- •Глава I детство и юность
- •Улица в Карасевке, где прежде был дом отца а. И. Куинджи (Фот. С. М. Дудина)
- •Церковь в Карасевке, в которой а.И. Был крещен (Фот. С. М. Дудина)
- •Глава II академия и дебюты на выставках
- •«Осенняя распутица». 1872 г. (Собственность Общества имени а.И Куинджи)
- •«Вид на о. Валааме». 1873 г. (Третьяковская галерея)
- •Архип Куинджи. Лунная ночь на Днепре. 1880. Государственный Русский Музей, Санкт Петербург, Россия.
- •(Собственность Общества имени а. И. Куинджи) Глава III эпоха «передвижничества»
- •«На Валааме». Этюд. 1873 г. (Собственность Общества имени а. И. Куинджи)
- •Архип Куинджи. Дубы.1880–1982. Государственный Русский Музей, Санкт Петербург, Россия.
- •Ладожское озеро. 1873. Государственный Русский Музей, Санкт Петербург, Россия.
- •Глава IV картины куинджи на выставках «товарищества»
- •Портрет госпожи в. Л. К. (Рисунок карандашом из альбома а. И. Куинджи)
- •«Забытая деревня» Первоначальный набросок карандашом (Собственность Общества имени л. И. Куинджи)
- •Архип Куинджи. Облако. Государственный Русский Музей, Санкт Петербург, Россия.
- •«Чумацкий тракт» 1875 г. (Третьяковская галерея)
- •Весна. Эскиз
- •Березовая роща. Белорусский художественный музей, Минск, Беларусь.
- •«Север». 1879 год (Третьяковская галерея)
- •Закат в степи
- •Дерево на фоне вечернего неба. Украина. 1890–1895 гг.
- •Сумерки.1890‑е годы
- •Эффект заката. Эскиз. 1901 г
- •Весна. Эскиз
- •Полдень. Стадо в степи
- •Москва. Вид на Кремль со стороны Москворецкого моста
- •Этюд. Крым
- •А. И. Куинджи. Карикатура Лебедева («Стрекоза». 1879 г., № 11)
- •Глава VI годы «молчания»
- •«Днепр». Эскиз (Собственность Общества имени а. И. Куинджи)
- •Вид на Москворецкий мост, Кремль и храм Василия Блаженного
- •Степь. 1875 г.
- •«Эльбрус» . Эскиз. 1880‑е годы (Собственность Общества имени а. И. Куинджи)
- •Глава VII архип иванович в домашней жизни
- •Дом в с. Петербурге, на Васильевском острове, где жил Архип Иванович до 1886 года
- •Карикатура л. Г. Щербова
- •Глава VIII куинджи‑преподаватель
- •Этюд. Крым (Собственность Общества имени а. И. Куинджи)
- •Глава IX куинджи и академия
- •Глава X последние годы деятельности
- •Этюд. Крым (Собственность Общества имени а. И. Куинджи)
- •Архип Иванович Куинджи. 1907 г. (Рисунок и. И. Бродского)
- •Глава XI смерть куинджи
- •А. И. Куинджи Набросок н е. Репина за 4 дня до смерти а. И. (Собственность Общества имени л. И. Куинджи)
- •Глава XII «посмертные» произведения куинджи
- •«Волга». Неоконченная картина (Собственность Общества имени а. И. Куииджи)
- •«Березовая роща». 1881 г. (Собрание Терещенко. Киев)
- •Два эпизода из жизни архипа ивановича
«Днепр». Эскиз (Собственность Общества имени а. И. Куинджи)
Не было дня, – кроме разве дней путешествий да болезней, – который бы он провел, не взявши в руку кисть или карандаш. И так было до старости, до самых последних дней. Даже в последнюю болезнь, сведшую его в могилу, он первое время постоянно рисовал в постели. А в дни здоровья – уже старик – каждое утро то лежа в постели разрабатывал карандашные эскизы, то в одном белье бежал в мастерскую внести новый, пришедший ему в голову штрих в какую‑нибудь из своих неоконченных картин…
Что же говорить о той поре, когда началось «молчание», о поре 80‑х годов, когда он, – 40‑летний, полный душевных сил и могучего здоровья человек, – весь кипел художественными замыслами!..
