусстве, художественной культуре оформляется классицизм. Утверждается официальная, государственно-разрешённая и государственно-регулируемая культура. Это уже вторая разновидность официальной культуры. Первая была связана с религией, церковью. До этого по сути государство поддерживало идеологию, разрабатываемую церковью, религиозную идеологию. Господствовал политически единый государственно-церковный тоталитарный (всепроникающий) тип культуры. Теперь государство впервые высказывает претензии на создание внерелигиозной, внецерковной идеологии.

Для государственно-организованной культуры, в частности, абсолютизма, были характерны: стремление к однозначности трактовок; отсутствие двусмысленности, амбивалентности; стремление к складыванию канона, законченной нормативной системы; традиция, передача по наследству канонических форм культуры; подкрепление норм культуры ссылкой на авторитет (авторитаризм), превалирование государственно-закреплённых форм (этатизм) над содержанием (формальность).

Классицизм - это направление в культуре, выражающее требование всеобщей и всеобъемлющей регламентации, стремление поставить под государственный контроль, цензуру, все области жизни, внести упорядоченность и организацию.

Абсолютизм как форма духовной культуры покоится на политическом мировоззрении. Он во многом является отрицанием культуры Возрождения. Если в культуре Возрождения человек предстаёт как цельная личность в единстве его духовной и плотской, рациональной и чувственной сторон, то в культуре абсолютизма приоритет отдаётся рассудку, а эмоции - отходят на второй план. Они становятся уместными, если допущены государством.

Возрождение видело идеал человека в его всестороннем развитии. Примером может служить деятельность Леонардо да Винчи. Абсолютизм видит в человеке прежде всего - подданного государства, рассматривает его как политическое существо.

Для Возрождения характерна была тенденция к синтезу частного и общего, торжеству общего блага как реализации интересов личности. Абсолютизм отметает интересы отдельного человека, игнорирует их. В его контексте идея добра, разума, блага отрывается от реальной жизни, приобретает самодостаточное основание, навязывается жизни "сверху", велением государственной власти, то есть превращается в абстракцию. Здесь не человек господствует над своими абстракциями добра, красоты, морали, а государственно-определяемые абстракции господствуют над человеком. Всё преклоняется перед государством, королём. "Государство - это я!" - заявлял Людовик XIV. А государство - возвышается над всеми.

Известный французский поэт, теоретик словесности Буало так выразил требования классицизма:

"...Хотите ль нравиться и век не утомлять?

По нраву вам должны героя вы избрать.

С блестящей смелостью и с доблестью великой,

Чтоб даже в слабостях он выглядел владыкой,

И чтобы, подвиги являя нам свои,

Как Александр он был, как Цезарь, как Луи...

...Пусть будет ваш рассказ подвижен, ясен, сжат,

А в описаниях и пышен, и богат.

Блистать изяществом - заслуга для поэтов.

Но берегите стих от низменных предметов"

С его точки зрения, задача культуры, искусства - "развлекая, просвещать, и просвещая, развлекать...".

"Классицизм провозглашает принцип строгой и суровой нравственной и поэтической меры. В противоположность барокко, легко соскальзывающему к "низу", равно, как к эротике, классицизм следует принципу благопристойности. Буало претит мотовство мольеровского Скопена, в котором ему чудится жизненная беспорядочность. Образ человека - суров, строг, гармоничен. Он возрождает римские гражданские добродетели и этим самым противоречит официозной упорядоченности и благонамеренности. Мера классицизма - живая, это укрощение буйства жизненных сил. Классицизм создаёт живую, плавную, ясную, взволнованную речь. Она полна достоинства. История и судьба непререкаемо полновесно входят в этот стилистический мир, и герои встречают свою судьбу с достоинством. Свидетельства конечного человеческого несовершенства, их ошибки случайны и простительны; не их вина, что судьба пользуется даже мелкими их промахами, ввергая в гибель их самих и других людей".

Было бы наивно ставить французский классицизм в причинную зависимость от тенденций французского абсолютизма. И то, и другое поднимается на известных общекультурных принципах эпохи и выражает их по-своему. При этом культура несравненно богаче и шире её "социологических оснований". Литературный "порядок" заведомо шире и социального "этикета". Литература пользуется богатством слова, которое она укрощает, традициями и формами, доставшимися ей от прошлого и которые она так или иначе должна переработать поиском новой формы. Но аналогичные проблемы возникают и в культуре в целом: она не сводится к своим социологическим основаниям, но "выводится" из них, так или иначе, в адекватной, вульгарной, или превратной, художественной, форме отражает социальные устремления, конкретизирует, обогащает их всем богатством жизни.

Поэтому, рассматривая абсолютизм как важнейшую составляющую культуру XVII в., мы должны обратить внимание и на иные тенденции.

Второй составляющей культуры этой эпохи был либерализм. Если абсолютизм - порождение политического начала культуры, то либерализм - юридическое, правовое мировоззрение. Если абсолютизм выражает тенденцию к государственному, общенациональному регулированию жизни, экономики в том числе, то либерализм - отражает интересы свободного рынка, свободной купли-продажи, свободы торговли и предпринимательства. И в абсолютизме, и в либерализме своеобразно отразились и классовые, и общечеловеческие основания культуры - в одном случае абсолютизация всеобщего, тотального, в случае либерализма - стремление к отражению индивидуального, интимного, частного в жизни человека.

Либерализм - порождение абсолютизации, обобщения, рационализации практики индивидуального предпринимательства, частной собственности, ничем не ограниченной конкуренции.

Но в сфере культуры эта тенденция своеобразно преломляется в субъективизме, психологизме, внимании к внутреннему миру человека, абсолютизации чувств и эмоций, частной жизни и быта.

