II. Гиббон

Духовная сила, энергия, питающая волю к познанию прошлого являет- ся не только наиболее импонирующей чертой великой историографии Просвещения, но и тем моментом, который надо назвать в первую оче- редь, чтобы понять функцию этой историографии в ходе возникновения историзма. Она должна была воспламенить у нового и совершенно по- новому чувствующего поколения стремление к овладению историей с неизменной энергией, но с использованием орудий, проникающих го- раздо глубже. Если Юм с помощью философских элементов своего ис-

торического мышления мог дать стимул дальнейшему духовному движе- нию, то еще более читаемым, чем он, еще более влиятельным историком стал благодаря своей большой работе «The decline and fall of the Roman empire⁹' Эдуард Гиббон (1737-1794). Ее первый том вышел в 1776 г., а за- вершена она была в 1787 г⁸. Воздействие этого труда на многие поколе- ния читателей объясняется уже тем, что его автор опирался не только на собственную большую начитанность в античных источниках, но и на за- ложенный Тильмоном критический фундамент, которого еще не имели другие эпохи. Еще и сегодня книга может воодушевлять и одновремен- но отталкивать, пробуждать и восхищение, и отвращение. Но любой ум, всерьез обращенный ко всеобщей истории, должен будет самым глубо- ким образом заняться ею. И две основные идеи, которые можно харак- теризовать как особое наследие Просвещения, переданное историзму, непосредственно ведут к кульминационному пункту, которого историзм достиг в творчестве Ранке. Это, во-первых, универсально-исторический охват предмета, проникновение в него и его расчленение, причем иссле- дование никогда не удовлетворялось внешним, воинственным, опусто- шающим воздействием чужих народов на судьбу Рима, но каждый из этих народов выступал в нем со своей собственной сутью и судьбой⁹. В резуль- тате книга превратилась в грандиозное обозрение народов, рассмотрен- ных с высоты Капитолийского холма, на котором Гиббон в 1764 г., захва- ченный созерцанием остатков государства, превосходившего все остальные могуществом, формулировал идею своего труда. Гиббон напо- минает Ранке уже применением своего универсального интереса к внут- ренней жизни народов, выбором и настойчивым исследованием тех сфер их жизни, которые считались важными с точки зрения всеобщей исто- рии. Как для Вольтера и Юма, так и для Гиббона государство и религия предшествовали всему остальному — только позиция Гиббона была бо- лее осознанной. Конечно, его меньше интересовала собственная жизнь этих институтов, нежели чисто просветительский вопрос, что сделали они на счастье или на горе человечества. Отсюда утилитарное отношение к государственной жизни, которое допускает и «полезные предрассудки» как средство господства над массами и обеспечения их послушания. От- сюда и обстоятельное исследование христианства. Из различных глав ра- боты о нем можно выделить особую, хотя и неполную, историю церкви, догм и ересей. Но с этим вновь связан специфически просветительский основной недостаток его труда — отсутствие внутренних сцеплений и связи между различными рядами развития, которое мы заметили у Юма. Странное впечатление производит, например, рассказ о восхождении Константина к власти - будто тогда не было христианства и внезапно словно открылся шлюз, чтобы через него могли излиться сдерживавши- еся массы идей.

Универсальный образ мышления, свойственный Просвещению, как его представлял Гиббон, и историзму, как его представлял Ранке, выте- кал из общего для обоих сознания того факта, что жившая в них культура является делом или задачей не отдельного народа, а сообщества народов, христианско-западных наций, тесно связанных друг с другом судьбой и

Упадок и гибель Римской империи (англ.).

* Тела христианства (дат.).

