4. Письмо бакунина нечаеву от 2-9 июня 1870 г. И обстоятельства их разрыва. Анализ первой «русской программы»

 

Причины разрыва Бакунина и Огарева с Нечаевым дол­гие годы оставались неизвестными для исследователей. В 1927 г. Ю. М. Стеклов писал: «При имеющихся сейчас в нашем распоряжении данных ответить вполне точно на вопрос о действительных причинах разрыва трудно. Обе стороны ловко законспирировали их не только от совре­менников, но и от потомства. Таким образом, мы и сейчас принуждены о многом только догадываться, ограничи­ваясь темными намеками, отдельными выражениями, не­ясными фактами» (128). Близкую мысль мы встречаем у анг­лийского историка Е. Карра: «Странно, что ни один из обильных наших источников о деле Нечаева не сообщает сколько-нибудь ясно о разрыве, и поэтому остается широ­кое поле для умозрительных предположений» (129).

Новые материалы, обнаруженные и опубликованные сначала М. Конфино (130), затем воспроизведенные в «Ар­хиве Бакунина» (131) и в 1985 г. вошедшие в том «Литератур­ною наследства» «Герцен и Запад» (132), создали возмож­ность установить почти все обстоятельства разрыва, а главное — проследить за эволюцией и программных и тактических установок Бакунина.

С марта 1870 г., помимо вопросов, связанных с изда­нием «Колокола», у Бакунина начали крепнуть сомнения и в других действиях Нечаева. «Признаюсь, — писал он в письме 2-9 июня, — что уже первый приезд мой в Же­неву сильно разочаровал меня и пошатнул мою веру в возможность крепкой связи и дела с Вами» (133). В начале мая в Женеву приехал Г. А. Лопатин. Полностью инфор­мированный о положении дел в России и об опасной роли Нечаева, Лопатин приехал для того, чтобы представить Бакунину истинную суть всех последних событий и полу­чить от Нечаева документы, которые последний мог ис­пользовать в своих целях.

Разоблачения Лопатина попали на подготовленную почву, и тем не менее они поразили Бакунина. Он не предполагал ранее того резонанса, который может полу­чить широкая огласка нечаевской истории в революцион­ных кругах Европы, хотя нельзя сказать, чтобы с самого начала подобные мысли не приходили ему в голову. В первый приезд Нечаева, согласившись поддерживать «комитет» во всех действиях в России, Бакунин отказал­ся от «слепой солидарности» с ним в заграничных делах, поскольку она, по его словам, могла бы поставить его в положение, «противное обязанностям и правам, как члена Интернационального Союза».

Поняв невозможность дальнейшего безоговорочного союза с Нечаевым, Бакунин все же не решился сразу и полностью порвать с ним отношения. Слишком велика была его надежда на возможность организации «русского дела» при помощи Нечаева, слишком горяча была его лич­ная привязанность, его увлеченность молодым фанатиком.

Вернувшись в Локарно после объяснения с Лопатиным, Бакунин принялся за письмо к Нечаеву, которое, не от­рываясь, не перечитывая, не согласовывая порой одно с другим, писал целую неделю, с 2 по 9 июня. Это был еще не полный разрыв; здесь присутствовало осмысление опыта, размышления, планы и надежды на будущее новое сотрудничество. Особый интерес этого документа состоял как в том, что в нем подробнейшим образом были изложе­ны теоретические основания, программа и тактика, так и в том, что все общественные проблемы, неразрывно переплетаясь с глубоко личными, составляли его «интим­но политический» (134) сюжет. Эмоциональность же изложе­ния: беспощадные обличения Нечаева и тут же восхваление его достоинств, горькие сожаления о своей недальновид­ности и новые иллюзии, страстная вера в неизбежность революции и мысли о неготовности к ней народа, призывы к нравственности и апология разбоя — все это придало письму неповторимый колорит, сделало его одним из важнейших документов, характеризующих как личность, так и взгляды Бакунина.

Кроме того, именно оно полнее всего объясняет наконец подлинные причины разрыва Бакунина с Нечаевым. Од­нако документ этот следует рассматривать в совокупности с последующими письмами Бакунина Огареву, Озерову, Серебренникову и Тате, которые он называл «соборными посланиями». В этих письмах он пытался уверить себя и других, что Нечаев остается человеком «драгоценным» для «русского дела» и что он лишь увлечен ложной систе­мой. При таком подходе к вопросу интересы дела логиче­ски должны были, как рассуждал Бакунин, заставить его союзника отказаться от своей системы и создать возмож­ность продолжения совместной работы, но уже на новых условиях. «Мы должны все вместе своротить его с направ­ления, на котором он себя и дело погубит», — писал он друзьям (135). Надежды на «исправление» Нечаева Бакунин основывал на том, что ложь, принятая им как фундамент его действий, сочеталась будто бы в его натуре с «неспо­собностью к ловкому обману». Этот наивный аргумент становился еще более шатким, когда тут же он обвинял его в «огромном, поразительном отсутствии разума и внутренней правды» (136). «Я сказал все, что умел, что мог, чтобы убедить его и чтобы убедить Вас, — обращался Баку­нин к Огареву. — Теперь мне остается поэтому ждать его и Вашего ответа» (137).

Ответ Нечаева с согласием на встречу вызвал у Баку­нина новый взрыв необоснованных надежд и новую попыт­ку еще раз найти оправдание всем действиям бывшего со­юзника. Попытка эта была сделана в следующем «собор­ном послании» (138) от 20 июня 1870 г., которое стало послед­ней попыткой Бакунина во что бы то ни стало, любой це­ной удержать ту силу, которой в его глазах обладал «вы­сокий фанатик» — Нечаев. Но и эти иллюзии кончились. В первых числах июля Бакунин приехал в Женеву. 4-го числа агент III отделения Роман (под именем Пост­никова известный Герцену, Огареву и всему кругу рево­люционной эмиграции, где он сумел, к сожалению, до­биться определенного доверия) доносил начальству, что «Бакунин уже два дня здесь». Очевидно, уже начало пере­говоров с Нечаевым убедило наконец Бакунина в тщетно­сти его надежд.

Свидетельство об этих днях — запись от 3 июля в дневнике Н. А. Герцен, где она рассказывает о первом свидании с Бакуниным после «всех этих историй и пере­писки» и где уже нет речи о каком-либо сотрудничестве с Нечаевым. «Кажется, в самом деле все кончено между Бакуниным, Огаревым и Нечаевым. Последний тоже опять здесь в Женеве. По видимому, они все ужасно спорили эти дни» (139). 10 июля в письме к Лаврову Н. А. Герцен упомянула, что Огарев и Бакунин прекратили все сноше­ния с Нечаевым (140).

Об этом собрании Бакунин рассказывал дважды, ра­зоблачая Нечаева в письме к Таландье 24-28 июля и в письме к Мрочковскому от 19 августа 1870 г. В последнем он привел ответ Нечаева на предъявленные ему обвине­ния: «Так как вы никогда не хотели отдаться нам совсем, говоря, что у вас есть интернац[иональные] обязательст­ва, мы хотели заручиться против вас на всякий случай. Для этого я считал себя вправе красть ваши письма и считал себя обязанным сеять раздор между вами, потому что для нас невыгодно, чтобы помимо нас, кроме нас, су­ществовала такая крепкая связь» (141).

Однако и после этого Нечаев не прекратил дальнейших попыток заставить Бакунина работать на свою систему. С этой целью он предложил ему издавать новый журнал. По всей вероятности, Нечаев имел в виду тот журнал, который стал издавать в Лондоне в сентябре 1870 г. (сов­местно с В. Серебренниковым) и для которого использо­вал название «Община», намечавшееся ранее Огаревым для своего журнала (142).

Между тем в дни разрыва с Нечаевым Огарев и Баку­нин сами были заняты мыслью об издании нового журна­ла. Я. 3. Черняк, публикуя наброски Огарева к этому изданию под заглавием «Община, или Русская община», высказывал мнение, что именно он был автором програм­мы предполагаемого журнала (143). Однако новые докумен­ты позволяют утверждать, что программа эта была плодом совместного творчества Огарева и Бакунина. Показывают они также роль Лаврова в готовившемся издании и уточ­няют причины, по которым этот замысел не был реализо­ван. По словам участвовавшего в обсуждении этого пла­на Сажина, «предполагалось при посредстве этого журна­ла связаться с русским обществом и интеллигенцией» (144). Согласно донесению Романа (Постникова), Бакунин и Огарев 10 июля заходили к нему, чтобы поговорить о журнале, а 14 июля состоялось уже специальное совещание, где кроме инициаторов присутствовали Постников, Озеров и Жуковский. Постникову было предложено снаб­жать издание корреспонденциями из России (что позволи­ло ему неразоблаченным вернуться туда). С письмом по поводу журнала в Париж к Лаврову 16 июля был отправ­лен Сажин (145).

Лавров обратился с письмом к Бакунину еще в мае 1870 г. Однако Бакунин, погруженный в свои сложные отношения с Нечаевым, долго не отвечал, ограничившись припиской в письме к Лопатину от 9 июня: «Скажите, пожалуйста, Лаврову, что мне бесконечно совестно, что я еще до сих пор не ответил на его письмо» (146). Теперь же, в новой ситуации, совместное издание представилось Ога­реву и Бакунину делом реальным. Вот что писал послед­ний в письме, которое повез Сажин: «Письмо Ваше ко мне застало маленький кружок наш в переходном кризисе. Прежде, чем я мог отвечать Вам, необходимо было для нас определить и выяснить многое, а также освободиться от многого. Теперь могу объявить Вам, что все наши от­ношения с господином Нечаевым окончательно порваны, так что он отныне не будет иметь ни прямой, ни косвен­ной связи с каким бы то ни было из наших предприятий. Податель этого письма, наш общий приятель Сажин, объ­яснит Вам причины этого разрыва» (147).

По изложенному в письме замыслу предполагалось издавать ежемесячное «Revue», посвященное атеизму, отрицанию государственности, борьбе с буржуазным ин­дивидуализмом. Для России признавалось преобладание «социализма деревенского» и первым условием к его осу­ществлению выдвигалось «разрушение всероссийской им­перии».

Письмо кончалось весьма дипломатично: «Ваше имя, столь любимое в России, придало бы огромный вес наше­му журналу. Но вряд ли Вы согласитесь нам дать его. Мы даже не смеем просить Вас об этом. И будем чрезвы­чайно Вам благодарны, если Вы согласитесь посылать нам время от времени статьи теоретические» (148).