Раскол нации на два лагеря приводит к расколу культуры: абсолютизм и либерализм, внешнее и внутреннее, официальное и реальное, государственное и гражданское, разумное и чувственное - вот те крайности, в которых развивается единая в основании культура XVII века. В действительных явлениях культурной жизни то одна, то другая из сторон выходят на первый план, придавая специфику разным культурным формам.

XVII век - "эмблематический век" (Гердер). Эпоха вырабатывает для себя особенную форму запечатления смыслов в назидательных образах, снабжаемых афористически краткой надписью (inscriptio) и подписью (subscriptio), обычно в стихах. На гравюре, изображающей женщину, которую душит скелет (смерть) с песочными часами в костлявых пальцах, и лежащего на траве младенца, а также множество других атрибутов, надпись гласит: "Plorando nascimur, plorando morimuo" ("Мы рождаемся и умираем в слезах"). Подпись разъясняет на латинском и немецком языках, суетность человеческого существования. Лягушка, зимующая под землёй, а весною оживающая, есть аллегория "воскресения во плоти". Крокодил, выползающий из яйца - аллегория быстрой перемены судьбы к лучшему...

Эмблематическому изображению и истолкованию подлежит в XVII веке всё, причём обычно вещи не в их реальных связях, а в специальных контекстах. Всё обязано выдавать свой аллегорический смысл; поле эмблематики безбрежно и энциклопедически объемно

11.3. Культура Просвещения и её специфика

XVIII век вошёл в историю культуры как век Просвещения. Это период промышленного переворота и перехода политической власти в руки нового класса - буржуазии. Заканчивается длительная полоса господства традиционной аграрной культуры. В результате промышленной революции утверждается новая индустриальная культура. Но это и период политических революций в Европе, отдающих власть в руки промышленной буржуазии.

Существенным содержанием промышленной культуры является трёхзвенная система машин и механизированные технологии. Изменения в технической, технологической культурах требуют обновления в областях экономической, социальной, политической. Волна инноваций охватывает всё здание культуры. Изменяется прежде всего наука, меняется её место и роль в обществе. Аграрное производство покоится на практических знаниях, получаемых человеком опытным путем. Оно фактически нейтрально, безразлично к научному знанию. Но механическое производство, машины как технические устройства перерастают эмпирические знания, ручное производство, ремесло. Они требуют технологического применения науки. Наука превращается объективно и субъективно в непосредственную производительную силу. Более того, вложения в науку стали приносить прибыль, стали экономически целесообразными. Отражением изменяющейся роли науки в производстве и в обществе и выступает культура Просвещения. Если предшествующие этапы культуры знаменовали переход от мифа к религии, переход к Логосу (разуму) был лишь исключением античной Греции, то Просвещение демонстрирует переход от религии к науке.

Прежде всего, культура задумалась о своих собственных основаниях: что лежит в основе - добро или зло, разум или чувство, гармония или конфликт - с выяснения этих вопросов начинаются культурные подвижки.

В 1705 г. выходит памфлет Мандевиля "Возроптавший улей", а затем (в 1714 г.) он пишет "Басню о пчелах". Вывод, который делает Мандевиль, заключается в тезисе о том, что "частные пороки общества приводят к общественной выгоде". Таким образом, конфликт, корыстолюбие, зло, несправедливость - необходимые стороны культуры и бессмысленно пытаться устранить их из жизни. На примере улья Мандевиль рисует жизнь общества: пока пчёлы дружно работали и не думали о добродетелях, улей жил и процветал. Но как только пчёлами овладела страсть к добродетели и ненависть к порокам - поднялся шум, его услышал медведь, пришёл и разорил улей. Не так ли и в обществе? Пока все работают, общество живет, но как только начинаются конфликты, перестают развиваться науки, искусства, обслуживающие богачей, приходят в упадок, начинается безработица и общество распадается, слабеет. Более сильный противник подчиняет его себе. Вывод, к которому подводит читателя Мандевиль: общество, культура основываются на обмане, корыстолюбии, несправедливости.

Прямо противоположную позицию отстаивает Шефтсбери. В 1711 г. выходит его книга "Характеристика людей, нравов, мнений и имён". В ней автор выступил с утверждением, что современное общество основывается на гармонии. Гармония, согласие не только достижимы, но уже реально существуют в мире. Для человека естественно влечение к добру, справедливости, разумным поступкам, а корыстолюбие, зло, есть отклонение от нормы, оно является моральным уродством, ибо всякий нормальный человек склонен к взаимопомощи.

Таким образом, была вскрыта антиномия - добро или зло лежит в основании культуры, разум или неразумие, гармония или конфликт. Эту антиномию Просвещение пытается разрешить, признав, что добро составляет основу культуры, а со злом нужно бороться, потому что его можно искоренить. Ведь зло - это аномалия, деформация культуры. Но со злом нельзя бороться, прибегая к методам, в которых бы преобладало само зло. Общество не должно прибегать к методам насилия, так как насилие порождает насилие, зло, а не искореняет его из культуры. Поэтому надо прибегать в преобразовании культуры к адекватным средствам, соответствующим культуре. Просветители предлагали обновлять, совершенствовать культуру культурными методами. Просветители сознательно встали на точку зрения добра, разума, справедливости. Разума, который не мирится с неразумием - с религией, оккультизмом, суевериями, с "темнотой" и невежеством.

"Просвещать", то есть устранять "темноту" сознания, - означало не только обучать, передавать, распространять знания, но и искоренять невежество, бороться со злом с помощью добра, "света", знания. В 1726 г. выходит книга Джонатана Свифта "Путешествия Гулливера". Но к тому времени имя Свифта уже приобрело широкую известность. В 1708 г. в Лондоне был очень популярен предсказатель, астролог Партридж. Свифт, под именем Исаака Бикерстафа, выпустил альманах "предсказаний", в котором указал день и час, в который смерть настигнет Партриджа. А затем все газеты Лондона сообщили о состоявшейся смерти и похоронах известного астролога Партриджа. Все в Лондоне заговорили о необычайной точности предсказаний и о появлении нового предсказателя - Бикерстафа. В католической Португалии колдуна Бикерстафа приговорили к сожжению. В это время Партридж, живой и здоровый, тщетно пытался опубликовать своё заявление о том, что он жив. А через некоторое время лондонские журналисты опубликовали эту историю, в которой разоблачался обман, суеверия, "темнота" обывателя, церкви, широкой публики. Это пример того, к каким методам предлагали прибегать просветители в борьбе против мракобесия и шарлатанства.