** «Общие наблюдения гибели Западной Римской империи» (англ.). ** Счастливое смешение союза и независимости (англ.).

духовностью. Это была вторая идея, берущая начало из глубоких корней corpus christianum', связывавшая их и с теми или иными нюансами — на- пример, в «Essay on the history of civil society* (Опыты истории гражданс- кого общества) Фергюсона (1767) — ставшая общим достоянием Просве- щения¹⁰. Многообразие и одновременное единство этого сообщества народов были с радостью замечены как Ранке, так уже и Гиббоном. Правда, Ранке сформулировал позже эту идею, уделяя гораздо большее внимание росту и гораздо глубже, нежели это мог сделать Гиббон с его расчленяющими средствами познания, присущими Просвещению. Но эта идея ясно стояла перед его взором (прежде всего в «General obser- vations on the fall of the Roman empire in the West»", после гл. 38) и она ста- ла, правда, вполне по-просветительски, центром тяжести его всемирно- исторической концепции. Ведь при этом излюбленная догма Просвещения - когда-то уже представленное Шефтсбери и, разумеется, ограниченное Юмом учение, что liberty and letters, политическая свобода и культура, как правило, связаны друг с другом и что деспотизм вредит культуре — обрела подвижность и привела Гиббона к формированию сле- дующей конструкции: сегодня мы, только в гораздо большем масштабе и гораздо более обеспеченных, как он полагал, условиях вернулись к от- радному состоянию сосуществования независимых, но живущих на од- ном культурном уровне и соревнующихся друг с другом государств, из которых когда-то исходила великая культура. Маленькая семья греческих государств с ее «happy mixture of union and independence*'" была для Гиббо- на, следовательно, прототипом современного Запада (гл. 53, заключение, ср. также гл. 2, заключение и гл. 3, заключение). С возникновением же Римской империи мир не только превратился в тюрьму для врагов им- ператора (гл. 3, заключение), но и постепенно слабел изнутри в полити- ческом и нравственном отношении под медленным воздействием тайно- го яда. Этот яд был внесен длительным периодом мира и однообразной формой господства, он опошлял дух людей, удушал огонь гения и даже заставлял испаряться воинственный дух (гл. 2, заключение). В этом вол- нующем суждении уже слышится нечто, выходящее за пределы морали- стического и механистического просветительского мышления. И тем не менее и Гиббон в другом случае (в General observations) уступил механи- стическим веяниям просветительства и авторитету Монтескье, сведя причины упадка Рима к природной закономерности и назвав чрезмер- ную величину мировой империи просто с неизбежностью действовав- шим моментом постепенного разложения". Тем более восхищает его знаменитое высказывание, что отвечая на вопрос о самом счастливом пе- риоде в истории рода человеческого надо без колебаний назвать время добрых императоров между смертью Домициана и воцарением Коммо- да (гл. 3). Следовательно, за этими словами, как часто забывается, про- ступает некий трагический фон. Но воспринимал ли Гиббон этот фон, воспринимал ли он с подлинной глубиной и подлинной трагичностью предполагавшийся им факт, что высшее счастье человека складывалось

в атмосфере культуры, уже обреченной на гибель? Ведь в его суждениях одновременно чувствовалось расхождение в масштабах, с помошью ко- торых просветитель оценивал политические судьбы народов в поздний период ancien regime до 1789 г. Восхищение свободой и малыми государ- ствами сочеталось с признанием благотворности просвещенного деспо- тизма в большом государстве. Потому же, что исторические события в отдельности охотно рассматривались с персоналистских и моральных позиций, абсолютные монархи прошлого, осчастливливавшие народы, всегда удостаивались особой похвалы. Но и здесь снова проявилось от- сутствие связи в историческом мышлении Просвещения. Охотнее всего в своих суждениях исходили из абсолютных норм, но был известен и практический опыт. Абсолютная норма рекомендовала свободу, а прак- тический опыт — благотворный абсолютизм, в котором добродетель вла- стелина могла снискать и рукоплескания приверженцев абсолютной нормы¹². Только индивидуализирующий метод историзма сделал воз- можным понимание великой трагедии античности, умирающей и все- таки в своей смерти рождающей новую жизнь с единым ощущением жизни и судьбы.

Некоторым ощущением судьбы обладало, конечно, уже и Просвеще- ние. Это чувствовалось как в книге Монтескье о римлянах, так и в вели- ком труде его ученика Гиббона. Нет сомнения в том, что они оба с глу- боким волнением наблюдали за драмой, которую пытались объяснить с помошью своих каузально-механических и моральных понятий. Но, как только Гиббон начинает рассказывать о деталях, дух предчувствия судь- бы улетучивается перед морализирующей и цензурируюшей оценкой действующих людей. В молодые годы, проведенные в Лозанне, Гиббон приобщился к французскому вкусу, даже видел самого Вольтера на сце- не театра. Его исторические труды вновь и вновь напоминают о театраль- ных сценах классицистской пьесы, а риторический блеск речи при всей ее гладкости порой утомляет. Воздух повествования становится холод- ным, прямо-таки ледяным там, где пером автора водит глубочайшее не- приятие, где изображается столкновение язычества и христианства и проникновение христианства в уже разлагавшееся тело империи. Невер- но полагать, что Гиббон приписывает вину за гибель империи в первую очередь христианству¹³, ведь он и гораздо раньше видел, как «медленно действующий тайный яд» разрушает этот организм. Правда, по его мне- нию, обращение Константина ускорило распад («Generalobservations*). С неустанным усердием, куда серьезнее Вольтера борясь с реальностью, но и с гораздо более беспощадной жесткостью он исследовал воздействие христианства в истории — с самых ранних времен до возрождения разу- ма и науки в XV в. Гиббон видел в этом процессе не развитие живых ин- дивидуальных сил, а игру человеческих влечений, страстей, соображений и уловок, уподоблявшихся зубчатым колесам, которые находятся во вза- имном сцеплении.