Тотчас после «Днепра утром» он принимается за «Закат и степи» (начатый еще раньше «Березовой рощи»), затем пишет «Радугу» и т. д. и т. д., – пишет, но не выпускает из своей мастерской и никого не пускает в свою мастерскую…
Вид на Москворецкий мост, Кремль и храм Василия Блаженного
Чем же объяснить это молчание Куинджи, это пожизненное заточение его новых картин?
Если бы Архип Иванович был хоть в малой мере причастен к «литературе» – в форме отрывочных записей какого‑нибудь дневника или в форме хотя бы самой непритязательной переписки с друзьями – эго, конечно, помогло бы нам в решении загадки. Но он писал только деловые записки в два‑три слова; никакой переписки после него не осталось…
Душенная драма Куинджи – а я уверен, что тут была драма – ни в каких документах не зарегистрирована. Все, что имеется в нашем распоряжении, это, увы! – психология, психологические догадки и гипотезы… Поле это – обширное, и прокладывать путь по нему – предприятие рискованное. Но что поделаешь, если иного, готового пути нет?
Пытаясь разгадать загадку, я обращался к близким покойному людям, обращался к старым товарищам его по «передвижничеству», обращался и к некоторым из учеников его, пользовавшимся его доверием.
Большинство отвечало:
«Вероятнее всего, что после такого небывалого успеха, какой имели «Ночь на Днепре» и «Березовая роща», Архип Иванович уже не желал выступать с вещами, на которые он в этом смысле не надеялся; а ведь надо было дать такое новое, чтобы успех его затмил успех прежний…»
Что же? Значит, ключ к загадке – самолюбие, славолюбие, честолюбие?.. Мы знаем, что эти свойства далеко не были чужды необузданному, стихийному я Архипа Ивановича… Но достаточно ли их для объяснения молчания? Могли ли одни эти побуждения сами по себе побороть могучее влечение каждого художника к общению с человечеством, лежащее, как я говорил, в натуре вещей ?
Мне думается: нет, не могли. Именно слишком стихийна была вся фигура этого художника и слишком подлинный он был художник, чтобы нам удовлетвориться таким объяснением. Мне думается, это могло быть привходящим моментом, а не определяющим…
И даже менее всего вероятным кажется мне такое объяснение – столь упрощенный ключ к сложнейшему психологическому вопросу: мне чувствуется здесь какой‑то глубокий душевный перелом, нечто, пожалуй, аналогичное тому, что так долго не давало «говорить» Иванову, – перелом в мироощущении, в эстетических взглядах…
Основываясь в своих догадках прежде всего на том, что говорят мне картины Куинджи одна за другой, вплоть до последних, я, в виде «рупора», усиливающего звук их «речей», прибегаю к анализу умонастроения нашей интеллигенции в соответствующие годы, главным образом, конечно, в сфере художественных вопросов.
Вглядимся на минуту в эту эпоху перелома – 80‑х годов…
В литературе мы видим в эти годы настроение «сумеречного», переходного момента…
Долго царивший в пашей беллетристике реализм подходит к своей ликвидации. Реализм в литературе (как и в искусстве вообще, как и в философском умонастроении) всегда покоится прежде всего на ясности общественного жизнеощущения. Народничество представляло собою стройную и ясную идеологию. Но стройность и ясность его покупались ценой упрощенного и утопического взгляда на действительность. Утопизм народнических теорий к 80‑м годам выявил себя уже с достаточной определенностью. Само крестьянство оказалось совсем непохожим на то идеализированное представление о нем, какое легло базисом в теории «кающихся дворян» и наследовавших эти теории «разночинцев». Поправка за поправкой вводились одна за другой в некогда могучее и столь увлекательное миросозерцание. Но это были, в сущности, лишь ступени вниз, к его ликвидации…
«Идеалы дедов и отцов над нами бессильны», – с унылым самодовольством провозглашали публицисты «Недели», газеты, вполне отражавшей настроение восьмидесятничества. А новые идеалы, новые отправные точки еще не обозначились… Эпоха правительственной реакции совпала с эпохой интеллигентской растерянности, утраты былой веры, идеологической «бескрылости»… Даже такие упорно‑стойкие идеологи действенного народничества, как Н. К. Михайловский, с болью сердечною делали такие признания:
«О наличности каких‑нибудь общественных задач, которые соединяли бы в себе грандиозность замысла с общепризнанной возможностью немедленного исполнения, нечего в наше время и говорить. Нет такой задачи…»
Мне возразят: «Все это так, но касается все это лишь передовых общественных течений и их представителей… Какое отношение имеют эти обстоятельства к столь аполитическому явлению, как Куинджи и его творчество?»