"Мыслящий рассудок стал мерилом всего существующего". Если культура не устраивает человека, её надо изменить. Прошлая культура - плод "непросвещённой", неразумной, "ненаучной" деятельности. Во имя будущего надо строить сегодняшнюю культуру на принципах разума, добра, справедливости. Главный метод - это изменение человека, его сознания. Надо "просветить" духовный мир человека, а в этом процессе главный метод - убеждение, а не принуждение, обучение, а не революция.

Культура Просвещения не остаётся неизменной: меняются акценты, умонастроения, идеи. Обычно выделяют три этапа в развитии культуры Просвещения:

1. Просветительский классицизм. Он определял умонастроения до 30х гг. XVIII в.

2. Просветительский реализм. Он характерен для развития культуры вплоть до 80х гг. XVIII в.

3. Революционный классицизм, который охватывает 80е гг. XVIII в. вплоть до Великой Французской революции.

Рассмотрим особенности каждого из этапов культурного развития эпохи Просвещения.

Просвещение развивается вначале внутри прежних форм культуры, в частности, классицизма.

Внутри классицизма было два направления - консервативное и прогрессивное. Сторонником прогрессивного направления был Вольтер, преемник Корнеля, Расина. Но в своих позициях он выходит за рамки классицизма периода Абсолютизма. Особенностью его творчества было критическое отношение к действительности как неразумной, противоречащей здравому смыслу. Для обоснования своих идей Вольтер привлекает, как правило, примеры из прошлого, из античности, или из истории других народов. Таким образом, для просветительского классицизма были характерны космополитизм и наднационализм. В качестве образца для подражания предлагались примеры из других культур, герои прошлого или иностранцы: Брут, Спартак и др. Отсутствует прямая связь с национальной историей, с действительностью. Превалирует гражданская, политическая тематика. Постепенно внутри просветительского классицизма укрепляется тенденция к реальному изображению действительности: просветители отбрасывают язык намёков, аллегорий, символов. Объектом их критики становится не какая-то вымышленная страна, а национальная почва. Утверждается просветительский реализм. Для него был характерен национализм - критике подвергалась национальная жизнь. Демократизм проявлялся в том, что героем выбирался простой человек, а не "великая" личность. Внимание уделялось не политической жизни, государственному началу, а бытовой сфере - семье, дому, частной жизни. Происходит потеря гражданской тематики, дегероизация образов. Политического героя, Гражданина, просветительский реализм так и не нашёл - да и не мог открыть, так как его не было в действительности.

По мере развития просветительского реализма происходит углубление критического начала: критике подвергается теперь и политическая жизнь, и "нравы века". Происходит становление революционного классицизма. Для него были характерны:

обращение к гражданской, политической тематике;

отстаивание гражданской позиции личности;

воспевание подчас самых крайних, насильственных форм борьбы.

Примером может служить творчество художника Давида (1748-1825). Его картины "Клятва Горациев" и "Смерть Марата" наиболее полно выражают изменения в умонастроении эпохи Просвещения. Но по сути - это отрицание тех принципов, на которых покоилась культура Просвещения, а именно, поиска "разумных средств" переустройства культуры, "мудреца на троне", "просвещённой монархии".

Очень скоро, уже в ходе революции 1789-1794 гг. культура отказалась от идей классицизма, выступив открыто с революционно-демократических позиций. Особенно глубоко эти настроения охватили литературу, поэзию, музыку. Революция начиналась с песен, похожих на плач, молитву. По улицам Парижа ходили толпы пролетариев и распевали песню:

"Государь, сжальтесь над нами;

Государь, выслушайте нас;

Государь, услышьте нас,

Король, исполненный доброты,

Король, исполненный милости,

Сжальтесь над нами..."

Но прошло немного времени, и улицы Парижа познакомились с иного рода песнями. Особую известность получила "Песня Марсельского батальона", или "Марсельеза". Её создал Руже де Лиль (1760-1836) в 1792 г. В русском переводе она содержит прямо противоположный призыв:

"Отречёмся от старого Мира,

Отряхнём его прах с наших ног...

Вставай, поднимайся, рабочий народ..."

Наряду с просветительской культурой, которая была тесно связана с прогрессивным развитием общества и революцией, существовала культура, по-прежнему обслуживавшая аристократию и дворянство. В XVIII в. она кристаллизуется в направлении рококо (от слова rocaille - рокайль, раковина), рокайльная культура. Для неё характерны эпикуреизм, гедонизм, стремление к украшательству, гривуазность. Примером рокайльной культуры может служить гривуазный роман - "Похождения кавалера Фоблаза" Луве де Кувре (1787-1790). В живописи - это творчество художников Ланкре и Буше, например, "Купание Дианы" Буше.

