Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
Мейерхольд репетирует. Т. 1.rtf
Скачиваний:
4
Добавлен:
01.05.2025
Размер:
3 Мб
Скачать
☆

21 Февраля 1928 года Эпизод VI. Диванная сцена Фамусова и Чацкого

Мейерхольд. […] Гарин, в переходах ничего не надо говорить. Моста между тем, как кончишь и начнешь, не надо строить. Это должны быть сплошные экспромты. Когда он садится на стол, он не знает, что он будет говорить. Вот он кончил говорить, сел — и вдруг сразу: «Прямой был век покорности и страха…» А у тебя все время логическое еще — получается книжный монолог.

«А между тем кого охота заберет…» — ты говоришь слишком для Фамусова. А это он подошел к роялю, говорит про себя, говорит сосредоточенно в себя, как будто это не предназначено для того, чтобы слушал Фамусов.

Сказать нужно страстно, с большой желчью, дрожа, но про себя; немножко в стиле Лермонтова, стих которого всегда напряженный, желчный: «… отважно жертвовать затылком…» — длинный ход, а то коротки мизансцены и получается монолог в публику.

Он бросил тираду, а потом не знает, что будет дальше говорить. Тут заскакал стих в какой-то издевке; когда ты кончил, ты не знаешь, что будет дальше, а потом внезапно подскочил на тему, которая внезапно пришла в голову. Чем ты дольше будешь молчать, тем эффектнее будет внезапное пробуждение. В паузе ты любуешься эффектом предыдущей тирады. Тут будет ряд кусков ликвидационного характера, а потом во время монолога идет новый поворот мысли. Вот на чем тут все построено. У тебя в монологе эффект логического построения модуляций, а тут не модуляции, а сплошная фермалогия287, а после фермалогии возникновение новой экспрессии, неожиданной мелодии, неожиданной мысли. Ты как образ верен, но как эффект не верен. Я строю на ракурсах, которые {234} играют большую роль в концовках. Я нарочно отклоняюсь, чтобы эти прекрасные строчки вздернуть, тогда эти строчки приобретают значительность и получают пушистый хвост.

«Но между тем кого охота заберет…» — мне бы хотелось, чтобы последняя строчка была тверже и напряженнее для того, чтобы у этих четырех строчек было свое начало и свой конец, своя краска и экспрессия, которая только этим четырем строчкам присуща.

Я бы хотел, чтобы публика думала: ну вот, выдохся, вот и больше ничего не скажет. Чтобы было впечатление, что больше ничего не будет сказано; ты повернулся, глядишь, а потом вдруг из этого молчания новая тирада с новой экспрессией. Вот это секрет Чацкого, это ключ его.

«Я не о батюшке о вашем говорю…» — это в скобках и нужно залпом сказать, лучше не нарушая стиха.

(Повторение.)

Лучше было бы — «не разрушаясь в ветхой коже…» — стоять спиной.

(Повторение.)

«Но между тем кого…» — больше легато.

(Повторение.)

Здесь искусство уметь тормозить. Чацкий должен сесть одновременно с Фамусовым…

(Повторение.)

«И говорит, как пишет…» — Чацкий встал (это имеет кардинальное значение), потом поворачивается и жарит.

Ты его загнал, как оленя, он корчится в агонии, а ты сыплешь и сыплешь, как будто его нет.

24 Февраля 1928 года288 IV акт, явления 10 – 15 эпизод XVII. Лестница Софья — Райх, Фамусов — Ильинский, Басов; Чацкий — Гарин, Лиза — Логинова, Молчалин — Мухин

Мейерхольд. [Изменения в тексте по ранним редакциям. Фамусову — вместо слов:

«А вас, сударь, прошу я толком Туда не жаловать ни прямо, ни проселком» — «А вас, сударь, прошу я с нашим домом, С моей семьей, со мной не быть знакомым».

Чацкому — вместо слов:

«… пойду искать по свету, Где оскорбленному есть чувству уголок!»

— «… пущусь искать по свету, Где для рассудка есть и чувства уголок».]

Как начинается лестница, надо брать быка за рога.

{235} Будем устанавливать темпы. Я заметил, [что] все сцены, которые прораб[атывались] за столом, идут лучше. Придется почитать «бильярдную» сцену за столом. Надо немного быстрее говорить. Вкусно едят. Быстрее говорят. Смакуют.

