2. Программные вопросы полемики бакунина с герценом

Разномыслие между Герценом и Бакуниным, опреде­лившееся в начале 60-х годов, продолжало углубляться. Разные представления о путях и судьбах борьбы за осво­бождение народа все больше разводили старых това­рищей.

Весной 1866 г. погруженный в европейские конспира­ции и планы международной революции, не определивший еще места в них русского движения, Бакунин писал Гер­цену: «Прежде, чем я решусь высказать свои убеждения насчет настоящего положения России и русского дела, мне хочется, мне необходимо еще раз подробно и долго обо всем переговорить en trois * с вами. Расходясь с вами, кажется, во многом, — разумеется, только в путях, а не в целях, — я так высоко ценю сознательную глубину и силу ваших убеждений, что не могу и не хочу выступать наружу со своими, не попытавшись еще раз проверить их вашей мыслью» (44).

* Втроем (фр.)

 

Бакунин был прав, говоря лишь о «проверке мыслью». Об изменении каких-либо положений, укрепившихся в сознании людей, за плечами которых у каждого был свой немалый опыт, свой характер, темперамент, склад жиз­ни, не было речи.

Говорят, что в споре рождается истина. Именно такой спор нужен был им троим. Он помогал лучше сформули­ровать и укрепить в собственном сознании те позиции, которые каждая из полемизирующих сторон считала ис­тинными.

Полемика их второй половины 60-х годов делится как бы на два периода. В первом из них (1866-1867 гг.) на­ступал Бакунин. Он резко, и часто справедливо, критико­вал тактику издателей «Колокола»; на втором этапе наи­более активная позиция принадлежала Герцену. Критика его была шире и глубже, многогранней.

В 1866 г. своего рода программным документом стало письмо Бакунина Герцену от 19 июля. Оно касалось во­просов тактики освободительной борьбы, отношения к мо­лодежи, критики либералов, проблем государства и об­щины.

Определяющим пунктом противоречий были способы борьбы с самодержавной властью. Обращение «Колокола» к правящим верхам представлялось Бакунину неправо­мерным.

«Я просто не понимаю, — писал он 19 июля 1866 г., — ваших писем к государю, ни цели, ни пользы: вижу в них, напротив, тот вред, что они могут породить в неопытных умах мысль, что от государства вообще, и особенно от всероссийского государства и от представляющего его правительства, можно ожидать еще чего-нибудь доброго для народа. По моему убеждению, напротив, делая пако­сти, гадости, зло, они делают свое дело... Вы утверж­даете, что правительство, как оно было поставлено, могло сделать чудеса "по плюсу и по минусу" ("Колокол" 15 дек. 65, стр. 1718), а я убежден, что оно сильно толь­ко в минусе и что никакой плюс для него недоступен».

Государство, построенное «на радикальном отрицании народной самостоятельности и народной жизни... переро­диться в народное государственное устройство не может». Не может, считал Бакунин, «иссякнуть и нужная для го­сударства реакционная политика... И вы от этой необхо­димой реакции ждете чудес по психозу? И вы печатно предполагаете возможность такого императора, который... совместил бы в себе царя и Стеньку Разина? Любезные друзья, я не менее вас решительный социалист, но именно потому, что я социалист, я решительно не допускаю сов­местимости социального преуспеяния России... с даль­нейшим существованием всероссийского государства» (45).

Бакунин был прав, самодержавие по своей классовой природе не могло быть совместимо с народным благом. Но у Герцена были теоретические основания, объясняющие его тактику в этом вопросе. В основе его отношения к верховной власти в России с давних пор лежал сенси­монизм. Неясное представление о причинной связи между экономикой и политикой вело к непониманию большинст­вом социалистов-утопистов того, что пределы возможного для всякого правительства определяются характером эко­номических отношений. Бакунин, считая невозможным изменение существа правительственной власти в России, в известной мере это понимал (46), позиция же Герцена в вопросе оценки верховной власти теоретически была зна­чительно слабее (47).