Просветительская культура не остаётся неизменной, она эволюционирует, перестраивается, но это не избавило её от кризиса и распада. Французская революция обнаружила, что перестроить это общество на основах разума и добра методами культуры, без насилия, невозможно. Отсюда начинается распад культуры Просвещения. Он происходит по разным направлениям. С одной стороны, наблюдается возврат к классицизму в его консервативном варианте, с гражданским пафосом и политической тематикой, с другой стороны - обнаруживает себя уход в быт, психологию, внутренний мир человека, в то, на чём покоился либерализм. Но в XVIII веке это направление получило другое название - сентиментализм. Сентиментализм (от слова sentiment - чувство) - проявление кризиса культуры Просвещения, того обстоятельства, что она запуталась в неразрешимых противоречиях. В 1768 г. в Англии выходит книга Стерна "Сентиментальное путешествие". Основная идея автора - внимание надо уделять культу чувств, а не разума. Надо отказаться от восприятия общества как рационального явления и признать его иррационализм. Писатель явно выразил разочарование общества в новых, буржуазных, отношениях, признание того, что они не способны утвердить гармонию и царство разума в Мире культуры. Разочарование в обществе воспринимается, как разочарование в самом разуме. Главное в культуре - это чувство, способное спасти мир. Это чувство любви к ближнему, сострадание ему. Поэтому внимание переносится на душевный мир человека, в мир его переживаний, психики. Внутри сентиментализма обнаружилось два течения. Первое - критически относилось к буржуазным порядкам и выражала сочувствие к обездоленным. Его представителями были Стерн, Голдсмит и др. Другое - мистическое, иррациональное, пытающееся уйти в мир фантазий, мечты, в том числе, связать будущее с религией. Представителями второго направления были Юнг, Блэр. К сентиментализму тесно примыкало ещё одно направление, отрицающее культуру Просвещения. Это - романтизм (от слова rоmance - так называли в Англии рыцарские романы из средневековой жизни). Для него были характерны:

разочарование в действительности, то есть в буржуазном обществе;

поиск идеала в прошлом, "рыцарском" времени, а позднее - в будущем;

интерес к народному творчеству, попытка сохранить умирающую народную культуру. Для этого собирался фольклор, предметы народного быта, описывались народные танцы и т. д.;

отрицание классицизма с его искусственной схематикой построения произведений;

равнодушие к идеалам Просвещения, его реалистическим тенденциям;

стремление создать новую поэзию, роман как возрождение "рыцарской", эпической культуры, её героизация;

патриотизм и национализм.

Примером произведений романтической направленности могут служить "Памятники старинной английской поэзии" Томаса Перси, "Поэзия шотландского побережья" Вальтера Скотта. Иногда стремление к оригинальности приводило к тому, что авторы создавали произведения, ничего общего не имеющие с народной культурой. Так, Макферсон Джемс сам сочинил ряд поэм, приписав их создание средневековому барду - Оссиану, и издал "Поэмы Оссиана".

Романтизм появился в Англии и берёт своё начало с книги Гораса Уолпола (1717-1797). "Замок Отранто" (1765 г.) - первого "готического" романа. Действие книги разворачивается в замке Отранто, где происходят страшные истории - с неба падает тяжелый шлем и убивает наследника, из носа надгробной статуи идёт кровь, появляется скелет отшельника и т. д. В конце романа выясняется, что на нынешних владельцах замка лежит давнее преступление и замок передаётся законному владельцу.

Таким образом, в романтизме привлекает вера в чудеса, желание забыться от действительности, стремление к справедливости, пусть даже в иллюзорной форме.

Обычно, говоря о культуре Просвещения, выделяют такую её черту, как рационализм (от слова ratio - разум). Уже XVIII век даёт новый тон научной деятельности, в XVIII веке она закрепляется, превращается в норму. Что бы мы ни говорили о науке до XVIII века, это была скорее практика, а не теория, алхимия, а не химия. В "науку" входили противоположные компоненты - знания и вера, достоверное и иллюзорное, рациональное и иррациональное.

Для нового понимания научности характерны:

опора на эксперимент, проверяющий гипотезу;

системное и систематизированное знание;

достоверное знание.

Утверждается понятие закона, не знающего исключений ни для природы, ни для человека, ни для бога, ни для искусства. Само искусство, живопись - трактуются, как наука. Если над всем довлеет закон, то уже не человек - центр Вселенной, а закон. Антропоцентризм уступает своё место законосообразности, моноцентризму.

Рационализм и выражает убеждение, что в мире существует разумный порядок, доступный человеческому познанию. Соответственно, всё можно устроить разумно, и природу, и общество, и культуру. А значит, все неразумное, чувственное, эмоциональное, страстное, иррациональное подлежит устранению, "отстранению" от культуры.

В основании просветительского рационализма культуры лежали новые представления о причинно-следственных связях, как однозначных отношениях. Господствовал так называемый "лапласов" детерминизм, при котором причина всегда вызывает однозначное следствие, которое, в свою очередь, вызывает соответствующую причину, и т. д. до бесконечности в прошлое и будущее. Лаплас предложил мысленную модель действия мифического существа - "демона Лапласа", который бы знал всё прошлое, актуальное и будущее. Основанием для такого рода представлений о детерминации природных и социальных процессов являлось метафизическое, одностороннее понимание связей и отношений, в частности, абсолютизация законов механики. Механицизм - широко распространённое в культуре Просвещения явление, огрубляющее представления о характере законов и связей природы и общества. На место былой цельности, многосторонности культуры приходит её одностороннее, гипертрофированное развитие, абсолютизация одной стороны - рациональности. В культуре складываются представления о том, что от природы человек наделен страстями и эмоциями, чувствами и переживаниями, а от культуры - разумом, мудростью и стремлением к порядку. Поэтому культура призвана избавиться от природного в человеке и сформировать в нём "не природное", культурное. В период кризиса Просвещения сформировались иные течения - романтизм и сентиментализм, покоящиеся на сенсуализме и эмпиризме. В этих течениях культуры абсолютизируется роль природного, чувственного в культуре.

