{13} 29 Октября 1931 года, Ленинград Беседа с актерами перед репетицией

Все говорят, о «новом этапе ГосТИМа». Я узнаю это из газет. А, собственно, никакого «нового этапа» нет. Но вот когда мне приходится выступать или писать, то я тоже употребляю этот термин.

На новом этапе или на старом, но я должен сказать, что, конечно, механистического уклона у нас нет¹. И я с удовольствием могу сказать, что такие драматурги, как Вишневский, всегда, где ему приходится говорить о нас энергично заступается за нас после того, как он ознакомился со всеми стенограммами по работе над «Ревизором». Никакого механистического уклона у на; нет, но, товарищи, Вишневский скажет, что нет, но Пельше, Афиногенов — они имеют право сказать, что у нас механистический уклон есть, потому что между тем, что мы строим, между теми установками принципиальными, которые у нас имеются, и между тем, что {14} видит зритель на спектакле, — большая разница. В конце концов надо правду сказать, что то, во что превратился «Лес», — это сугубо механистическая постановка. Потому что в ней ничего не осталось, кроме основных черт формализма. Во всяком спектакле есть своя форма и свое содержание, это нужно объединять. Когда мы строим спектакль, то мы делаем так, чтобы нельзя было отделить форму от содержания, все сплетено в запутанный, тугой узел. Но представьте себе: на протяжении времени все содержание вытравилось и осталась одна механика, буквально одна механика. Все трюки превратились в механику. Появилось обыгрывание частностей, получилось трюкование, все это вылезло на первый план, и все содержание исчезло. И, когда я просматривал в последний раз спектакль «Лес», я схватился за голову.

Мы явились сюда, чтобы начать новый этап работы ГосТИМа². Но этот этап не состоит в том, что мы будем сжигать корабли и строить новый театр. Некоторые думают, что будут сломаны старые корабли и построено новое искусство на основе тех толчков, которые дают нам в спину РАПП, Пельше, Афиногенов и прочие? Нет. Когда мы строим новый театр, мы именно становимся не на новые позиции, а продолжаем укреплять те позиции, от которых мы не желаем отказаться. Партия отлично это понимает. Партия теперь взялась за искусство крепко. Теперь наша партия на театральном фронте изучает две системы — систему Станиславского и нашу. Других систем для нее и не существует.

Все это я говорю для того, что мы не должны вступать в «новый этап», а должны сказать, что в этой системе, представителями которой мы являемся, имеются здоровые корни. И вот мы должны эти корни изучать. У нас, конечно, есть ошибки, но не в этом дело, мы, конечно, должны об {15} этих ошибках договориться, но вот на новом этапе мы должны укрепить то, что есть у нас хорошего. Вот почему мы сейчас ухватились за «Лес», потому что «Лес» есть наиболее принципиальная работа нашего театра. «Лес» перевел акробатику «Великодушного рогоносца» на язык не абстракции, а вдохнул в систему [биомеханики]¹. Там, в «Великодушном рогоносце», была настоящая схематизация, и это было законное право «Великодушного рогоносца». Это была первая лазеечка, которая завела эту новую систему. «Лес» же и был тем, что с «Леса» началась новая жизнь. […] Мы должны заняться большой работой по восстановлению этого спектакля.

Все наши принципиальные установки мы не будем манифестировать, а будем действительно претворять их в систему. Вот пример наших успехов — весь Донбасс вотирует за нас³. Смотрите, как смотрел спектакль «Список благодеяний» «Красный путиловец»⁴. Мы знаем отлично все недостатки этой пьесы, знаем, что это не пролетарская драматургия, но с каким вниманием, с каким сосредоточением они принимали те проблемы, которые в этой пьесе поставлены. Несмотря на то, что критика говорила, что пролетариат должен с возмущением смотреть на Мейерхольда, превратившегося в Гамлета⁵.

Когда я смотрю на наш коллектив, я чувствую, что мы оздоровляемся, несмотря на то, что со стороны кажется — бегут от Мейерхольда. Да, бегут, бегут от трудностей. Вот Мухину легче стать директором Реалистического театра⁶, чем поставить вопрос: «А что я сделал в течение всего ряда лет в части помощи молодым кадрам, скажем в той же пьесе “Лес”»? Бегут те, которые хотели идти по пути наименьшего сопротивления. […]

При всей нашей занятости, при всех наших трудностях, бродячей жизни — давайте жизнь налаживать. Давайте весь репертуар прощупывать. Вот «Лес». Мы должны обратиться к этой работе. Должны сделать ее действительно в нашем смысле классической. Классическая пьеса в биомеханической системе. Это ведь наш шедевр.

Изменения происходят не в том, что мы хотим Чикула оттеснить и {16} на его место поставить Никитина⁷. Нет, мы хотим на этом молодняке восстановить то, что прежними исполнителями немножко спрофанировано. Мы хотим в наших молодых товарищах вызвать педагогические способности, чтобы они стали учителями сцены. Мы сейчас вступаем в такую полосу, когда учитель сцены является таким в хорошем смысле. Нельзя, чтобы ученик только подражал, нужно дать большее. Нужно вложить содержание в игру. Поэтому мы сейчас стали вести работу над оздоровлением «Леса». […]