Сотрудничество в «революционно-социалистическом» органе привлекало Лаврова, но в программе издания ему импонировало далеко не все. Обсудив предложение Баку­нина с Лопатиным, Лавров решил, что свое участие он сможет оговорить, объявив себя несолидарным со многими мнениями редакции. 12 августа он писал Лопатину: «Я знаю, что мало надежды на скромность Бакунина и С°, но полагаю, что предисловие, с которым я пошлю первую статью, меня выгородит и определит мое положение, если журнал состоится» (149). Эти слова показывают, что Лавров вовсе не отказывался от участия в журнале, как полагал Я. 3. Черняк.

Не состоялся журнал по другим причинам. В эти же дни, когда Огарев готовил материал для нового журнала, Бакунин уже был занят иными мыслями. 11 августа он писал ему: «Ты под шумок происшествий думаешь только о нашем предполагаемом журнале и о своей статье. Вот ты какой философ. Тебе хорошо — ты только русский, а я интернационал» (150). Интернациональные обязательства, связанные с революционными событиями во Франции, заставили Бакунина отвлечься от идеи этого издания.

Но вернемся к событиям июля 1870 г. Встреча Огарева и Бакунина с Нечаевым между 7 и 10 июля не была по­следней. Пока они строили издательские планы, Нечаев занялся «делом», а именно созданием отряда или, по словам Бакунина, «банды воров и разбойников... натурально с целью составить революционный капитал» (151). Не будучи принципиальным противником экспроприации в рево­люционных целях, Бакунин полагал, что подобные дела можно вести, «во-первых, в самой строгой солидарности, а, во-вторых, со знанием места, обстоятельств, людей и с чрезвычайным умом». Ничем этим Нечаев не располагал. Действуя на свой страх и риск, он привлек к своей затее, писал Бакунин Мрочковскому, «наших людей, напр[имер], Henry, и к тому же так глупо, что все дело осрамило бы и погубило нас всех до конца. Вот почему я разрушил его» (152). Из письма же к Таландье мы узнаем, что Бакунин заставил Нечаева покинуть Швейцарию, «так как он непременно был бы открыт... Он бы пропал — погубил бы с собой и нас» (153). Погубил бы потому, что, согласно (своей методе, постарался бы запутать и скомпрометиро­вать как можно больше людей.

Средства, при помощи которых Бакунин «разрушил» замысел Нечаева, остаются неизвестными. Несомненно, (однако, что именно этот вопрос был предметом еще одного, последнего личного объяснения былых «триумвиров» l5 или 16 июля 1870 г. (154) Огареву и Бакунину удалось за­ставить Нечаева отказаться от своей новой авантюры и согласиться на немедленный отъезд. Внешние приличия были, однако, соблюдены. «Расставаясь с вами, М. м. Гг., после окончательного объяснения, — напишет потом Нечаев, — я дал вам руку как друг» (155). У каждой стороны был свой расчет: Нечаев хотел использовать знакомства и связи Бакунина в Лондоне и Париже, Бакунин и Ога­рев — выиграть время, чтобы попытаться вернуть себе бумаги, которые, как они обнаружили, украл у них Не­чаев. Чемодан с бумагами он еще ранее сумел перепра­вить в Невшатель ничего не подозревавшему Гильому, у которого вскоре его по поручению Нечаева забрал В. Серебренников. Поехавшие вдогонку Озеров, а затем Н. А. Герцен, весьма обеспокоенная судьбой своих писем к Нечаеву, ничего получить не смогли (156).

Представляя теперь всю опасность для окружающих деятельности Нечаева и зная, что он направляется в Лон­дон, Бакунин вынужден был предупредить своих лондон­ских друзей. Когда же Нечаеву стало известно об этом, он послал своим недавним союзникам последнюю личную записку: «Бакунин и Огарев, отчего при расставании, целуя меня, как Иуда, вы не сказали мне, что будете пи­сать своим знакомым? Последнее письмо ваше к Таландье и предупреждение Гильома об опасности участвовать в деле, которого вы всегда были инициаторами в теории, — суть самые бесчестные и самые подлые поступки, вызван­ные мелкой злобой. Вы наперекор всякому здравому смы­слу и выгоде дела непременно хотите упасть в грязь. Так падайте!». (157) Получив это послание, Бакунин в письме к Н. А. Герцен (от 2 августа 1870 г.) вынужден был при­знать: «Нам всем, а мне более всех, остается покрыть голову пеплом и с горем воскликнуть: мы были круглыми дураками!» (158)

Так был подведен итог лично-общественным или, гово­ря словами Бакунина, «интимно-политическим» отноше­ниям двух старых революционеров с Нечаевым.

Нечаев, однако, по-прежнему не считал свои дела с ними законченными. В журнале «Община» он поместил «Письмо к Огареву и Бакунину». «Не предвидя скорой возможности лично видеться с вами, я прошу вас через посредство старшей дочери Герцена, заведующей вашей кассой, доставить в редакцию "Общины" остаток того фонда, которого части получены мною при жизни А. Гер­цена и еще в недавнее время». Заявляя далее, что, не­смотря на разногласия, он не перестает смотреть на них «как на лучших представителей поколения, к сожалению бесследно сходящего со сцены истории», Нечаев выражал надежду на сохранение дружеских отношений с ними — не по какой иной причине, как та, «что вы никогда не вы­ступите более как практические деятели русской рево­люции» (159).

Так, признавая публично факт получения Бахметьевского фонда (в чем он ранее упорно отказывался выдать расписку), Нечаев как будто шел на уступку, но тем са­мым публично демонстрировалась его совместная деятель­ность не только с Огаревым и Бакуниным, но и с Герце­ном и его дочерью. Более того, подчеркивалась не осла­бевшая будто бы его связь с Н. А. Герцен, «через посредст­во» которой предлагаюсь передать деньги. Кроме того, «Община» становилась как бы естественным продолжением того общего «практического дела», отказываясь от кото­рого, бывшие соратники должны были вернуть свой долг. Публикация письма диктовалась, очевидно, не расчетом на возобновление союза. Она была рассчитана на публи­ку. К тому же подобное заявление, по мысли Нечаева, могло обезопасить его от дальнейших разоблачений со стороны Бакунина и Огарева.

Но Бакунину было уже не до Нечаева. Шла франко-прусская война, нарастало революционное движение во Франции. 19 сентября, сообщая Огареву из Лиона, что «здесь все готовится для настоящей революции», он просил, между прочим: «Пришли мне журнал лондонских мерзавцев. Прочту и скажу тебе свое мнение, как посту­пить» (160). Был ли послан и дошел ли журнал, было ли что-нибудь предпринято Огаревым и Бакуниным — неизвестно, но с этого времени «нечаевская история» стала для них прошлым. Чтобы не возвращаться к этому сюжету, скажем сразу, что арест и выдача Нечаева царским властям выз­вали глубокое сожаление Бакунина.

В письме Огареву от 2 ноября 1871 г. он писал: «Какой-то внутренний голос мне говорит, что Нечаев, кото­рый погиб безвозвратно и без сомнения знает, что он по­гиб, на этот раз вызовет из глубины своего существа, запутавшегося, загрязнившегося, но далеко не пошлого, всю свою первобытную энергию и доблесть. Он погибнет героем и на этот раз ничему и никому не изменит. Такова моя вера. Увидим скоро, прав ли я. Не знаю как тебе, а мне страшно жаль его. Никто не сделал мне, и по сде­лал намеренно, столько зла, как он, а все-таки мне его, жаль» (161).

* * *

Обратимся теперь к вопросу о том, какие теоретические уроки извлек Бакунин из содружества и разрыва с Нечаевым. Разоблачения, сделанные Лопатиным, заставили Бакунина задуматься как над своей тактикой, так и над той программой, которую он предлагал рус­скому движению. Так письмо Нечаеву 2-9 июня 1870 г. превратилось в первое довольно пространное изложение русской программы бакунизма, которая, будучи частью его общей революционной концепции, имела и свои осо­бые, на русскую действительность ориентированные, сто­роны.

В центре построений Бакунина — народ с его собственными идеалами, собственной, инстинктивно им же порожденной программой «стихийной, или народно-со­циальной», революции. Задача тайной организации лишь угадать ее и помочь ее осуществлению. «...Наш народ не белый лист бумаги, на котором любое тайное общество может написать, что ему угодно... У него выработалась отчасти сознательно, на три четверти, пожалуй, бес­сознательно, программа своя, которую тайная органи­зация должна узнать, угадать и с которой она обязана будет сообразоваться» (162). Характеристика народного со­знания как «чистого листа бумаги», принадлежащая П. Я. Чаадаеву, глубоко запомнилась Бакунину со вре­мени московских споров (163).

С 40-х годов он считал присущими русскому крестьянству стремление к освобождению и общинный уклад. Указывая Нечаеву в письме от 2-9 июня 1870 г. на два начала народной жизни, на которые должны опираться революционеры, — «частые бунты и вольно-экономиче­ская община», он, в сущности, развивал ту же мысль. Важно, однако, обратить внимание здесь не столько на устойчивость оценки Бакуниным революционных потен­ций русского народа, сколько на совсем иную трактовку возможностей народных масс Западной Европы. В руко­писи «Международное тайное общество освобождения че­ловечества» он определял народ как невежественную, инертную массу, «покорную традициям и необходимости и неспособную двигаться вперед, если ее не ведут за со­бой». И даже передовое меньшинство этой массы, город­ских рабочих — «категорию, несравненно более пробу­дившуюся», он счел тогда «неспособною продвигаться самостоятельно» (164).

В рассматриваемом письме неспособному к самостоя­тельной борьбе народу на Западе противопоставлен рус­ский народ, постоянно бунтующий и располагающий собственными идеалами общественного устройства. В про­тивоположность Западу, где народные массы приходится увлекать вопреки их воле для решения их судьбы, в Рос­сии достаточно лишь «соединить множество частных крестьянских бунтов в один общий всенародный бунт». Те же идеи Бакунин высказывал, как мы могли убедить­ся, и ранее, призывая молодежь «броситься дружно в народ» и сплотить его разрозненные выступления. И хо­тя в начале 1870 г. «народ, на восстание которого мы имели полное право надеяться, — как писал Бакунин в своем письме, — не встал», хотя уже ясно было, что рассказы Нечаева об обстановке в России по меньшей мере недостоверны, Бакунин не отказался от этого те­зиса, допуская теперь, однако, что русская революция может вспыхнуть «не прежде 10 или 20 лет».

Естественную армию революции составлял, по Баку­нину, объединенный в общины русский народ, бунтарь и социалист «по инстинкту». Однако каждая деревня восстанет лишь при уверенности в солидарности других. Вот тут-то и должна проявиться роль революционной ор­ганизации, которую Бакунин, как мы видели, называл «штабом революционного войска». Задачам этого штаба в письме от 2-9 июля не случайно отведено столь зна­чительное место: узкой заговорщической тактике Нечае­ва Бакунин пытается противопоставить тактику народ­ной войны, развязыванию и организации которой дол­жен только помогать «штаб», пробуждая во всех общинах «сознание их неотвратимой солидарности», а затем, во время самой революции, помогая народу самоопределить­ся, содействуя «полному осуществлению народной сво­боды». При этом тайная революционная организация оста­ется все время лишенной всякого официального права и значения и действует лишь как «слуга, помощник, отнюдь не повелитель народа, а также и не распорядитель над ним», даже ради народного блага.