Вместо ответа я сошлюсь на такого рода факты: почти одновременно с Куинджи замолчал столь далекий от политики, особенно в то время, художник слова, как Толстой: в 1879 году он пишет свою «Исповедь», где отрекается от художественного творчества… Вскоре по его стопам пойдет такой крупный талант, как живописец Ге, и тоже отречется от прежних задач и путей, тоже займется «опростительством «…
Признаки глубокого и всюду проникавшего идейного переворота были налицо во всех областях жизни и творчества.
Но среди мрака реакции и всеобщего уныния уже зарождались и положительные стороны новой идеологии, зарождались элементы будущего.
Можно сказать, что перелом, совершавшийся тогда в мышлении интеллигенции нашей, шел от гражданского морализма к более широким эстетике философским идеям и к универсализму мироощущения. С другой стороны, на место групповой, социальной психологии выдвигалась психология интимно‑личная, на место старых, готовых социальных обобщений шли дробные, разрозненные попытки подойти к истолкованию жизни, отправляясь, как от центра, от человеческого я. Личность, с ее субъективными запросами и требованиями, постепенно все выше поднимала голову, выпрямлялась и росла.
Перемена мироощущения выразилась тотчас и в приемах художественного творчества. Уже у Чехова, лучшего литературного выразителя эпохи перелома, эти приемы значительно меняются, по сравнению с ближайшими его предшественниками. Завершитель эпохи реализма, он, по манере своей, везде – последовательный импрессионист. А в произведениях второй половины его деятельности уже заметны кое‑где элементы символизма… Дальнейшая эволюция литературы пойдет в 90‑х годах именно в этом направлении. Вся новейшая наша поэзия и беллетристика с этих пор окрашивается, год от году все решительнее, в те же «европейские» тона: «плен‑эр» и импрессионизм царят у Горького; они же – плюс элементы стилизации – характеризуют и творчество Леонида Андреева… Конкретная, реалистическая плоть, – элементы быта, – исчезают из нашей беллетристики или обволакиваются флером символизма, выражающего субъективное умонастроение автора, его чаяния и надежды, его идеологические искания…
В музыке завоевывает огромную аудиторию такой субъективист лирик, как Чайковский…
В науке позитивизму приходит на смену «критическая философия»; подымают свою голову энергетизм и витализм; появляется Владимир Соловьев, с его проповедью мистического идеализма…
Необходимо указать еще на одно обстоятельство. В эти же годы перелома, заодно с личностью человеческой, и красота поднимала свою долго – с 50‑х годов – опущенную голову; эстетика входила, как один из неотъемлемых элементов, в строй нашего миросозерцания. На Пушкинском празднике 1880 года, можно сказать, был реабилитирован не только Пушкин, но и сама красота, почти не находившая себе места в социально‑моралистском миросозерцании народничества, отныне же входящая, как неотъемлемый элемент, в строй нарождающейся идеологии…
Надо ли пояснять, что все эти перемены по существу сводились к отказу от «самобытничества» – к капитуляции перед Европой ? Усиленное влияние европейской мысли, европейских точек зрения, вообще европеизация нашей духовной культуры – вот огромный факт, начало которого надо отнести именно к середине 80‑х годов. Никто уже не зовет нас с тех пор произносить свое – никому доселе неведомое – новое слово, а все усиленнее раздаются голоса: «на выучку к Европе!»…
Как отразились эти перемены на нашем пластическом искусстве? Как сказался этот перелом, в частности, на нашей «семидесятнической» национальной школе живописи, на направлении передвижничества, до тех пор главенствовавшем?