11.4. Достижения и ценности культуры Нового Времени

Впервые в истории культуры Новое время отбрасывает все и всяческие преграды на пути к одной цели - прибыли, наживы. Деньги превращаются в самоцель развития общества и культуры. Прибыль становится наиболее глубокой мотивацией культурной деятельности. Цель общества определяет и создание адекватной технической и технологической базы - производства машин с помощью машин, промышленной культуры с её механизированными процессами. Механическое производство пронизывает и материальную, и духовную культуру, последняя сама становится на поток, подвергается технологической обработке. Этому служит и метод, предлагаемый для отражения действительности, классицизм. Сам классицизм опирается на новый тип рациональности, новое понимание науки. Наука превращается в непосредственную производительную силу и также подчиняется необходимости получения прибыли, становится важнейшей ценностью культуры. Рационализм лежит в основании всего здания культуры. Само искусство рассматривается как особое приложение к научной деятельности. Сохраняется неравномерность в развитии разных сторон науки. Если для Возрождения было характерно развитие скульптуры и живописи, то Просвещение отдаёт приоритет другим областям культуры - литературе и науке.

Типичным примером просветительской культуры в литературном творчестве может служить творчество Сэмуэля Ричардсона (1689-1761), оказавшего значительное влияние и на последующие культурные эпохи. С. Ричардсон получил известность, выпустив роман "Кларисса, или история молодой леди...показывающая бедствия, происходящие из непредусмотренного отношения как родителей, так и детей к браку". В центре романа - судьба героини Клариссы Гарлоу, дочери богатых родителей. Согласившись на уговоры Ловласа бежать с ним, Кларисса совершает ошибку, попадает в притон, где подвергается унижениям. Не в силах вынести несчастий, Кларисса умирает. Ловлас покидает Англию, но его настигает мстительный двоюродный брат Клариссы и убивает на дуэли. Роман приобрёл грандиозную популярность. Но молодые люди вместо того, чтобы усвоить разумные ценности добродетельного поведения, стали поступать как Кларисса и Ловлас, а не так, как предполагал наставить её Ричардсон. Все требуют, чтобы Кларисса осталась жить. Ричардсон пишет ещё один роман для того, чтобы нейтрализовать неблагоприятный эффект от первого. Новый роман "История сэра Чарльза Грандисона" (1754 г.) должен дать пример положительных ценностей, которым бы могло следовать общество. Грандисон совершает много подвигов, защищая бедняков и несчастных. Его полюбили две героини - англичанка Гарриет Байрон и итальянка Клементина делла Паретта. После длительных колебаний Грандисон делает разумный выбор в пользу англичанки. В конце и итальянка также выходит замуж за англичанина. Герои романа вошли в текст мировой культуры. Имя "Ловлас" ("ловелас") стало нарицательным. "Грандисон" иронически упоминается А. С. Пушкиным на страницах "Евгения Онегина". Героев романа отличает строгий рационализм поступков, рассудочность. Рационализм сказывается и на художественной форме романа, он выполнен в эпистолярном жанре, при котором герои ведут диалог, обмениваясь письмами. Они любят всяческие договора, взаимные обязательства, на страницах романа даются подробные характеристики персонажам, приводится их описание, применяются и другие приемы рационального характера.

Широкую известность получает творчество Жан-Жака Руссо (1712-1778). Он начинал свою литературную деятельность с сентиментализма, но быстро эволюционирует, обращаясь к философским и политическим проблемам.

В 1749 г. Руссо публикует "Рассуждения о том, способствовало ли возрождение наук и искусств очищению нравов?", написанные для участия в конкурсе, объявленном Академией наук в Дижоне. Впервые была поставлена проблема связи культуры с прогрессом морали, нравственности. Руссо даёт отрицательный ответ: современная культура, искусство губительно влияют на нравы общества. Руссо считает, что виной этому служит дворянская культура, враждебная нравам народа, а не вообще человека. Причиной такого положения является социальное неравенство людей, богатство одних и нищета других. Это приводит к тому, что деятель культуры, художник, писатель не защищает интересы народа, а обслуживает богатых. "Необходимость воздвигла троны, науки и искусства их утвердили", - делает вывод Руссо.

Выходом из этого положения Руссо считает отказ от культуры, возврат к естественному состоянию. Сам Руссо снял шпагу, часы, золотое шитьё, пышный парик, заменил костюм камзолом грубого шитья. В 1753 г. Руссо вновь участвует в конкурсе и пишет "Рассуждение о происхождении и основах неравенства среди людей", в котором пытается ответить на вопрос, почему сильный (народ) согласился служить слабому (дворянству). Свой анализ Руссо начинает с рассмотрения жизни первобытных народов, где человек, по его мнению, был счастлив. Но изобретение орудий нарушило гармонию отношений с природой, положило конец естественному состоянию. Со временем вместе с употреблением железа появляется частная собственность. Люди не имели пороков до тех пор, пока не изобрели слов "моё" и "твоё". Это привело к разделению общества на рабов и господ. "С тех пор, как одни люди начали плавить и ковать железо, другие должны были кормить их", - делает вывод Руссо. Происходит крушение "естественного" состояния и появляются отношения, основанные на неравенстве и угнетении. А это неравенство покоится на неравенстве собственников: есть имущие и неимущие. Государство и закон стоят на стороне имущих. Они "ловкую узурпацию" превратили в незыблемое право и обрекли к выгоде нескольких честолюбцев весь род человеческий на труд, нищету и рабство. В этих условиях, считает Руссо, народ имеет право на борьбу и даже восстание против тирании: "Восстание, приводящее к умерщвлению или свержению какого-нибудь султана - акт настолько же правомерный, как и те, которые он совершал накануне, распоряжаясь жизнью или имуществом подчиненных".

После написания "Рассуждений..." Руссо на время переезжает в Женеву, потом переезжает в Париж (1756 г.), поселяется в маленьком домике на его окраине, который называет "Эрмитаж". Здесь он пишет романы: "Новая Элоиза", "Эмиль", "Общественный договор" и др. Особый резонанс вызывает его "Письмо к Даламберу о спектаклях". Руссо отмечает, что театр находится под воздействием общественных нравов. Режиссёр ставит только те пьесы, которые будут иметь успех у публики, иначе он прогорит. Поэтому "пусть не приписывают театру способность изменять чувства и нравы, он в состоянии следовать им и украшать их", - делает вывод Руссо. Таким образом, главная функция театра - развлекательная. "Порок или добродетель - не всё ли равно?" - лишь бы это было "зрелищем" - вот главное кредо театра, это - действительность, и против неё бесполезны споры. Поэтому Руссо считает, что надо отложить в сторону философию, закрыть книги, "взять в руки меч и наказать лжецов". Театр должен служить не господствующим слоям общества, а народу, и только тогда он сможет выполнить свою воспитательную функцию, воспитывать на положительном примере.