Определяя характер деятельности тайной революци­онной организации, Бакунин вплотную подходит к про­блеме революционной нравственности. Связь этих про­блем, очевидная сама по себе, в данном случае станови­лась для Бакунина особенно тесной, ибо сами события, вызвавшие его письмо от 2-9 июля, развернулись во­круг несуществующего комитета «Народной расправы» и существующей программы поведения членов органи­зации — «Катехизиса революционера», с его отказом от нравственных норм, вокруг практической деятельности Нечаева, основанной на принципе «цель оправдывает средства». Убедившись в опасности подобных установок, Бакунин, однако, еще не осознал глубину своей мораль­ной ответственности за активное участие в нечаевской истории. Но все случившееся заставило его, может быть впервые, понять масштаб вреда, который наносит рево­люционному делу забвение нравственных принципов. Возражая против этого, стремясь четко формулировать свои представления о нравственности революционера, он проводит резкую грань между моральными принципами внутри организации и поведением по отношению к вра­гам: «В основании всей нашей деятельности должен ле­жать этот простой закон: правда, честность, доверие между всеми братьями и в отношении к каждому чело­веку, который способен быть и которого Вы бы желали сделать братом; ложь, хитрость, опутывание, а по необ­ходимости и насилие в отношении к врагам. Таким об­разом, Вы будете морализировать, укреплять, теснее связывать своих и расторгать связи и разрушать силы других» (165).

Это не значило, впрочем, что Бакунин признавал такие средства борьбы с правительством нравственными. Он считал их допустимыми лишь потому, что в реальной действительности, становившейся ареной борьбы, не на­ходил возможности без них обойтись. Вместе с тем, го­воря в другом случае о нравственных основах союза единомышленников, он предостерегал против опасности злоупотребления насилием. «Все революционеры... — пи­сал он, — сердца коих, естественно, полны мести и не­нависти, должны хорошо помнить, что короли, угнета­тели и эксплуататоры всякого рода столь же виновны, как и преступники, вышедшие из народных масс: они злодеи, но не виновные, так как они, подобно обыкновен­ным преступникам, являются непроизвольным продуктом современного общества. Не нужно будет удивляться, если в первый момент восставший народ многих из них перебьет, — это будет, пожалуй, неизбежным злом, столь же фатальным, как и опустошения, причиненные бурей. Но это естественное явление не будет ни нравственным, ни даже полезным» (166).

Проблема нравственности революционера увязывалась Бакуниным в его программном письме с социальным статусом ее носителей. Если неудачи революционных движений на Западе он приписывал в значительной мере тому, что руководители их были выходцами из привиле­гированных классов, то Россия, по его мнению, и в этом отношении была «счастливее Запада». В массе образованных, мыслящих и лишенных всякого положения, всякой карьеры, всякого выхода людей (167), короче, в разночин­ной интеллигенции Бакунин видел «материал, драго­ценный для тайной организации». Он оговаривался при этом, что в среде ее «настоящей нравственности очень немного», что «народолюбива она... только благодаря положению, отнюдь же не по сознанию и воле» (168).

Для революционной нравственности этого было не­достаточно. Но создать сознание и волю он предлагал, укрепляя в молодежи «единую всепоглощающую страсть всенародного общечеловеческого освобождения» — новую религию революционера.

О революционной страсти как органичной черте каждого борца за освобождение народа Бакунин писал не раз, но здесь он был вынужден обосновать свой тезис. Люди, считал он, «всецело поглощенные страстью все­народного освобождения», не могут жить личными инте­ресами, иметь тщеславие, «чинолюбие и славолюбие». Страсть эта возникает в человеке под влиянием «совокуп­ного действия мысли и жизни», отрицательного, как не­навистного протеста, и положительного, как коллектив­ного создания нового идеала. Этот идеал, рожденный в об­ществе «одномыслящих и одинаково чувствующих людей» (169), сознательно и добровольно усвоенный, и должен стать в со­четании с революционным протестом нравственной основой организации. В 21-м пункте, излагая основания для со­здания тайного революционного общества, он подчерки­вал, что сила его должна зиждиться на нравственной силе каждою его члена, на полной равноправности, иск­ренности, взаимопомощи и солидарности всех, на без­условном соблюдении правила «один за всех и все за одного». Эти пункты были прямым противопоставлением «Катехизису революционера» и всей системе действий Нечаева. «Вы по образу мыслей подходите больше... к иезуитам, чем к нам», — писал ему Бакунин в том же письме (170).

Из письма может показаться, что и «Катехизис», и вся иезуитская система Нечаева только теперь стали известны Бакунину, почему и возникла необходимость противопоставить им обстоятельное теоретическое обосно­вание собственных представлений о революционной мо­рали. Но это было не так. Бакунин сам признавал, что еще в первый приезд Нечаева говорил ему: «Мы Вам ве­рить не должны, потому что для Вас ничего не стоит солгать, когда Вы полагаете, что ложь может быть полезна для дела». Он прекрасно знал «Катехизис революцио­нера» (171), хотя и возражал тогда против него («Помните, как Вы сердились на меня, когда я называл Вас абре­ком, а ваш катехизис — катехизисом абреков») (172). Но не так значительны в то время были для Бакунина эти спо­ры, чтобы разорвать отношения с Нечаевым. Не исклю­чено, что подобная полемика возникла и вокруг брошюры Нечаева «Начало революции», и вокруг статей в первом номере «Издания "Народной расправы"», но ведь и они выходили не без ведома Бакунина. Таким образом, столь убедительно развиваемые им идеалы нравственных прин­ципов революционера занимали вовсе не столь опреде­ляющее место в системе его взглядов, чтобы ими нельзя было пренебречь тогда, когда союз с Нечаевым пред­ставлялся реальным революционным делом. Ни очевидная с самого начала безнравственность нечаевской системы, ни даже подозрение обмана в оценке Нечаевым обстанов­ки в России не смогли оттолкнуть Бакунина до той поры, пока его союзник не вступил с ним в конфликт в области доктрины анархизма. Пока Бакунин полагал, что в союзе с Нечаевым он сохраняет инициативу в главных теорети­ческих вопросах, он шел на достаточно широкие компро­миссы в других направлениях. Когда же дело коснулось этих теоретических основ, конфликт стал неизбежен. «Теория, — писал Бакунин, — по природе своей нетер­пима, и вся ее чистота, ее нравственность, искренность, сила обусловливаются и доказываются именно этой не­терпимостью. Поэтому всякая коалиция в теории без­нравственна, невозможна» (173).

Нечаевская история, заставившая Бакунина заду­маться над ролью нравственных проблем, ничуть не по­влияла на его анархистскую доктрину в целом. В связи с этим не прав Конфино, пишущий, что «нечаевское дело в силу жестокого своего провала... явилось для Баку­нина поводом для пересмотра своих взглядов... и пере­осмысливания всего своего мировоззрения» (174). Последо­вавшие за разрывом с Нечаевым дела и книги идеолога анархизма свидетельствуют об обратном. Тем более не­верно утверждение Конфино о том, что нечаевское дело положило начало политическому закату Бакунина в Рос­сии и Западной Европе. Главные свои работы «Кнуто-германская империя и социальная революция» и «Госу­дарственность и анархия» он написал именно после нечаевщины. Что же касается прямой революционной дея­тельности во Франции, Италии, Швейцарии, Испании, то и здесь его организационная активность (начиная именно с конца лета 1870 г.) достигла весьма широкого размаха.

Нельзя согласиться и с утверждением Конфино о том, что почвой, на которой выросли теоретические разно­гласия Бакунина и Нечаева, были бакунинская верность своим принципам и полная беспринципность Нечае­ва. «В противовес принципиальности Бакунина, — пишет он, — мы находим у Нечаева или убеждение, что "все дозволено", или его неизбежное следствие, беспринципность, оппортунизм "соглашателя", заявлявшего... что "борьба против режима и важность общего дела сгладит все разногласия между людьми разных партий," но способного в то же время заявить: "Кто не с нами, тот против нас"» (175).

Противопоставление это неправомерно. Теоретические принципы Бакунина сравниваются здесь не с аналогич­ными принципами, а с тактикой Нечаева, готового ис­пользовать либерализм, анархизм, бланкизм и любое другое течение политической мысли в той мере, в какой оно могло послужить разрушению существующего строя. Это вовсе не значит, что он был лишен собственных тео­ретических убеждений, — такие убеждения, действительно противоположные анархистской доктрине Бакунина, у него были, был и свой идеал общественною устройства — «казарменный коммунизм» и железная диктатура «нашего Комитета».

Вот по этой линии противоречий анархизма прими­тивному авторитаризму и проходило теоретическое размежевание Бакунина с Нечаевым.

* * *

Прежде чем завершить вопрос о формировании со­циальной программы Бакунина, остановимся коротко на его деятельности, имевшей в эти годы особенно напря­женный, особенно активный характер.

Финал нечаевской эпопеи, казалось бы, мог повлиять на его надежды в отношении ближайших перспектив русского движения. Но этого не случилось.

Уже 1 августа 1870 г. он писал В. Мрочковскому: «Русских дел я отнюдь не бросил, напротив, отыскал наконец настоящих людей и основал русскую секцию нашего тайного союза» (176). Последние слова были явным преувеличением. Русские связи Бакунина к осени этого года ограничивались главным образом теми, кому он ад­ресовал свои «соборные послания» по поводу Нечаева (Н. Огарев, В. Озеров, С. Серебренников, Н. Герцен и отчасти Н. Жуковский). Хотя М. Сажин уже приехал из России в Швейцарию, роль его в бакунинских делах еще не успела обозначиться. И он, и 3. К. Ралли лишь с 1871 г. стали активными бакунистами. Но в это время события во Франции опять увлекли старого револю­ционера.

После провозглашения республики в Париже и акти­визации революционного движения в ряде городов Фран­ции надежды Бакунина на близкую социальную револю­цию разгорелись с новой силой.

5 апреля 1871 г., по свежим следам событий, он на­правил письмо члену Парижской коммуны Л. Э. Варлену, отвезти которое взялся Озеров. Последний должен был выучить текст и прочесть его, когда доберется до Парижа, «если можно, при нескольких других хороших». Так наказывал Бакунин в сопроводительном послании. «По всем вероятностям парижане погибнут, — писал он далее, — но погибнут не даром, сделав свое дело, поста­вив вопрос, и пусть положат с собой по крайней мере пол-Парижа...