В роли Софьи есть два осн[овных] улуч[шения]. Одно — Корнель, Расин — любит «запузыривать». А франц[уженка] ее сламывает на [то], что водевиль есть все, а прочее гиль289.

Для Молчалина она раскрывает себя.

Когда она одна, она играет тему трагедии. Любимая тема — Шекспир: Гамлет идет по площадке в плаще, в трагическом склоне. Она выходит спиной, закутыв[ается] в шаль, в кулису говорит монолог Федры по-французски. От французского монолога русский текст жарит как трагедию. Бывают такие люди, что в жизни — актеры. Она хочет инсценировать свое свидание, ситуацию под Расина, Корнеля290.

На самой верхней площадке [лестницы] появляется не комедийный тон, а трагедийный, в нос: «Молчалин, вы?» И дальше, когда Молчалин попадется, это свойство дает ей [право] играть трагедию.

Кипит на репетиции, но на какой-то процент нас разыгрывает291. […]

Софья: «Не идите далее» — трагедия. Я не хочу мелодрам, хочу расиновское без подделки.

Чацкий вышел и стоит. Пауза. Потом тихо говорит. Обычно говорят на ореве. Этого не нужно.

Фамусов: «Ты, Филька…» Уходит под лестницу, и из-за кулис слышны его крики. Большая ходьба по всему дому. Громовый голос за кулисами, с тем чтобы вернуться и говорить зловещим шепотом. Фамусов в последнем акте — разъяренный зверь. (В первый раз — когда дергает Молчалина за лацканы, второй раз — в сцене с Чацким: «Он карбонари», и третий раз вот здесь.) Надо обязательно выстроить эти три этажа.

Петрушка в полосатом одеяле, Фамусов, дворецкий и слуги в ночных костюмах. Крики Фамусова кончаются выстрелом, дальше идет на паузе по лестнице, шепчет: «Где домовые?» — натыкается на Софью, и тут начинает усиливаться его речь; идет на крик, убегает. Нет его. Пустая сцена. Пауза большая. Публика думает: ушел. И вдруг крики его за сценой и кончаются выстрелом. На сцене пауза.

Выбегает, хватает Лизу за ворот. Истязает. Можно за косы, ногой в зад, чтоб кубарем скатилась. Каждый новый запал — из клетки выпустили тигра. Все неподвижны — один разъяренный зверь мечется по сцене, без туфли на одной ноге. Сцена страшная. (Басову.) Выдерните интонации из сцен с Молчалиным и Чацким. Лизу тащите по всей лестнице на авансцену. Мизансцены — стоверстные.

(Повторение.)

У Софьи по мизансценам представляю так: она постепенно сходит по ступеням. У Лизы та же тональность, что в первой сцене первого акта, когда стучится к Софье:

«Эй, Софья Павловна, беда, Зашла беседа ваша за ночь».

Молчалин, когда Лиза [говорит ему]:

«Который кормит и поит, А иногда и чином подарит»,

«ха‑ха» (смешок по поводу идеального ее определения).

{236} Фамусов: «Свечей побольше, фонарей!» — выстрел.

В темпах — подкрадывание, отрывистые: «Где? С кем?»; «Не поверю» — уход за кулису. Пауза большая.

«За грош продать меня готовы» — выстрел.

Бежит по лестнице и кричит, постепенно разгоняясь на самую высоту.

Каждой тираде [Фамусова] к кому-нибудь будет предшествовать пауза, дающая отдых. Ряд моноложков, кончающихся: «Там будет горе горевать… сидеть за святцами…»

Весь секрет в концовках. Отдых — накал — концовка. Не один монолог, а пять — это произведет колоссальное впечатление. Если вырывать, то вырывать с корнем. Играть бескомпромиссность, величайшее хамство и жестокость. Это резюме вашей роли.

Фамусов уйдет в фанфары.

Чацкий уйдет в ночь. Его сломили. Он как тростничок сломлен.

Надо показать, что победила реакция.

У нас было всегда как бы торжество Чацкого. Несмотря на «Не образумлюсь… виноват», надо показать, что две силы его сломили: реакц[ион-ность] Фамусова и женская жестокость, которая в то время, когда можно было пожалеть, простить, бросает восемь строк слов жестоких292.

Чацкий уходит с поля битвы, и боя он принимать не будет. Он победит, будет время, но при иных обстоятельствах.