Но при этом наше внимание привлекает основательность, с которой историк рассматривал именно догматические споры. Теолог Робертсон заметил, работая над историей Карла V, что рассмотрение догматических Деталей времен Реформации он может предоставить историкам церкви. Правда, Вольтер в «Siecle de Louis XIV» рассматривал теологическую борь-

бу этого времени с неприязнью и, так как она позорила человеческий разум, поверхностно. Просветителям, когда они писали историю, было, как правило, не по душе более обстоятельное занятие этими вещами, ставшими для них чужими. Какова была причина, по которой совершен- но нерелигиозный Гиббон предпринял это расширение сферы своих ис- следований, походившее на что-то вроде подведения под всеобщую ис- торию фундамента истории духа? Разгадку нашел крупный еврейский филолог Якоб Бернайс, критик XIX в., в некотором смысле находивший- ся в отношениях избирательного сродства с Гиббоном, да и со всем ду- хом XVIII в. Он сделал это в своих язвительно-остроумных, но насыщен- ных знанием предмета заметках о Гиббоне (Gesammelte Abhandlungen, 1885, S. 215). В пору незрелой юности, в 1753 г., Гиббон дал себя соблаз- нить на переход в католичество, но когда отец перевел его в Лозанну, че- рез год вернулся в протестантизм. Как представляется, в обоих случаях происшедшее мотивировалось скорее интеллектуальными, нежели рели- гиозными соображениями. Но это было сильное переживание, сказывав- шееся в том интересе, с которым историк теперь посвятил себя изучению церковных догм. Такое углубление в них, метко замечает Бернайс, «пред- полагает безразличие, только охлажденное после горячего чувства, а не холодное с самого начала».

Существовала область исторического развития, в которую вступил уже Монтескье, перейдя через границы прагматического объяснения, когда он представил историю патримониальной юстиции в виде длитель- ного процесса преобразования прежних правовых институтов. Правовая жизнь была той сферой, к которой интеллектуализм Просвещения был генетически предрасположен, так как здесь историческое действие инди- вида отступало на задний план. К примеру, 44 глава труда Гиббона, рассматривавшая историю римской юриспруденции от Ромула до Юсти- ниана, вызывала восхищение и великих юристов XIX в. Но историк от- нюдь не остался совершенно свободным от морализирующего прагма- тизма. И как бы мастерски ни была структурирована эта глава, ей, по справедливым замечаниям, недоставало внутренней связи с остальными частями труда¹⁴.

Вообще же огромной массе материала, охватывающей полтора ты- сячелетия, которую Гиббон, отбирая и ограничивая, формировал с ис- кусством, достойным восхищения, не хватало того внутреннего един- ства, без которого оно не стало большой совокупной исторической индивидуальностью. Правда, имелись все основания проследить судь- бу Восточной Римской империи вплоть до падения Константинополя и, как мы сказали, вовлечение в рассмотрение всех народов, переплет тенных с этими событиями, представляло собой прогресс с точки зре* ния понимания всеобщей истории. Но дальнейшие судьбы Рима и Ита- лии не входили в историю гибели Римской империи и, кроме того, неорганично обрывались с исходом средневековья. Сентиментальное чувство, вызванное уже первой концепцией работы, создало несколько искусственное завершение с помощью последних глав, посвященных городу Риму, авантюре Кола ди Риенцо, папству и, наконец, руинам древнего Рима. Собственно, и в этой главе вновь проявилась первона- чальная, сформулированная в 1764 г., концепция работы, ориентиро-

ванная на падение города Рима, а не Римской империи (Ср. The Autobiographies of Edward Gibbon, P. 270, 302 и 405)

Труд создали объединившиеся сентиментальность и сила духа, а не душевная глубина. Сентиментальность была также всего лишь печалью об утрате ценностей Просвещения, печалью, смягченной ощущением счастья от современности. В нем вновь проявился тип благородного ан- гличанина, наделенного изысканным вкусом. Когда-то Шефтсбери смог одушевить и углубить этот тип личности. Гиббон как его предста- витель явил образ гедонистически настроенного интеллектуала, которо- му были свойственны высочайшая духовная сила и безусловная само- уверенность. Тот, кто хочет в полной мере познать самодовольство и самоуверенность Гиббона, должен обратиться к его автобиографичес- ким записям. Однажды при ретроспективном взгляде на дело своей жизни, у него сквозь гордость за разум прорвалось сомнение в том, не выкорчевал ли он некоторые цветы фантазии, некоторые милые заб- луждения вместе с сорняками предрассудков (Р. 344). Это было очень осторожное соприкосновение с течениями, которые уже начали волно- вать его современников, едва заметный знак того, что Просвещение начало ощущать свои границы.