Все достоинство этой революции состоит именно в том, что она революция рабочих. Вот что делает организация. Наши друзья во время осады успели и умели организо­ваться и таким образом создали громадную силу, а наши лионские и марсельские остались не при чем». Далее Бакунин просил Озерова настаивать на том, чтобы па­рижане послали «как можно больше революционных делегатов» в провинции. Сам же продолжал вторую часть письма, обращенную к Огареву: «Что ты думаешь о па­рижском отчаянном движении? — спрашивал он. — Чем бы ни кончилось, а надо сказать, что молодцы. В Париже нашлось именно то, чего мы тщетно искали в Лионе и в Марселе: организация и люди, решившиеся идти до конца. Вероятно, они будут побеждены. Но верно то, что для Франции отныне не будет другого существования, кроме социальной революции» (177).

Спустя месяц, в мае 1871 г., на заседании швейцарской секции Интернационала, Бакунин говорил: «И если Парижская коммуна так мужественно держится теперь, то это потому, что во время осады рабочие серьезно орга­низовались. Не без причины буржуазные журналы об­виняют Международный союз в возбуждении этого великолепного парижского восстания. Да, мы можем с гор­достью сказать — это наши братья, члены Международ­ного союза, своей настойчивой работой достигли органи­зации парижского народа.

Будем же братьями и сплотимся. Не думайте, что революция оканчивается: она только начинается. Рево­люция на много лет будет в порядке вещей. Она рано или поздно придет к нам... Будем достойно вести борьбу, которая должна спасти все народы и окончательно осво­бодить человечество. Да здравствует социальная револю­ция! Да здравствует Парижская коммуна!» (178)

Но не только Франция была оплотом надежд Баку­нина. Своим сторонникам в разных странах Европы он разослал в то время 23 огромных письма. По свидетель­ству А. Ришара, он развил «самую активную деятель­ность, предлагая всем пошевеливаться, быть наготове, предупредить республиканцев... Он сильно рассчитывал на итальянцев, которые представляли ему положение в своей стране как весьма напряженное. Он побуждал испанцев, революционная организация которых сделала крупные успехи, поддержать общее движение» (179).

В то же самое время Бакунин принялся за «книгу-бро­шюру об упразднении государства». Речь шла о «Государ­ственности и анархии». Он считал нужным в обстановке начавшегося движения убедить общественность в неизбеж­ности анархистского характера революционного пере­устройства, определить круг стран, по его мнению нахо­дящихся на стороне социальной революции.

Книга эта переросла рамки предполагаемой брошюры и стала серьезным обоснованием его антиавторитарной доктрины. Именно поэтому «Государственность и анар­хия» привлекла внимание К. Маркса. Однако прежде чем рассказать об этом, остановимся коротко на отноше­ниях Бакунина и Маркса в конце 60-х — начале 70-х годов.

Анархистские идеи Бакунина к этому времени заняли значительное место в ряде стран Европы. За ними шли рабочие Италии, Испании, Швейцарии, частично Фран­ции, Бельгии и Голландии. Естественно, что секции анти­авторитарного направления присутствовали и в Международном товариществе рабочих, объединившем пролета­риат Европы и Америки различных течений социалисти­ческой мысли. На этом основании в Интернационал был принят и бакунинский «Альянс социалистической демо­кратии». Но, как отмечал В. И. Ленин, «Маркс выковывал единую тактику пролетарской борьбы рабочего класса в различных странах» (180). Тактика бакунизма не соответ­ствовала направлению, принятому Генеральным советом. По сведениям, которыми располагал Маркс, можно было взять под сомнение деятельность Бакунина в связи с нечаевской историей.

Со времени образования русской секции Интерна­ционала Утин стал представлять Марксу информацию о деятельности Бакунина, в сильной степени искажаю­щую ее, компрометирующую его как человека. То, что Маркс принимал эти сведения, Меринг объясняет следую­щим образом: для него «было, видимо, большим удовле­творением, что Интернационал начал привлекать рус­ских революционеров. Иначе непонятно, как он мог поверить подобным подозрениям против Бакунина, по­лучив их от совершенно не известного ему Утина» (181).

В этом же плане действовал и другой противник Ба­кунина — Боркгейм. В итоге в «Конфиденциальном сооб­щении», написанном Марксом, появились фантастические факты о том, что Герцен ежегодно получал по 25 тыс. фран­ков на пропаганду от дружественной ему псевдосо­циалистической панславистской партии, что Бакунин «после смерти Герцена захватил эти деньги, хотя до того отрекался от старого друга и ненавидел его». Эти и дру­гие ложные сведения о «чрезвычайно опасном интригане» Бакунине были, по свидетельству Меринга, сообщены Марксу «комитетом русских эмигрантов в Женеве, иначе говоря Утиным или через его посредство Боркгеймом» (182).

Вершиной дезинформации можно считать доклад Н. Утина Гаагскому конгрессу Международного това­рищества рабочих (183). B этом весьма объемистом доку­менте крупный русский революционер представлен мо­шенником, пособником убийцы, «Геростратом, ищущим славы и власти за счет жизни и освобождения трудящих­ся масс» (184). Все написанное и совершенное Нечаевым вменено непосредственно в вину Бакунину, каждый его собственный шаг представлен превратно и тенденциозно, движение рабочих ряда стран, идущих в фарватере баку­низма, вообще не учтено как фактор освободительной борьбы. Вся борьба течений в Интернационале сведена, по сути, к заговорщической деятельности Бакунина, рву­щегося будто бы любым путем захватить руководство Генеральным советом.

В потоке обвинений, предъявленных Бакунину, мни­мое его авторство письма нечаевского «Комитета» Любавину и невозвращенный аванс в 300 руб., полученный им за перевод «Капитала», вызвали наибольшее внимание и практически стали основанием для компрометации личности старого революционера в глазах делегатов конгресса.

В действительности письмо «Комитета» не было из­вестно Бакунину до конца мая 1870 г. Об этом свидетель­ствует и он сам (письмо 2-9 июня), и Лопатин (письмо от 26 мая) (185). Когда Бакунин узнал от Лопатина об этих угрозах, он дважды, по свидетельству Гильома, заявил Нечаеву свой письменный протест: «Два письма Бакунина видел в 1872 г., после ареста Нечаева в Цюри­хе, Р[осс] С[ажин], который поехал из Цюриха в Париж, чтобы сжечь бумаги, оставленные там Нечаевым в чемо­дане» (186). После того как Маркс узнал от Утина об автор­стве Бакунина, он попросил Даниельсона достать текст письма. Тот в свою очередь передал эту просьбу Любавину. Последний, пересылая его К. Марксу, писал, что считает участие Бакунина в этой истории «вовсе не дока­занным» (187).

Человек, которому хорошо были известны все обстоя­тельства любавинской истории и который мог бы дать Генеральному  совету объективные свидетельства, — Г. А. Лопатин уже около года находился в Сибири. Н. А. Герцен, которая не только была в курсе этих обстоя­тельств, но хранила письма и Бакунина, и Лопатина, не участвовала более в политической жизни и, скорее всего, не знала об интригах вокруг Бакунина.

В итоге в третьем пункте решения специальной ко­миссии Гаагского конгресса по делу об «Альянсе» было сказано, «что гражданин Бакунин пустил в ход нечестные средства с целью присвоить себе целиком или частью чужое имущество, что составляет акт мошенничества; что, сверх того, для уклонения от выполнения принятых им на себя обязательств он или его агенты прибегли к угрозам» (188). Конгресс же постановил: «Исключить Ми­хаила Бакунина как основателя Альянса, а также за личный проступок» (189).

Приписывать Бакунину «акт мошенничества» или, как определял Меринг, «позорить» его, что он «будто бы не делал различия между «моим» и «твоим», было совер­шенно непростительно» (190). Вся эта акция, по мнению Меринга, «побудила самого Бакунина уйти из борьбы, но движению, которое носило имя Бакунина, она не при­чинила ни малейшего ущерба» (191).

Биограф Маркса 70 лет назад рассуждал как подлин­ный марксист, когда объяснял значение и роль этого движения. «Как презрительно ни относиться к анархиз­му, — писал он, — просто считая его всюду, где он по­является, заболеванием рабочего движения... нельзя, в особенности теперь, после полувекового опыта, думать, что болезнь эта привита извне. Напротив того, склонность к ней вполне прирожденная у рабочего класса, и она развивается при благоприятных или, скорее, при небла­гоприятных условиях. Трудно попять, как можно было заблуждаться относительно этого даже в 1872 г.» (192)

* * *

Осенью 1870 г. Бакунин приступил к осмыслению своего социального опыта. Первой его работой в этой области стала «Государственность и анархия» (193).

По свидетельству А. Леннинга, он писал ее до 1874 г., причем последняя часть оказалась утерянной. Это была единственная книга, написанная на русском языке и впервые после 1873 г. воспроизведенная по рукописи издателями «Архива Бакунина» (194). Некоторые ее сюжеты были опубликованы в виде статей зимой 1870/71 г. Зна­чительная часть восходила к рукописи «О Юрской феде­рации», которая была написана весной 1872 г., но полно­стью была опубликована лишь в 1965 г. в III томе «Ар­хива Бакунина».

Интересно сообщение Леннинга о том, что Бакунин при подготовке своей книги не занимался специальными исследованиями, а «опирался на собственный опыт и книгу В. Мюллера «История новейшего времени» (1867)» (195). Действительно, в тексте работы Бакунин ссы­лается на этого автора, написавшего, по словам его, «довольно правдивую историю пятидесятилетия 1816 — 1865 годов» и доказавшего, что в Германии «нет почвы для революции» (196). Поскольку в то время Бакунин видел в пангерманизме главное препятствие европейской рево­люции, то доказательства немецкого профессора соот­ветствовали его цели.

Содержание книги точно определяет ее название. Широко поставленная, весьма острая критика этатизма и противопоставление ей анархо-федерализма — основная линия книги. Однако на этот раз Бакунин сосредоточи­вает свое внимание на государстве революционном и, критически анализируя его модель, прогнозирует неко­торые аспекты его развития.

Исторический опыт обязывает нас внимательней, чем это делалось раньше, отнестись к размышлениям ста­рого революционера и к ответам на его критику Маркса, проконспектировавшего «Государственность и анархию» и высказавшего при этом ряд своих соображений.