В конфликте Герцена с молодым поколением Бакунин в целом был на стороне молодых, хотя собственное столк­новение с Утиным на время и охладило их безоговороч­ную поддержку. Призывая Герцена отказаться от обраще­ний «к лысым друзьям-изменникам» (48), к царю и правительству, он писал: «Ищите публики новой в молодежи, в недоученных учениках Чернышевского и Добролюбова, в Базаровых, в нигилистах — в них жизнь, в них энер­гия, в них честная и сильная воля... Эта публика сильна, молода, энергична — ей надо полного света и не испугае­те вы ее никакой истиною... Давайте ей всю истину, что­бы она... могла узнать, куда идти и куда вести народ» (49).

Возмущение Бакунина первым откликом Герцена на выстрел Д. В. Каракозова, покушавшегося на жизнь Александра II (50), было обусловлено той же линией под­держки молодого поколения. Не будучи сторонником террора («я так же, как ты, не ожидаю ни малейшей поль­зы от цареубийства в России, готов даже согласиться, что оно положительно вредно, возбуждая в пользу царя вре­менную реакцию» (51)), Бакунин писал, что «ни за что в ми­ре... не бросил бы в Каракозова камня и не назвал бы его печатно "фанатиком или озлобленным человеком из дво­рян"... Несмотря на теоретический промах его, мы не мо­жем отказать ему в своем уважении и должны признать его "нашим" перед гнусной толпой лакействующих царепоклонников» (52).

Анализируемое письмо Бакунина содержит значитель­ный материал, помогающий установить степень его при­частности к «русскому социализму». Выше мы упоминали об обращении его к роли общинного уклада народной жизни еще в 40-х годах. «Характер русской революции, как революции социальной, предуказан заранее и коре­нится во всем характере народа, в его общинном укла­де», — писал он в 1849 г. (53) Ранее Герцена обратясь к этой идее, Бакунин в целом остался ей верен и в последующие годы, однако это не исключало его критического отноше­ния к этому институту. Бакунин видел пороки общины в отсутствии свободы ее членов, ее замкнутости, патриар­хальности, бесправии лица перед миром, отсутствии спра­ведливости, принижении женщины. «Прибавьте к этому мгновенное обращение всякого выборного крестьянина в притеснителя чиновника-взяточника — и картина будет полная» (54).

Далее он характеризовал те «добродетели», которые видели в общине Герцен и Огарев: «Отсутствие... юриди­ческого права, замененного в великорусском народе неоп­ределенным и в отношении собственно к лицам крайне бесцеремонным и даже совершенно отрицательным пра­вом: другое, пожалуй, положительное, хотя и весьма темное инстинктивное понятие народа о праве каждого крестьянина на землю, понятие, которое, если разобрать его строго, отнюдь не утверждает права всею народа на всю землю» (55).

Эти слова Бакунина представляют важнейший момент в его размышлениях о судьбах общины. В связи с извест­ной идеализацией ее Герценом он вынужден был переос­мыслить свои представления об общинном укладе и здесь-то обнаружил единственный, по существу, положительный элемент, да и тот весьма сомнительного свойства. Позднее он отбросит эти сомнения и будет решительно утверждать наличие в народе идеала, т. е. веры в право всего народа на всю землю, но пока он полагал, что это право в народ­ном сознании неразрывно связано с царистскими пред­ставлениями. «"Земля наша, а мы государевы" — с этим понятием, друзья мои, русский народ уйдет не далеко».

Изменит он свои формулировки и о значении самоуп­равления общины, но дело будет не столько в сущности его представлений, сколько в логическом обосновании революционно-народнического варианта идеологии, тре­бующего четко сформулированных положительных начал. Сами же эти начала действительно существовали, а раз­вить их, по твердому убеждению и Бакунина и Герцена, должно было социальное переустройство жизни.

В этом же письме он говорил, что в проблеме общины есть другая сторона, «бунтовская, Стеньки-Разинская, Пугачевская, раскольничья — единственная сторона, от которой должно, по-моему, ждать морализации и спасе­ния для русского народа. Ну, да это сторона уж не мирно развивающаяся, не государственная, а чисто революцион­ная, революционная даже и тогда, когда она пробуждает­ся с призывом царского имени».