В трактате "Эмиль, или о воспитании" (1762 г.) Руссо раскрывает свои представления о процессе формирования культурного человека. Его надо оградить от губительного влияния общества. Следует развивать природные задатки и склонности человека. Большую роль должен играть труд, обучение ремёслам. Из книг возможно знакомство с "Библией" и "Робинзоном Крузо" Даниеля Дефо. Сам Эмиль, герой произведения, воспитывается в изоляции и от художественной культуры, и от официальной церкви. Главное - "естественная вера, религия", а не официальный культ и обрядность. "Естественная религиозность" заключается в следовании морали и добру, в отказе от зла. Книга "Эмиль..." была осуждена церковью на сожжение, автору готовили ту же участь. Руссо бежит в Женеву, но и тут его ждёт арест, он следует в Пруссию, в Невштиль, где и находит прибежище.

Не меньший успех выпадает на долю науки, второй сферы культуры, в которой требования рационализма сказались столь отчётливо и однозначно. В период Просвещения в науке сложилось четыре самостоятельных научных программы. Продолжала развиваться атомистическая программа, сложившаяся ещё в Античности. Кроме того, конституировались Картезианская, Ньютоновская, Лейбницева научные программы. Но все они обладали общим убеждением в том, что все природные явления подчинены закону. Наука Просвещения начинает длительный процесс очищения истинного знания от "ложного", "достоверного" от "гипотетического".

Истинное знание стало отождествляться с законом, объективной, существенной, повторяющейся, необходимой связью между явлениями. Закону подчиняются природа, общество, а значит, человек и культура, в том числе - идеология, религия, бог. В науке Просвещения находится не просто "человек" (это - антропоцентризм Возрождения), а познающий разум человека, то есть часть человека, хотя и лучшая. И более того, разум - познаёт закон, это уже моноцентризм. Для Просвещения характерно признание мощи человеческого разума, его способности познать законы природы. Сама закономерность - сводится к необходимости, а последняя понимается механически, уподобляется механизму. Вот как определял природу Лейбниц:

"Всякое органическое тело живого существа есть своего рода божественная машина, или естественный автомат, который бесконечно превосходит все автоматы искусственные.

Ибо машина, сооруженная искусством человека, не есть машина в каждой своей части; например, зубец латунного колеса состоит из частей или кусков, которые уже не представляют более для нас ничего искусственного...

Но машины естественные, то есть живые тела, и в своих наименьших частях до бесконечности продолжают быть машинами..."

Итак, есть "божественные машины" - организмы, живые тела, и есть искусственные - машины, механизмы. Весь мир - машина. И человек - машина, только "божественная".

Изменилось и представление о материи. Для Античности, материя - что-то неопределённое, изменчивое, неупорядоченное. Ей противостоит сознание, "дух", - закон, "нус", порядок. Следовательно, закон, порядок - свойство сознания, но не материи. Для Возрождения, материя - что-то неизменное, постоянное, телесное. Просвещение в этом постоянстве усматривает движение, закон.

Существенным признаком Просвещения является антителеологизм, исключение понятия цели из определяющих факторов. Вопросы "для чего", "с какой целью" объявлялись вне научного рассмотрения. Они относились к области схоластики и предрассудков. Вопрос "зачем?" (цели) наука заменила вопросом "почему?" (причины) и "каким образом?" (законы). Иммануил Кант (1724-1804) позднее прямо заявил: "понятие о целях природы - чуждое в естествознании". Бенедикт Спиноза (1632-1677): "Природа не действует по цели, ибо то вечное и бесконечное существо, которое мы называем богом или природой, действует по той же необходимости, по которой существует... Поэтому, как природа, то есть бог, существует не ради какой-либо цели, так и действует не ради какой-либо цели".

Категория "цели" убиралась из естественных наук, она сохранялась только в метафизике, философии и теологии.

Отсюда проистекает кардинальное отличие культуры Просвещения от культуры предшествующих эпох. Из неё выпадает целый пласт представителей. Дело в том, что в культуре Античной, Средневековой, да и Возрождения, природа - целесообразна. Эта цель вносится Творцом, Демиургом, Богом, Перводвигателем. В культуре Просвещения происходит разделение: выделяется наука, система знаний, опирающаяся на закон. Она лишена элемента целесообразности, поскольку цели в природе нет. Но в данном случае просветители не учитывали, что наука сама стремится к определённой цели - адекватному отражению природы, и поэтому наука - также и культура. Вторым разделом является метафизика, то есть философия, богословие, в которых присутствует элемент целесообразности. Таким образом, Просвещение по сути разделило культуру на естественнонаучную и гуманитарную области знания, и это разделение сохраняется и в современности.

Культурная политика просвещенных монархов

Просвещение несло новые культурные веяния в политическую практику правителей немецких территориальных государств. Так, в Баварии «просвещенные государи» Максимилиан III Иосиф и Карл Теодор прославились, кроме прочего, благодаря своей церковной политике (закрытие монастырей, запрет паломничества и др.).

Карл Теодор еще ранее, в Пфальце, основал фарфоровую мануфактуру во Франкентале и провел меры, способствовавшие подъему сельского хозяйства. При его участии была открыта Академия наук и музыкальная школа в Мангейме, один из первых «национальных театров», на сцене которого ставили пьесы Шиллера.