Остановимся на вопросе организации будущего госу­дарства. Слова Маркса о «пролетариате, возведенном в степень господствующего сословия» всегда вызывали у Бакунина определенные опасения. «Спрашивается, — писал он, — если пролетариат будет господствующим сословием, то над кем он будет господствовать? Значит, останется другой пролетариат, который будет подчинен этому новому господству. Например, хотя бы крестьян­ская чернь... которая, находясь на низшей ступени куль­туры, будет, вероятно, управляться городским и фабрич­ным пролетариатом... Если есть государство, то непре­менно есть господство, следовательно, и рабство; госу­дарство без рабства, открытого или маскированного, немыслимо, — вот почему мы враги государства.

Что значит «пролетариат, возведенный в господствую­щее сословие»? Неужели весь пролетариат будет стоять во главе управления? ...Эта дилемма в теории марксис­тов решается просто... Всеобщее и поголовное право избирательства целым народом так называемых народных представителей и правителей государства — вот послед­нее слово марксистов, так же как и демократической школы, — ложь, за которой кроется деспотизм управляю­щего меньшинства.

...Но это меньшинство, говорят марксисты, будет состоять из работников. Да, пожалуй, из бывших работ­ников, но которые, лишь сделаются правителями или представителями народа, перестанут быть работниками и станут смотреть на весь чернорабочий мир с высоты государственной; будут представлять уже не народ, а себя и свои притязания на управление народом. Кто может усомниться в этом, тот совсем не знаком с приро­дою человека» (197).

Во многих социальных теориях проблема природы человека оставалась за кадром. Идеологи русского анар­хизма — Бакунин и особенно гуманист и ученый-энцикло­педист Кропоткин — ближе подошли к человеку соци­альному, разработав один из важнейших аспектов чело­веческой природы — врожденную склонность Homo Sapiens к взаимопомощи и солидарности. Подобной модели человека соответствовала свободная федералистская организация общества, не имеющая соблазнов привилегий и государственной власти.

Ленин отмечал, что «федерализм вытекает принципи­ально» из анархизма. «Маркс — централист. И в его рас­суждениях нет никакого отступления от централизма» (198). Ответы Маркса на вопросы, поставленные Бакуниным, основаны были на централизме и марксистской теории классовой борьбы. На вопрос, над кем будет господство­вать пролетариат, Маркс отвечал: «Это значит, покуда существуют другие классы, в особенности класс капита­листический, покуда пролетариат с ним борется (ибо с приходом пролетариата к власти еще не исчезают его враги, не исчезает старая организация общества), он должен применять меры насилия, стало быть, правитель­ственные меры».

По поводу слов Бакунина, что «крестьянская чернь... будет, вероятно, управляться городским и фабричным пролетариатом», К. Маркс замечал: «...либо крестьянин станет препятствовать и приведет к крушению всякую рабочую революцию, как это было до сих пор во Фран­ции, либо же пролетариат... должен в качестве правитель­ства принимать меры, в результате которых непо­средственно улучшится положение крестьянина и которые, следовательно, привлекут его на сторону революции».

Вопрос о том, что означает «пролетариат, возведенный в господствующее сословие», Маркс разъясняет: «Проле­тариат, вместо того чтобы в каждом отдельном случае бороться против экономически привилегированных клас­сов, достиг достаточной мощи и организованности, чтобы в борьбе против них применять общие средства при­нуждения... С полной его победой кончается также ею господство, его классовый характер».

По поводу того, что не весь рабочий класс будет стоять у власти и участвовать в управлении, Маркс пи­шет: «Неужели, например, в профессиональном союзе весь союз образует свой исполнительный комитет?.. А при бакунинском построении "снизу вверх", разве все будут "вверху"? Тогда ведь не будет никакого "вни­зу". Неужели все члены общины будут в равной мере ведать общими интересами "области"»?

На слова же Бакунина «тогда не будет правительства, не будет государства...» Маркс замечает: «Это значит только: когда исчезнет классовое господство и не будет государства в нынешнем политическом смысле слова» (199-200).

Конфронтация идей Бакунина и Маркса была нор­мальным явлением общего процесса развития общест­венно-политической мысли. Однако более половины века в нашей исторической литературе явление это рассматри­валось односторонне. Ряд положений Бакунина, не лишен­ных реальных оснований, квалифицировался как клевета на научный социализм. Отвергая критику государствен­ности, игнорируя идеи федерализма и самоуправления, наша наука десятилетиями обедняла историю русской и мировой общественной мысли. Объективный анализ противоположных направлений социалистической идеоло­гии становится важной задачей историков и философов.

Но вернемся к тому времени, когда Бакунин завер­шал обоснование своей анархистской доктрины. Той же осенью 1870 г., когда была начата работа над «Государ­ственностью и анархией», он стал писать и другую свою книгу, которая представлялась сначала ему брошюрой о войне и социальной революции. Однако вскоре она переросла рамки брошюры, а политическое значение ее и цели изменились. Разгром революционного движе­ния на юге Франции убедил Бакунина в том, что «ско­рейшим воздействием на общественное мнение» делу не поможешь. 19 ноября он писал Огареву, что у него «нет более веры, чтобы какими бы то ни было брошюрами или даже непосредственными практическими предприя­тиями и действиями можно было теперь переменить ход событий». Поэтому работа его приобрела иной, более глубокий смысл. «Я пишу, — сообщал он в том же пись­ме, — патологический эскиз настоящей Франции и Европы для назидания ближайших будущих деятелей, а также для оправдания своей системы и своего образа дей­ствий» (201). Эта последняя цель будущей книги далеко завела Бакунина от его первичных планов. Хорошо знавший его творческий стиль Гильом рассказывал: он «пустился в одно из тех отступлений, которые были для него так привычны и порой заставляли его забыть отправную точку: начиная с 105-го листка рукопись получила заглавие (написанное автором позже, когда он решил дать этим страницам другое назначение): При­ложение. Философские рассуждения о божественном при­зраке, о реальном мире и о человеке» (202).

«Философская диссертация», как назвал эту работу Гильом, стала наиболее значительным философским трудом Бакунина. Основные ее проблемы были использованы нами в главе III при анализе философского обоснования анархистской системы Бакунина. Здесь мы останавли­ваемся лишь на обстоятельствах работы над книгой как в связи с малой изученностью этого вопроса, так и в связи с важностью ее для характеристики последних лет дея­тельности Бакунина. Книга по мере написания отправля­лась частями в Женеву, где она печаталась в кооператив­ной типографии. Огарев же и Озеров держали коррек­туру. Первый выпуск (тиражом тысяча экз.) вышел в на­чале апреля 1871 г. 16 апреля 1870 г. Бакунин писал Огареву: «Ты все требуешь у меня конец. Дорогой друг, я незамедлительно вышлю тебе материал для второго выпуска в восемь листов и все же это не будет концом. Пойми же, что я начал, думая написать брошюру, а кон­чаю книгой. Это чудовищно, да что же делать, раз я сам чудовище? Но книга, хотя и чудовищна, будет жизненной и полезной для чтения. Она почти целиком написана. Остается лишь отделать ее. Это моя первая и последняя книга, мое завещание» (203).

Работа эта не стала последней, но Бакунин имел известные основания придавать ей большое значение. На склоне лет он впервые столь глубоко обобщил весь свой немалый теоретический опыт и создал возможность для исследователей проследить за обоснованием и раз­витием его утопии.

Но, говоря Огареву, что книга «почти целиком напи­сана», он преувеличивал. Это «почти» было весьма, значи­тельным. Соединить философию с политикой он не смог или не успел. Удачнее получилось с критикой буржуаз­ной науки. Она органически вплелась в его философскую доктрину. Работы же, объединенной одним планом, не вышло, да и, очевидно, не могло получиться из соедине­ния столь различных компонентов, как «патологический эскиз современной Франции», экскурсы в историю Гер­мании, критика Бисмарка и наряду с этим широко аргу­ментированное опровержение идеализма, защита естест­веннонаучного метода познания мира и, наконец, «фило­софская диссертация».

Название, данное Бакуниным этой работе: «Кнуто-Германская империя и социальная революция», лишь в небольшой степени соответствовало содержанию, со­стоявшему, по существу, из отдельных вполне самостоя­тельных, хотя и незаконченных частей, тематически вы­ходящих за пределы названия.

Замысел Бакунина кажется понятным. Потрясенный событиями, которыми так богат был 1870 г., обманутый надеждой на социальную революцию, которая представ­лялась ему реальной как в России, так и в Западной Ев­ропе именно в то время, он взялся за перо, чтобы проана­лизировать причины поражений революционных движе­ний, инертности масс и успеха авторитарной идеологии. Задачи эти и потребовали от него тех философских от­ступлений, которые и вылились в самостоятельные сю­жеты, представляющие наиболее важную часть его ра­боты.

Судьба книги оказалась весьма неблагоприятной. Ее не поняли прежде всего ближайшие соратники Баку­нина. Его товарищ и первый издатель Гильом писал про философскую часть рукописи: «Это было, в большей своей части, исследование системы Огюста Конта» (204). Хотя Конт действительно был одним из объектов критики Бакунина, но содержание рукописи, ее смысл и пафос были, как отмечалось выше, посвящены более глубоким и широким проблемам.

Около 40 лет эта часть книги находилась у Гильома, пока он не включил ее в сочинения Бакунина, изданные им в Париже в 1908 г. (205) Но, став известной, рукопись эта прошла незамеченной. Философские воззрения Баку­нина не привлекали, да и сейчас мало привлекают вни­мание исследователей. Ю. М. Стеклов в разделе главы второй 3-го тома своей монографии «Философские взгля­ды Бакунина» прошел мимо основной философской ра­боты Бакунина, названной им «Философские рассужде­ния о божественном призраке, о реальном мире и чело­веке», хотя широко использовал другие тома издания Гильома. Впервые в нашей стране работа эта частично была введена в научный оборот в 1981 г. (206) и полностью опубликована В. Ф. Пустарнаковым в числе Избранных философских сочинений Бакунина (207).

Судьба первого выпуска «Кнуто-Германской импе­рии...» была более удачна. Напечатанная в 1871 г., она переиздавалась в начале XX в. во Франции, вошла и в избранные произведения Бакунина, публиковавшиеся в начале 20-х годов издательством «Голос труда» в Москве.

Остановимся коротко на одном из важных аспектов «Кнуто-Германской империи» и непосредственно с ней связанных «Письмах к французу». Речь идет об опреде­лении Бакуниным роли рабочего класса. Со второй поло­вины 60-х годов он не видел иной ведущей силы револю­ции на Западе, но революционное движение во Франции 1870 и 1871 гг. заставило его глубже вникнуть в проблему движущих сил революции, поставить вопрос о союзе с крестьянством.

В конце августа 1870 г. в «Письмах к французу», анализируя положение Франции, он указывал на единст­венное средство спасения: «Стихийное восстание народ­ных масс: рабочих и крестьян вместе, взявших оружие, которое не хотят им давать, и соорганизовавшихся снизу вверх для обороны и ради своего существования» (208).