Только революция, одновременно социальная и поли­тическая, может дать импульс развития заключенным в общине творческим началам, только она и может спасти саму общину от начавшегося разложения. «Община наша не имела даже и внутреннего развития... а если в ней, благодаря напору государственности, стало заметно подо­бие внутреннего процесса, так это процессы разложения — всякий мужик побогаче да посильнее других стре­мится всеми силами вырваться из общины, которая его теснит и душит» (56).

В разложении общины была, по Бакунину, угроза революции, угроза федеративной организации жизни — безгосударственному социализму. Главный пафос письма Бакунина был направлен на то, чтобы убедить старых друзей в истинности анархо-революционного пути развития России.

«Ты социалист, — обращался он к Герцену,— поэтому ради последовательности должен быть врагом вообще вся­кого государства, несовместного с действительным, воль­ным, широким развитием социальных интересов наро­дов... Или ты социалист-государственник...?» (57)

На том историческом этапе развития Герцен был сто­ронником республиканских и демократических государст­венных форм. Эти мысли он сформулировал в ноябре 1867 г. в статье «Ответ на призыв к русским польского республиканского центра». Поляки предлагали участие в Европейском республиканском союзе. Герцен считал по­добное объединение в тех условиях несвоевременным, практически невозможным.

«Социалисты, прежде всего, мы глубоко убеждены, что общественное развитие возможно только при полной республиканской свободе, только при полном демократи­ческом равенстве» (58). Но иллюзий о возможности установ­ления в то время во всей Европе полной свободы и равен­ства Герцен не питал. Он видел существующий «вотум невежества, вотум продажности, упадка... — вотум против нас» (59). И хотя «разум, истина, нравственность явно находятся на стороне республиканцев... но ни истина, ни нравственность, ни тем более разум не являются обязательными и не могут навязываться силой; у них нет права на насильственные признания, на вступление во владение против воли народов» (60).

Так Герцен формулировал те мысли, которые два года спустя легли в основание его писем «К старому то­варищу». В письме к Огареву, говоря о своем отношении ко взглядам Бакунина, он писал: «Моя статья о Польше провела между нами ту черту, которую я давно хотел обозначить» (61).

Развитию уже явно определившихся теоретических разногласий была посвящена первая редакция писем «К старому товарищу» (62), носившая название «Между стра­ничками». Тексту предшествовал эпиграф из Бентама, сохраненный позже и в самой статье: «Одни мотивы, как бы они ни были достаточны, но могут быть действительны без достаточных средств». Эти знаменательные слова за­ключали в себе ту же мысль, что и в ответе на призыв «польского республиканского центра», ту же мысль, что не раз звучала за последние годы в личных письмах, адресованных Бакунину.

В середине марта 1869 г. рукопись статьи Герцен от­правил Огареву, находившемуся в Женеве, и просил его показать текст Бакунину. Последний нашел статью не­справедливой и выразил желание отвечать на рукопись с тем, чтобы потом опубликовать всю полемику. Герцен поддержал эту мысль: «Его, т. е. Бакунина, мнение о статье интересно; он бы написал, я бы отвечал. Молодые учились бы полемике без подтасовки, а может и еще кое-чему» (63). Но полемика в задуманной форме не состоялась: ей помешал приезд С. Г. Нечаева.