«Просвещенным правителем» считают маркграфа Карла Фридриха Боденского (1728-1811), корреспондента французских физиократов и крупного реформатора, покровителя мануфактур и основателя резиденции в стиле барокко Карлсруэ.

Вольтер, Клопшток и Гете посещали его двор. В 1762 г. он запретил применение пыток и первым из князей отменил в 1783 г. личную зависимость крестьян. За ним в 1788 г. последовал Шлезвиг-Гольштейн. Нельзя не назвать и Карла Августа Саксонско-Веймарского (1758-1828), превратившего свою небольшую страну в ведущий духовный центр Германии.

Под его скипетром удачно сочетались и процветали таланты Гёте, Шиллера, Гердера, Виланда. Гете в качестве государственного деятеля принимал участие в оздоровлении веймарских государственных финансов, а Гердер проводил здесь школьную реформу.

В результате созидательной деятельности названных и подобных им государей были созданы многочисленные центры немецкой культуры и духовной жизни, разнообразием которых не могло похвастаться тогда более ни одно государство Европы.

Важно отметить также, что Просвещение затронуло и духовные княжества Германии, где были свои «просвещенные государи», стремившиеся улучшить жизнь населения и способствовать его прогрессивному развитию. Они содействовали экономике, школьному делу, занимались благотворительностью, медицинским обеспечением, воспитанием своих подданных.

Заслуживают особого упоминания князь-епископ Бамберга и Вюрцбурга Франц Людвиг фон Эрталь, его брат — последний курфюрст Майнца Фридрих Карл Йозеф фон Эрталь и курфюрст Кёльна Максимилиан Франц.

Просвещенный абсолютизм в немецких государствах — как светских, так и духовных — имел длительное политическое, экономическое и социальное воздействие, а его закат произошел в значительной мере не из-за внутренней слабости, а из-за незащищенности его перед надвигавшимся натиском революционных войн.

Такого расцвета культуры еще не знала германская история. Классическая и романтическая поэзия, движение «Бури и натиска» (веймарская поэтическая колония) превратились в одно из самых замечательных явлений германской литературы.

После Гайдна и Моцарта достигло своего расцвета в столичной Вене, центре музыкальной культуры Германии, творчество Бетховена. Но процветала не только Вена: в Мангейме, Майнце, Штуттгарте, Мюнхене, во многих духовных и светских резиденциях Южной Германии музыкальное творчество достигло самого высокого уровня.

В последнее десятилетие XVIII в. произошла радикальная перемена в искусстве. Рококо уступило свое место строгим линиям стиля ампир. Перемены были столь стремительны, что многие старые художники, не будучи востребованы, на несколько лет потеряли свой заработок. Подобные изменения наблюдались и в живописи. Стало формироваться и новое отношение к ландшафту.

Городские пейзажи, нежные акварели и еще длительное время не оцененные по достоинству ландшафтные картины таких художников, как Кох, Фридрих и др., пробуждали новые, неизвестные ранее жизненные эмоции. Древний город, отгороженный на картинах от внешнего мира стеной, ушел в прошлое.

Теперь ландшафт на картинах населяли современники живописцев, а не античные боги, как это было у художников барокко. К началу XIX в. современность стала изображаться на пейзажах почти топографически, в соответствии с реальной действительностью.

В духовной жизни Германии особо следует отметить науку государственного права, которая в конце XVIII в. получила новые импульсы к своему совершенствованию. Здесь не было таких жарких дискуссий о задачах и облике государства будущего, которые вели просветители Франции или Италии.

Немецкие государственники — Мозер, Геберлин, Пюттер и Шлёцер — до конца придерживались идеи сохранения империи как формы государства. Их веру в ее жизненную силу ярко отразил Виланд, который писал о современном положении отечества следующее: «Современное германское имперское устройство (конституция), несмотря на его очевидные недостатки и недуги, намного более здоровое и по своему характеру и уровню культуры, на котором оно стоит, гораздо более приемлемое, чем французская демократия». Эта государственно-правовая традиция прервется в 1806 г. и станет достоянием истории.

Можно считать также, что именно идеалистическая философия, берущая свое начало в трудах Канта и нашедшая свое выражение в немецком идеализме Фихте, Шеллинга и раннего Гегеля, станет вместе с Просвещением главным мотором будущей программы реформ. Уже государственный идеал Канта побуждал стремление к представительной власти. Во французской революции он увидит начало нового века разума.

Фихте и Гегель разовьют понятие долга, которое вдохновит тех, кто будет потом разрабатывать и претворять в жизнь программу реформ. Преданность идее государства вместе с идеями романтизма станут движущими силами преобразований в Пруссии.

Философия Шеллинга, историческая школа права в лице Гуго и Савиньи, с их идеями многообразия форм правления, среди которых они отдавали предпочтение конституционной монархии, выведут Берлин в разряд противников «искусственного права», нашедшего отражение в кодексе Наполеона.

Описание богатой духовной и культурной жизни Германии, которая была ей свойственна накануне революционных потрясений, читатель найдет в «Письмах русского путешественника» Николая Михайловича Карамзина, выдержки из которых приведены в третьем томе настоящего учебного пособия.

Таким образом, можно констатировать, что прусско-австрийский Дуализм, возникший в XVIII в. и выразившийся в стремлении двух великих немецких держав играть самостоятельную роль, не считаясь с интересами империи, привел не только к нарушениям условий Вестфальского мира (не вступать в союзы, направленные против императора и империи), но и к распаду империи.

Более того, он в значительной степени определил и дальнейшее развитие германского народа в XIX в. Происшедшее в условиях Просвещенного абсолютизма отделение государства от общества было главной проблемой, которую предстояло решать. Генеральной линией дальнейшего развития станет поэтому переход к конституционной монархии.

Можно констатировать также, что в период абсолютизма в Германии был создан мощный культурный потенциал, который помог ей устоять во время революционных войн и стал основой нового взлета в развитии немецкой культуры в веке XIX. Весьма показательны слова великого немецкого поэта Шиллера, сказанные в 1803 г.: «В огне войн погибла Германская империя, величие Германии остается».