Восстание, считал Бакунин, должно прежде всего охватить провинцию в лице рабочих провинциальных городов. «Не нужно рассчитывать на буржуазию..., — призывал он. В настоящий момент во Франции и, веро­ятно, также во всех других странах существуют только два класса, способных на такое движение: рабочие и крестьяне» (209). Но рабочие должны соединиться с кресть­янством. Для этого он предлагал «послать в деревни в качестве пропагандистов вольные отряды... Общее правило: кто хочет пропагандировать революцию, дол­жен сам быть действительно революционным... Итак, прежде всего пропагандистские вольные отряды должны быть сами революционно вдохновлены и организованы. Они должны носить революцию в своей груди, чтобы быть в состоянии вызвать и возбудить ее вокруг себя» (210). Безучастность французского крестьянства к борьбе ра­бочих, считал он, была важнейшей причиной поражения революции.

Во время Коммуны, подчеркивая роль рабочего клас­са, Бакунин снова и снова возвращался к необходимости союза с крестьянством. В апреле 1871 г., выступая с лек­цией, он говорил: «Да, дорогие товарищи, вы, рабочие всего мира, вы являетесь ныне исполнителями великой и исторической задачи — освобождения человечества. Для выполнения этой огромной задачи вы имеете своим сотоварищем крестьянина. Но крестьянин не обладает еще в достаточной степени сознанием о великой задаче народа... Вы должны просветить крестьянина, познако­мить его с тем, что такое социальная революция» (211). Но, высоко оценивая организацию парижского проле­тариата в дни Коммуны, Бакунин вместе с тем представ­лял главное ее значение в том, что она была «смелым, ясно выраженным отрицанием государства» (212). За разру­шением буржуазного государственного устройства Баку­нин не увидел другого урока Коммуны — попытки соз­дания нового государства. Глубокая противоречивость, свойственная теории бакунизма, сказалась и здесь.

 

* * *

Отразился ли опыт борьбы рабочего класса на Западе на русской программе Бакунина?

На этот вопрос отвечает Прибавление «А» к «Государ­ственности и анархии». Обращенный к русской молодежи, созданный как руководство к действию, документ этот выгодно отличался от предыдущих прокламаций и ста­тей большей определенностью формулировок. Есть в нем и новые идеи, но исходные посылки остаются прежними.

Начинал Бакунин с определения идеала народа, которое «ничего не имеет подобного с теми политически-социальными схемами, формулами и теориями, которые выработаны учеными или политиками» (213). Опровергать это утверждение нет нужды, поскольку наука и политика вряд ли смогли бы доказать, «что ни лицу, ни обществу, ни народу нельзя дать того, чего в нем уже не существу­ет» (214). Однако конкретные доказательства Бакунина осно­вывались не на анализе реального положения дел, а на его философских посылках, обусловливающих социаль­ное природой человека.

Но особенности анализируемого документа требовали от автора конкретности. Поэтому «народный идеал» он попытался представить дифференцирование, разделив его положительные и отрицательные черты. Последние со­стояли в патриархальности, вере в царя, поглощении лица миром. Как при таких данных был бы осуществлен народный идеал, в котором и состояло, по Бакунину, все народное дело, оставалось неясным. К тому же из трех черт выделяя патриархальность как главное истори­ческое зло, он призывал с ней «бороться всеми силами». Так, с одной стороны, народ представал как созидатель, Учитель жизни, с другой — как носитель «совершенно народного зла». Как же формулировались Бакуниным положительные черты этого идеала? «Всенародное убеж­дение, что земля, вся земля принадлежит народу... Право на пользование ею принадлежит не лицу, а целой общине, миру... Квазиабсолютная автономия, общинное самоуправ­ление и, вследствие того, решительно враждебное отно­шение общины к государству» (215).

Как же выглядело это самоуправление? Развивая мысли, высказанные в 1866 г. в письме к Герцену и Ога­реву, Бакунин писал, что само «общинное избирательство стало обманом, а лица, временно избираемые самим народом... превратились, с одной стороны, в орудие власти, а с другой — в подкупленных слуг богатых мужи­ков — кулаков. При таких условиях последние остатки справедливости, правды, простого человеколюбия долж­ны были исчезнуть из общин, к тому же разоренных го­сударственными податями и повинностями и до конца подавленных начальственным произволом» (216).

Какие же реалии оставались при этом у народного идеала? Одна вера в принадлежность земли всему наро­ду. «Бакунин увлекался не русской общиной, особенно в том виде, как она исторически сложилась, — справед­ливо замечал Ю. М. Стеклов, — а скорее, приписываемой народу идеей, что вся земля должна принадлежать тру­дящимся» (217).

Эта идея создавала будто бы враждебное отношение крестьян к государству. «Народ наш глубоко и страстно ненавидит государство, ненавидит всех представителей его, в каком бы виде они перед ним ни являлись». Пред­ставители власти, от которых крестьянин всегда ждал поборов и утеснении, действительно были ненавистны ему, но ненависть к государству исходила, скорее всего, из концепции Бакунина, чем из реальной жизни.

Однако при всей идеализации, противоречивости, недосказанности ряда положений, в размышлениях Ба­кунина о народе есть интересные плодотворные мысли. К последним относится проблема гения и народа. «Самые великие гении, — писал Бакунин, — не приносили и не могли приносить нового содержания обществу, и, создан­ные самим обществом, они, продолжая и развивая многовековую работу, принесли и приносят только новые формы для того же содержания, беспрестанно вновь воз­рождающегося и расширяющегося самим движением об­щественной жизни» (218).

Интересны мысли Бакунина о внутреннем развитии, прогрессе народной жизни: «Этот прогресс совершается... путем естественного нарастания опыта и мысли, пере­даваемых из рода в род... усовершенствующегося и обле­кающегося в свои формы» (219). Постановка вопроса о естест­венном пути развития народного сознания вытекала из его понимания всеобщей причинности и свидетельство­вала о попытках глубокого осмысления истории, жизни и быта народных масс.

Результатом подобного осмысления явились и сообра­жения Бакунина по поводу степени религиозного созна­ния народа. Вопрос этот он рассматривал еще в 1868 г. в первом номере «Народного дела», но тогда он связывал его лишь с невежеством крестьян. Теперь, глубже подходя к проблеме, он увидел, что истоки веры коренятся даже не в невежестве, а в «его нищете, в его материальных страданиях и в неслыханных притеснениях всякого рода... Религиозные представления и басни, эта фантастическая склонность к нелепому, явление еще более практическое, чем теоретическое, а именно не столько заблуждение ума, сколько протест самой жизни, воли и страсти про­тив невыносимой жизненной тесноты... Религиозность в народе, — верно заключал Бакунин, — можно будет убить только социальною революцией... Дайте широкую человеческую жизнь народу, и он вас удивит глубокою рациональностью своих мыслей» (220).

Важно здесь отметить попытки гуманного, бережного подхода к пропаганде среди крестьянства.

«Народа никогда и ни под каким предлогом и для какой бы то ни было цели обманывать не следует. Это было бы не только преступно, но и в видах достижения революционного дела вредно. ... Человек силен тогда, когда он весь стоит на своей правде, когда он говорит и действует сообразно своим глубочайшим убеждениям. Если мы будем стремиться к освобождению народа путем лжи, мы непременно запутаемся, собьемся с пути, по­теряем из виду самую цель, и если будем иметь хотя какое-нибудь влияние на народ, собьем с пути и самый народ, т. е. будем действовать в смысле и на пользу ре­акции» (221).

К числу в значительной мере новых для Бакунина проблем, представленных в Прибавлении «А», отно­сится вопрос о кооперации. В предыдущих программах он упоминал о сельскохозяйственных и рабочих ассо­циациях будущего, но здесь вопрос был поставлен конкретно, причем Бакунин проводил резкую грань между кооперацией при буржуазном строе и коопера­цией после победы социальной революции. «Коопера­ция во всех ее видах есть, несомненно, рациональная и справедливая форма будущего производства. Но для того, чтобы она могла достигнуть своей цели — освобождения всех работающих масс и полного вознаграждения и удо­влетворения их, необходимо, чтобы земля и капитал во всех видах сделались коллективной собственностью. До тех пор, пока этого не будет, кооперация в большем числе случаев будет раздавлена всемогущею конкурен­цией больших капиталов и большой поземельной собст­венностью... При существующих условиях общественной экономии кооперация рабочих масс освободить не может, тем не менее, однако, она представляет ту выгоду, что уже в настоящее время приучает работников соединять­ся, организовываться и самостоятельно управлять свои­ми собственными делами» (222).

Эту относительную пользу современной кооперации Бакунин видел лишь на Западе, в России же, считал он, кооперация может развиваться в самых незначительных размерах, «пока она останется незаметною и нечувстви­тельною для всеподавляющего капитала и для еще более подавляющего правительства» (223). Можно сказать, что пер­спектива кооперативного движения при самодержавии была намечена в общем верно. Сама проблема кооперации была поставлена Бакуниным для того, чтобы показать, что таким путем нельзя освободить народы и что единст­венный путь для этого — «организация народной оборо­ны», — так писал Бакунин о подготовке революции.

Весьма конкретно в Прибавлении «А» говорилось об организации восстания. Выше мы не раз отмечали то значение, которое он придавал сочетанию стихийности народного движения с его организацией.

«Отчаянное» положение крестьянства, приводящее к частым стихийным выступлениям, делало, казалось, ре­альным объединение этих вспышек. Дело было лишь за тем, кого Бакунин называл «умственным пролетариатом... классом, призванным ныне быть подготовителем, т. е. организатором народной революции». И ранее он призы­вал молодежь «утопиться в народной жизни», здесь же он пояснял, что «народ только тогда признает нашу об­разованную молодежь своею, когда он встретится с нею в своей жизни, в своей беде, в своем деле, в своем отчаян­ном бунте. Надо чтобы она присутствовала отныне не как свидетельница, но как деятельная и передовая, себя на гибель обрекшая соучастница» (224). Тогда только смо­жет она объединить разрозненные общины, проведя между ними «живой ток революционной мысли, воли, дела».

Те, кто пойдет «боевым, бунтовским» путем, должны были прежде всего ориентироваться на «передовых людей из крестьянства, а через них если не на весь народ, то по крайней мере на значительную и наиболее энергич­ную часть его». Этот актив следовало убедить в несокру­шимой силе народа, которая станет действенной только тогда, когда будет собрана воедино. Для этого же необ­ходимо, «чтобы села, волости, области связались и организовались по одному общему плану и с единой целью всенародного освобождения». Чтобы помочь людям орга­низоваться, нужно «устроить род народной печатной, литографированной, писанной или даже устной газеты». Такой орган будет содействовать и объединению, и росту солидарности, поскольку будет извещать о револю­ционном движении как в России, так и в Западной Евро­пе. Он нужен и для того, «чтобы наш крестьянин и наш фабричный работник не чувствовал себя одиноким, а знал бы, напротив, что за ним... стоит огромный бес­численный мир к всеобщему взрыву готовящихся черно­рабочих масс» (225).