Бакунин так и не прислал Герцену полемического ответа па первую редакцию статьи, Огарев же прислал. Он работал над своими замечаниями в то время, когда сблизился уже с Нечаевым и во многом сошелся с Бакуни­ным. Однако позиция Огарева была вполне самостоятель­ной, он оспаривал ряд положений той и другой стороны. Отсутствие ответа Бакунина на статью Герцена компен­сировалось его прокламациями осени и зимы 1869/70 г. (64)

Суть спора (65), по существу, сводилась к оценке време­ни, сил и средств будущих революционных преобразова­ний. Герцен полагал, что звать к оружию можно «лишь накануне битвы» (66), время же ее еще не наступило. Полное изучение готовности народа, сил и средств борьбы долж­но предшествовать «работе осуществления» (67). Огарев от­стаивал примат революционной практики (68). У Бакунина вопрос о времени революции и готовности к ней народа не вызывал сомнений. Он был уверен в наличии «могучего народного инстинкта», представлявшегося ему в виде все­гдашней готовности к бунту, был уверен и в наличии «ре­волюционной мысли», способной объединить разрозненное движение. Именно поэтому он писал: «У кого есть сердце для действий народных, тот должен думать теперь об одном: как бы соединить все эти местные бунты в один бунт всенародный, способный победить и свалить госу­дарство» (69).

Для Герцена и Бакунина движущей силой революции был народ, но посылки обоих революционеров при опре­делении потенциальных возможностей крестьянства были различны. Бакунин считал, что народ «социалист по поло­жению и инстинкту», Герцен полагал, что народ по ин­стинкту — консерватор. При этом Бакунин не отрицал естественного консерватизма крестьянского быта, что не мешало ему преувеличивать значение социальных ин­стинктов, а стремление народа к земле и воле трактовать как стихийное, веками существовавшее народное созна­ние, направленное на разрушение всех государственных установлении. Полемизируя с Герценом по поводу про­паганды подобных идей, он писал: «Ты говоришь... что, как масса не приготовлена еще к их осуществлению, про­поведовать их теперь непрактично. Я на это не согласен. Мысли эти потому и имеют за себя будущее, что они сти­хийным образом живут и всегда жили в потребностях масс» (70).

В качестве аргумента Бакунин привлекал «разбойный мир». К пониманию им этого термина мы еще вернемся, здесь же отметим еще одну важную линию разногла­сий старых товарищей — отношение народа к государ­ству.

Согласно доктрине Бакунина, народ решительно не приемлет государства, живет своей, не связанной внутрен­не с ним жизнью. На подобные противопоставления Гер­цен возражал: «Государство, церковь, войско отрицаются так же логически, как богословие, метафизика и пр. В известной научной сфере они осуждены, но вне ее акаде­мических стен они владеют всеми нравственными силами. ...Старый порядок вещей крепче признанием, чем матери­альной силой, его поддерживающей» (71).

Бакунин же не мог себе представить, чтобы программа, вытекавшая, по его глубокому убеждению, из народных потребностей, оказалась вдруг им не соответствующей и что «старый порядок вещей» вообще мог быть в какой-то мере близок народу.

Отрицание Бакуниным буржуазной науки Герцен по­нимал как выступление против науки вообще. Именно он стал авторитетным свидетелем для тех, кто впоследствии видел в Бакунине лишь врага науки. Но дело было слож­нее. Бакунин, как отмечалось в предыдущей главе, вы­ступал не против науки, а против того, чтобы она служи­ла лишь господствующим классам, чтобы она была недо­ступна народу.

«Да не подумают, что мы отвергаем или презираем науку, — писал он. — Мы не хуже других знаем, что спо­собность и стремление к науке, т. е. к систематическому уразумению существующего мира, составляет именно те главные свойства, которыми человек отличается от других животных» (72). Экономическая и политическая организация общества всегда давала возможность получать образова­ние только буржуазии, в то время как пролетариат «осуж­ден на вынужденное невежество». Отвергая буржуазную науку и буржуазное богатство, Бакунин требовал их «как общего достояния для всех» (73). В пылу полемики он забывал об определенной самостоятельности науки вооб­ще. Герцен был прав, утверждая, что если наука «в руках правительства и капитала... это не ее вина. Механика равно служит для постройки железных дорог и всяких пушек и мониторов» (74).

Теоретические разногласия старых товарищей порой принимали весьма острую форму, но дружеские отноше­ния их не теряли от этого своей теплоты. Ни о каком «полном разрыве» (75) между ними речи не было. Напротив, письма Герцена конца 1860-х годов свидетельствуют об обратном.