Политика "просвещенного абсолютизма" Екатерины II.

ПОИСК

РЕКЛАМА

Яндекс.Директ

Все объявления

Новая версия Яндекс.Браузера

Яндекс.Браузер с режимом Турбо. Работает быстро при медленном интернете!

browser.yandex.ru 0+

Бесплатный билет в Цирк Аквамарин

Удивительный Цирк Танцующих Фонтанов Аквамарин! Бесплатное мороженое, фото!

circ‑a.ru 0+

Часы Chronotech! Интернет-магазин

Онлайн-магазин аксессуаров Chronotech! Бесплатная доставка по РФ! Новинки!

Адрес и телефон lamoda.ru

Кредит в Костроме

До 300 000 руб. 0% кредит 55 дней. Получите Кредит уже Сегодня!

privatbank.ru

Эконом-отели в Петербурге

Выгодные цены без комиссий! Забронируйте отели Санкт-Петербурга

booking.com

Интернет-магазин одежды bonprix

Женская, мужская и детская одежда. Качество по хорошей цене!

bonprix.ru

Заявка на кредит без отказов

Во все банки города без поручителей. Одобрение за 30 минут. Выдают всем.

kredit‑v‑5‑bankov.ru

Вклады. ОАО КБ «Восточный»

Выгодные вклады в банке. Высокий доход. Карта Visa Gold в подарок.

express‑bank.ru

Отели Санкт-Петербурга: 1-5*!

Отели эконом-класса: Санкт-Петербург. Фото. Отзывы. Скидки до 50%!

ru.hotels.com

Политику Екатерины II историки характеризуют как "просвещенный абсолютизм". Такая политика была характерна для многих европейских государств XVIII в. XVIII в. - время господства просветительской?1.76 идеологии. Французские просветители Ш.Л. Монтескье, М.В. Вольтер, Д. Дидро, Ж.Ж. Руссо сформулировали основные положения просветительской концепции общественного развития. Один из путей достижения свободы, равенства и братства философы видели в деятельности просвещенных монархов, которые, пользуясь своей властью, помогут делу просвещения общества и установлению справедливости.

Представление о государстве как о главном инструменте достижения общественного блага господствовало в умах людей того времени.

Идеалом Ш.Л. Монтескье, чье сочинение "О духе законов" было настольной книгой Екатерины II, являлась конституционная монархия с четким разделением законодательной, исполнительной и судебной властей. Екатерина II стремилась построитьзаконную самодержавную монархию, обновить ее с учетом новых исторических реалий, а не вводить конституционный демократический строй, как этого хотели просветители. Понимание монархами равенства и свободы не шло дальше закрепления прав и привилегий каждого сословия в рамках самодержавной монархии.

Большое внимание Екатерина II уделяла совершенствованию законодательства. В 1763 г. она разделила Сенат на 6 департаментов со строго определенными функциями. Сенат стал органом контроля и высшей судебной инстанцией, при этом он лишился законодательной инициативы, которая перешла к императрице. В 1764 г. была проведена секуляризация церковных имуществ. Монастырские крестьяне были переданы в управление Коллегии экономии и стали называться экономическими. Был введен принцип веротерпимости. В 1765 г. для упорядочивания землевладения началось генеральное межевание земель.

Самым крупным мероприятием первых лет царствования Екатерины II стал созыв в 1767 г. Уложенной комиссии в Москве. Комиссия должна была выработать новый свод законов Российской империи взамен "соборного уложения" 1649 г. В работе комиссии принимали участие 572 депутата от различных территорий и сословий (дворянства, купечества, государственного крестьянства, казачества). Преимущество было дано дворянам. Екатерина написала для комиссии "Наказ", в котором обосновала основные принципы политики просвещенного абсолютизма. В "Наказе" излагались многие идеи просветителей: о свободе собственности, свободе слова, гарантиях гражданских прав, главенстве законов в обществе и др. Работа комиссии не привела к значительным результатам. Депутаты не смогли найти общего языка по рассматриваемым вопросам. Обсуждение крестьянского вопроса привело к серьезным разногласиям между депутатами. Представители дворянства не могли допустить ограничения своих прав на крестьян. Императрица разочаровалась в работе Комиссии и в 1768 г. под предлогом войны с Турцией Комиссия была распущена.

Более удачными были просветительские начинания Екатерины в области образования, просвещения, культуры. Большое значение для просвещения и культуры имел Указ 1783 г. о "вольном книгопечатании". Впервые частные лица могли иметь типографии. В 1786 г. был утвержден "Устав народным училищам", по которому в каждом губернском городе создавались всесословные четырехклассные учебные заведения. В царствование Екатерины II были открыты первые женские учебные заведения страны: Смольный институт (1764 г.), Александровский институт (1765 г.). В 1783 г. была учреждена Российская Академия наук. Екатерина II положила начало крупнейшему музею мира - Эрмитажу. Всесторонне образованная императрица издавала сатирический журнал "Всякая всячина", писала пьесы и другие литературные произведения.

При Екатерине II в России получает развитие государственная сфера социального обеспечения. По губернской реформе (1775 г.) в губерниях учреждаются Приказы общественного призрения, ведавшие школами, больницами, богадельнями и др. Была открыта городская больница России - Обуховская больница в Петербурге (1779 г.).

Манифестом 1775 г. "О свободе предпринимательства" разрешалось всем желающим заниматься промышленной деятельностью, отменялись многочисленные казенные сборы с промыслов и торговли. Купцам разрешалось платить с капитала "по совести" - 1% ежегодно.

Политика "просвещенного абсолютизма" проявлялась в покровительстве свободной торговле, поощрения науки, просвещения, искусств.

Омельченко О. Всеобщая история государства и права

ОГЛАВЛЕНИЕ