В целом можно сказать, что Прибавление «А» в из­вестной мере отразило влияние опыта борьбы в Западной Европе. В последнем варианте русской программы более четко были определены моменты организации движения, упомянут и «фабричный работник», верно в целом оце­нена кооперация, нельзя не сказать и об эмоциональном звучании этого обращения, проникнутого уважением к народу, болью за него, призывающего к ответственно­сти за его исторические судьбы.

* * *

«Русская программа» Бакунина была органической частью созданной им теории социальной революции и социальной его доктрины в целом. Сама эта теория бази­ровалась на непоследовательном толковании материализ­ма. С попыткой некоторого учета экономических и поли­тических условий России он начал формулировать про­граммные требования с конца 60-х годов, оставляя в основе те положения, которые были созданы им для ре­волюционной борьбы в странах Западной Европы.

Участие Бакунина в революционной борьбе на Западе было связано с его отношением к русским делам. До осе­ни 1870 г. его надежды на близкое начало социальной революции в Европе были невелики. Это обстоятельство усиливало его настойчивый интерес к русскому движе­нию, обусловливало отчасти его тактику и деятельность по программному обеспечению грядущей русской рево­люции.

Крах его планов, связанных с Нечаевым, а главное, революционные события во Франции на время переклю­чили его основное внимание па Запад. Во время Париж­ской коммуны он сформулировал ряд верных положений о ведущей роли рабочего класса, взгляд же на движущие силы революции в России остался в основе прежним, что, впрочем, было всеобщим явлением для русских революционеров того времени. С усилением реакции на Западе после разгрома Коммуны Бакунин вновь обратил­ся к русской молодежи с призывом поднять народ на социальную революцию (Прибавление «А»). Опыт рево­люционного движения в Западной Европе дал ему новые мысли, усилил его внимание к вопросам организации борьбы.

Считая русскую революцию более реальной, чем в Западной Европе, Бакунин исходил не только из безграничной веры в революционные потенции народа, он полагал, что успех здесь будет обеспечен и отсутствием «промежуточного политического класса буржуазии». «С одной стороны, — писал он в 1871 г., — официальный мир, военная, полицейская и бюрократическая органи­зация... а с другой стороны — народ, десятки миллионов человеческих существ, пожираемых царем и его чинов­никами. В России революция выйдет прямо из народа» (226).

Ранняя стадия развития капитализма в России, пер­спектив которого он не увидел, порождала подобные представления. По если эти идеи были свойственны рус­скому утопическому социализму, то безгосударственная его форма явилась новым явлением в общественной мыс­ли России. Анархистская доктрина обусловила програм­мные требования и тактику Бакунина, последняя в сочетании с чертами его личности (не знающая границ энергия, склонность к абстракции, революционное нетерпение) порой принимала характер революционного авантюризма.

Анархистская социология Бакунина, переплетаясь с его философией, находила конкретное выражение в по­становке ряда теоретических вопросов, его программных документах. Теория прогресса, проблемы социальной революции, народа, федерации как принципа организации общества — все это отразилось и в построениях русской программы. Но то, что порой логично звучало в теории, далеко не всегда укладывалось в рамки дейст­вительности того времени. Таковы были требования от­мены права наследования, семьи, церкви и государства. Проблема неготовности русского крестьянства к соци­альной революции для Бакунина отсутствовала. Не учи­тывая всей совокупности общественных, экономических и политических явлений российской действительности, он исходил лишь из наличия двух факторов народной жизни: крайней нищеты и народного идеала. Утопизм подобных представлений в разной мере был свойствен и другим представителям общинного социализма в России.

 

1 Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву. СПб., 1906. (Далее: Письма …). С. 265.

2 Народное дело (Женева). 1868. № 1. сент. С. 3.

3 Бакунин М. А. Программа общества международной револю­ции // Михаил Бакунин: Сборник. М., 1926. С. 101.

4 В марте 1864 г. Бакунин писал Герцену: «Где и что Утин (Ни­колай)? Передай ему словесно или письменно мой усердный пок­лон. Что делает он и чем занимается?» (Письма... С. 263).

5 Ралли 3. К. Из моих воспоминаний о Бакунине // О минувшем: Ист. сб. СПб , 1907. С 313.

6 Бакунин М Избр. соч. Т. II; М., 1921. Т. V. С. 141.

7 Письма... С. 293

8 Народное дело. 1868. № 1. Сент. С. 4.

9 Там же. С. 9. В литературе авторство этой программы приписывается иногда Жуковскому. Однако идеи и формулировки бес­спорно принадлежат Бакунину. Со стороны Жуковского могла быть лишь редакционная правка.

10 Бакунин М. А. Программа общества международной революции. С. 77-78.

11 Несостоятельность подобных идей представлена К. Марксом. См.: Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 16. С. 383-385.

12 Народное дело. 1868. № 1. С. 38.

13 Там же. С. 40.

14 Там же. С. 41.

15 Письма М. А. Бакунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву. Же­нева, 1896. С. 185.

16 Народное дело. 1868. № 1. С. 43.

17 Там же. С. 46.

18 Там же.

19 Таи же. С. 47.

20 Бакунин М А. Избр. соч. Т. V. С. 141.

21 Народное дело. 1868. Окт. № 2/3. С. 3.

22 Там же. С. 25.

23 Там же. С. 39.

24 Козьмин Б. П. Русская секция первого Интернационала. М., 1957 С. 98.

25 Народное дело. 1869. № 7/10. С. 143.

26 Там же. С. 134.

27 Козьмин Б. П. Указ. соч. С. 179.

28 Стеклов Ю. М. Михаил Александрович Бакунин: Его жизнь и деятельность. М.; Л., 1927. Т. 2. С. 364; Горохов В. М. Русская секция I Интернационала. М., 1925. С. 24; Ульман Г. С. Маркс и Энгельс о Нечаеве и Нечаевском процессе // Уч. зап. Ленингр. гос. пед. ин-та им. А. И. Герцена. Л.. 1948. Т. 62. С. 235, 241; Итенберг Б. Первый Интернационал и революционная Россия. М., 1964 С. 37. Отчасти эту же точку зрения ранее разделяла и автор настоящей работы. См.: Пирумова Н. Бакунин. М , 1970. С. 265.

29 Козьмин В. П. Указ. соч. С. 98.

30 Литературное наследство. М , 1955. Т. 62. С. 687.

31 Там же. С. 688.

32 Литературное наследство. М., 1941. Т. 39/40. С. 522.

33 Герцен А. И. Собр. соч.: В 30 т. Т XXX. С 158.

34 Бакунин М. Избр. соч. Т. II; М., 1920. Т. III. С. 100-102.

35 Там же. С. 104.

36 Бакунин М. Избр. соч. Т. III. С. 108.

37 Там же. С. 122-216.

38 Н. Г. Вырубов также выступал на конгрессе.

39 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XXIX. С. 451.

40 Там же. Т. XX. С. 382.

41 Стеклов Ю. М. Указ. соч. Т. 2 С. 365.

42 Речь здесь идет о перепечатке «Нашей программы» из № 1 «Народного дела».

43 К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия. М.. 1967. С. 167

44 Письма... С. 271-272.

45 Там же. С. 279, 286, 288.

46 В том же письмо он говорил и о «мнимом» освобождении крестьян, которое свелось к превращению «помещичьих крестьян в государственных; о том, что «самосохранение» эксплуататорского государства требует его военно-бюрократической формы, ко­торая, в свою очередь, сводится к тому, чтобы «теснить и разо­рять народ и т. д. » (Письма... С. 226).

47 На это обстоятельство в свое время обратил внимание Г. В. Пле­ханов (Плеханов Г. В. А. И. Герцен и крепостное право // Избр. философские и социально-экономические произведения. М., 1958. Т. IV. С. 616).

48 Письма... С. 280.

49 Там же. С. 293.

50 Колокол. 1866. 1 мая. Л. 219.

51 Письма ... С. 291.

52 Там же.

53 Бакунин М. А. Собр. соч. и писем. Т 3 С. 408.

54 Письма... С. 284.

55 Там же. С. 285.

56 Там же. С. 284, 285.

57 Там же. С. 174.

58 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XX. С. 88.

59 Там же. С. 91.

60 Там же.

61 Там же. Т. XXIX. С. 322.

62 О первой и последующей редакции этой работы: Путинцев В., Черняк Я. Герцен и его письма «К старому товарищу» // Лите­ратурное наследство. Герцен и Огарев.

63 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XXX. С. 72.

64 Подробнее об этих прокламациях см. дальше в этой же главе.

65 Подробнее полемика между Герценом, Огаревым и Бакуниным представлена нами в книге «Герцен. Революционер, мыслитель, человек» (М. 1988).

66 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XX. С. 570-577.

67 Там же.

68 Огарев Н. П. Ответы «старому другу»//Литературное наследство. Т. 61. С. 196.

69 Бакунин М. К офицерам русской армии. [Женева], 1870. С. 38; Он же. Постановка революционного вопроса // Письма М. А. Ба­кунина к А. И. Герцену и Н. П. Огареву. С. 474.

70 Письма... С. 204.

71 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XX. С. 579.

72 Archives Bakounine. Leiden, 1967. V. III. P. 197.

73 Бакунин М. Избр. соч. Т. IV. С. 48.

74 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XX. С. 581, 592.

75 Рудницкая Е. Л. Русская революционная мысль: Демократиче­ская печать, 1864-1873. М., 1984. С. 213.

76 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XXX. С. 77.

77 Огарев II. П. Избр. социально-политические и философские произведения. М., 1956. Т. 2. С 535 -536.

78 Герцен и Запад: Литературное наследство. М., 1985. Т. 96. С. 499-522.

79 Там же. С. 500.

80 Там же. С. 501.

81 Рудницкая Е. Л. Н. П. Огарев в русском революционном движе­нии М., 1969. С. 387.

82 Речь идет о деньгах, оставленных в 1858 г. Герцену и Огареву для революционной пропаганды П. А. Бахметьевым.

83 Рудницкая Е Л. Н. П. Огарев в русском революционном движе­нии. С. 387.

84 Народное дело. 1869. № 7/10. С. 159.

85 Бакунин М. Несколько слов к молодым братьям в России [Жене­ва, 1869]. С. 3.

86 Слепцов В. А. Соч. М.; Л., 1932. Т. 1. С. 549.

87 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 24. С. 292.

88 Народное дело. 1869. № 7/10. С. 137.

89 Там же. С. 138.

90 Там же С. 158.

91 Герцен А. И. Собр. соч. Т. XXI. С. 531.

92 Гросул В. Я. Российские революционеры в Юго-Восточной Ев­ропе. Кишинев, 1973. С. 361.

93 Там же. С. 363.

94 Письма... С. 355. Бакунин называет Райнова — Raizeff.

95 Гросул В. Я. Указ. соч. С. 394.

96 ЦГАЛИ СССР. Ф. 2197 (Герцена и Огарева). Оп. 1. № 829.

97 Письма .. С. 359.

98 Важно отметить, что дети А. П. Герцена Наталья Александров­на и Александр Александрович не осуждали тогда Нечаева за этот поступок. Вот как описывала Н. А. Герцен разговор «об од­носторонности Нечаева» с братом: «Без этой односторонности, — говорил Саша, — ничего не сделаешь. А если он шпиона отправил на тот свет, за это можно его только похвалить. — Конечно, — подтвердила я. — Как интересно было бы узнать, что такое у них делается в самом деле в России! Существовал заговор или нет?» (Дневник Н. А. Герцен // Литературное наследство, Т. 96. С. 442).

99 Полностью текст письма см.: Пирумова. Н. Михаил Бакунин. М., 1966. С. 125-126.

100 Козьмин В. П. Из истории революционной мысли в России. М., 1961. С. 563.

101 Рудницкая Е. Л. Н. П. Огарев в русском революционном движе­нии. С. 389.

102 Бакунин М. Несколько слов к молодым братьям в России. С. 1.

103 Всесветный революционный союз социальной демократии. Рус­ское отделение. К русской молодежи. Женева, 1870. С. 17. Бро­шюра эта должна была по первоначальному замыслу автора стать программой русского отделения «Альянса», но, углубившись в историю Интернационала, Бакунин так и не успел выполнить своего намерения. Брошюра, как и многие другие его работы, осталась незавершенной.

104 Бакунин М. Наука и насущное революционное дело. Женева, март 1870. С. 21.

105 Там же. С. 1.

106 Там же. С. 29.

107 Там же. С. 20.

108 Стеклов 10. М. Указ. соч. Т. 3. С. 459.

109 Там же.

110 Литературное наследство. Т. 61. С. 196-197.

111 Бакунин М. К офицерам русской армии. Женева (февраль) 1870. С. 5.

112 Там же. С. 35.

113 Там же.

114 Стеклов Ю. М. Указ. соч. Т. 3. С. 627.

115 Литературное наследство. Т. 96. С. 456.

116 Там же. С. 501.

117 Рудницкая Е. Л. Русская революционная мысль: Демократическая печать, 1864-1873. М., 1984. С. 221.

118 Там же. С. 222.

119 Там же. С. 218.

120 Козьмин Б. П. Указ. соч. С. 568.

121 Там же.

122 Cahiers du monde russe et sovietique. Paris, 1966. V. VII, N 4 P. 594.

123 Катехизис революционера / Публ. А. А. Шилова // Борьба классов. М., 1924. С. 270.

124 Колокол. 1870. 2 апр., № 2. Факсимильное издание. М.,1933. С. 21.

125 Литературное наследство. Т. 96. С. 497.

126 Колокол. 1870. 16 апр. № 3. С. 33.

127 Там же. 2 апр. № 2. С. 22.

128 Стеклов Ю. М. Указ. соч. Т. 3. С. 523.

129 Karr Е. The Romantic exiles. L., 1933. P. 356.

130 Cahiers du monde russe et sovietique. V. VII, N 4. P. 581-690.

131 Archives Bakounine. Leiden, 1971. V. 4. P. 101-155.

132 Литературное наследство. Т. 96. С. 413-549.

133 Там же. С. 500.

134 Там же.

135 Там же. С. 527.

136 Там же.

137 Письма... С. 388.

138 Литературное наследство. Т. 96. С. 534-535.

139 Там же. С. 460.

140 Там же. С. 541.

141 Письма... С. 405.

142 Литературное наследство. Т. 61. С. 575-576.

143 Там же. С. 576-578.

144 Сажин М. П. (Арман Росс). Воспоминания, 1860-1880. М., 1925. С. 34.

145 Кантор Р. М. В погоне за Нечаевым. Л., 1925. С. 85-86.

146 Вперед! 1873—1877: Материалы из архива Валериана Николае­вича Смирнова. Dordrecht, 1970. V. 1. Р. 31.

147 Ibid.

148 Ibid. P. 34.

149 Ibid..

150 Письма... С. 403.

151 Там же. С. 396.

152 Там же. С. 406.

153 Там же. С. 396.

154 Там же.

155 Община. 1870. № 1. С. 8.

156 Guillaume J. L'Internationale: Documents et souvenirs. 1864-1879. Geneve, 1980. V. 4. Р. 63-64.

157 Литературное наследство Т. 96. С. 543.

158 Там же. С. 546.

159 Община. 1870. Сент. № 1. С. 8.

160 Письма... С. 408.

161 Там же. С. 447.

162 Литературное наследство. Т. 96. С. 507. См. Прибавление «А» к книге: Бакунин М. А. Государственность и анархия. 1872 // Революционное народничество 70-х годов XIX века: Сб. доку­ментов. М., 1964. Т. 1. С. 44.

163 Революционная ситуация в России в 1859-1861 гг. С. 313-355.

164 Там же.

165 Литературное наследство. Т. 96. С. 426.

166 Стеклов Ю. М. Указ. соч. Т. 3. С. 65.

167 Напомним, что похожую картину наблюдал он в середине 60-х годов в Италии. См. гл. III настоящей работы.

168 Литературное наследство. Т. 96. С. 512.

169 Там же. С. 512-513.

170 Там же. С. 502.

171 М. П. Сажин утверждал, что видел этот документ, написанный рукой Бакунина. Возможно, что последний по требованию Не­чаева и переписал его своею рукой. Это обстоятельство дозволя­ло Сажину утверждать авторство Бакунина. См.: Сажин М. П. Указ. воспоминания. С. 72.

172 Литературное наследство. Т. 96. С. 501.

173 Письмо редакторам «Колокола» // Archives Bakounine. T. IV. Р. 86.

174 Cahiers... V. VIII, N 4. Р. 583.

175 Ibid. P. 599.

176 Стеклов Ю. М. Указ. соч. Т. 4. С. 61, 62.

177 Письма... С. 400.

178 ЦГАОР СССР. Ф. 825. Оп. 1. Ед. хр. 301. Л. 107.

179 Стеклов Ю. М. Указ. соч. Т. 4. С. 17.

180 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 26. С. 49.

181 Меринг Ф. Карл Маркс: История его жизни. Пг., 1920. С. 348.

182 Там же. С. 347.

183 Гаагский конгресс Первого Интернационала. 2-7 сентября 1872 г.: Протоколы и документы. М., 1970. С. 322-425.

184 Там же. С. 396.

185 Литературное наследство. Т. 96. С. 481.

186 Guillaume J. Op. cit. P. 261-262.

187 К. Маркс, Ф. Энгельс и революционная Россия. С. 257.

188 Стеклов Ю. М. Указ. соч. Т. 4. С. 279.

189 Гаагский конгресс Первого Интернационала: Протоколы и до­кументы. С. 250.

190 Меринг Ф. Указ. соч. С. 397. По поводу исключения Бакунина из Интернационала Ю. М. Стеклов писал: «Писатели самых раз­личных направлений, не только анархисты и "беспартийные", но и марксисты разных оттенков — ревизионист Э. Бернштейн, левый Ф. Меринг, блюститель марксистской ортодоксии Д. Ря­занов, — согласны в том, что можно было обойтись без этого личного ошельмования Бакунина, который при всех своих не­достатках был все же крупной революционной фигурой с огром­ными политическими заслугами» (Стеклов Ю.М. Указ. соч. Т. 4. С. 277).

191 Меринг Ф. Указ. соч. С. 403. Меринг не точен. Из борьбы Баку­нин не ушел. Он изменил ее формы.

192 Там же. С. 388.

193 Впервые опубликована в нашей стране в 1919 г.

194 Первое издание (Цюрих; Женева, 1873) содержало ряд неточно­стей. Леннинг, ссылаясь на Сажина, пишет, что печатали Ралли, Росс, Попов, Яковлев по 14 часов в день. Там же. Р. XXIII.

195 Lehning A. Introduction // Archives Bakounine. V. III. Leiden, 1967. P. X.

196 Ibid. P. 104.

197 Ibid. P. 147-148.

198 Ленин В. И. Полн. собр. соч. Т. 33. С. 53.

199-200 Маркс К., Энгельс Ф. Соч. 2-е изд. Т. 18. С. 611-618.

201 Письма... С. 415.

202 Гильом Дж. Предисловие к книге Бакунина «Кнуто-Германская империя и социальная революция» // Бакунин М. Избр. соч. М., 1919. Т. 2. С. 10.

203 Там же. С. 13.

204 Там же. С. 10.

205 Oeuvres Bakounine. Paris, 1908. V. III. Оригинал хранился у Гильома до 1915 г., когда, уезжая из Парижа, он передал эту и другие рукописи Бакунина на хранение М. И. Гольдсмит, с тем чтобы она, если он не вернется, передала их в Национальную библиотеку (Париж). В начале 1930-х годов его желание было исполнено. (Письма М. Неттлау Т. А. Бакуниной от 27 июня и 11 июля 1935 г. Копии, присланные Т. А. Бакуниной, хранятся у автора этой работы. —Н. П.).

206 См.: Моисеев П. И. Критика философии М. А. Бакунина и сов­ременность. Иркутск, 1981; Он же. Философия М. А. Бакунина: Дис. ... докт. филос. наук. Л., 1982.

207 Бакунин М. А. Избр. философские соч. и письма. М., 1987.

208 Бакунин М. А. Избр. соч. Т. IV. С. 156.

209 Там же. С. 169.

210 Там же. Т. II. С. 49.

211 Guillaume J. Op. cit. P. 199.

212 Бакунин М. А. Избр. соч. Т. IV. 252.

213 Революционное народничество семидесятых годов XIX в. М., 1964. С. 39.

214 Там же.

215 Там же. С. 40.

216 Там же. С. 51

217 Стеклов Ю. М. Указ. соч. Т. 3. С. 316.

218 Бакунин М. А. Прибавление «А». С. 45.

219 Там же.

220 Там же. С. 45.

221 Там же. С. 46.

222 Там же. С. 41—42.

223 Там же.

224 Там же. С. 50.

225 Там же. С. 54, 55.

226 Bakounine М. Oeuvres. V. V. P. 340.

 

 

ГЛАВА ПЯТАЯ