Параллелизм с явлениями в литературной области был полный. И здесь прежний дух отлетал, а на смену ему уже проникали в самое сердце направления новые, по существу чуждые ему, отрицавшие его элементы. Некогда столь определенная, резко очерченная физиономия «Товарищества» бледнела и меркла. Иные даже из коренных передвижников пускались в поиски, совершенно уводившие их с прежнего пути…
Прежде всего, почти исчез с передвижных выставок мужик. Его певцы – Максимов, Мясоедов, отчасти Савицкий – принялись за жанры из культурного быта и за пейзажи16…
Напомню, что в те годы начала изменять мужику и наша беллетристика, занявшаяся «средним человеком», обывателем вообще… Успенский констатировал в одном из своих очерков того времени, что кругом стоит обывательский вопль: «Мужик, мужик, мужик!.. Позвольте‑с… Дайте и нам, и нам что‑нибудь!..»
Он констатировал в своем очерке не только эти обывательские протесты против народнического искусства, но и нарождение новых обывательски‑буржуазных требований к художеству17…
0 том же явлении с жуткой грустью говорил и Крамской в своих письмах. Он отмечал успех именно обывательской струи в живописи и новый факт: возрождение академических выставок, не только конкурирующих, но даже одерживающих победу – по численности посетителей – над передвижной выставкой…
Первым отпал от передвижников Константин Маковский, ударившийся именно в обывательски‑салонный стиль… Но и неотпадавшие менялись. Так Виктор Васнецов от жанровых сцен перешел к сказочным сюжетам, а затем к религиозной живописи с элементами стилизации: реализм передвижнический в его лице превратился в подчеркнутую и несколько аффектированную мистику18. Его брат Аполлинарий вносит элементы символизма, а затем и стилизации в пейзаж. Вскоре в среде «Товарищества» обнаруживается поэт‑примитивист, исполненный религиозной романтики, и уже последовательный стилизатор – Нестеров. С 12‑й выставки появляются и привлекают всеобщее внимание полные лиризма, чисто импрессионистские произведения Левитана – этого Чехова русского пейзажа и т. д., и т. д. А наряду с этим Суриков, дававший прежде такие проникновенно‑трагические картины русской старины, переходит к безразличным сюжетам и как‑то выдыхается… Ярошенко перестает писать «интеллигенцию», пускается в путешествия и выставляет все больше пейзажи и т. д., и т. д….
Пресса заметно «изменяла» передвижникам: вместо прежних поголовных похвал и восторгов газетные и журнальные статьи отмечали теперь бессодержательность, повторение старых тем, изобилие пейзажей, портретов и даже «автопортретов»…
Поворот, словом, шел по всему фронту. Народнический реализм так же отжил свой век в живописи, как отжил его и в литературе.
В письме к Суворину 1885 года Крамской сначала отчетливо формулирует принципы, которыми жило передвижничество:
«Художник, – пишет он, – как гражданин и человек, кроме того, что он художник, принадлежа к известному времени, непременно что‑нибудь любит и что‑нибудь ненавидит. Любовь и ненависть не суть логические выводы, а чувства. Ему остается быть искренним, чтобы быть тенденциозным… Искусство греков было тенденциозно, по‑моему, и когда оно было тенденциозно, оно шло в гору; когда же оно перестало руководиться высокими мотивами религии, оно быстро выродилось в забаву, роскошное украшение, а затем не замедлило сделаться манерным и умереть…»
Но, определив таким образом те высокие – религиозные – требования, которые предъявлялись его эпохой к искусству, Крамской делает такое трагическое признание:
«Но вот мое горе – и я должен сказать – горе всего современного искусства: во имя чего должно делать подвиги? Что за идеал, к которому необходимо стремиться?.. И не потому ли хочется найти что‑нибудь ласковое в искусстве, что родной матери нет, нет того Бога, около которого могла бы собраться семья? Нет той песни, при звуках которой забились бы восторгом все сердца слушателей… О да, трудно теперь художнику!..»
Вот в эту‑то «трудную» минуту, – трудную, конечно, не для одних только художников! – и замолчал Куинджи. Закатилось, только перед тем ярко освещавшее всем пути, солнце общепризнанных, руководящих идеалов и принципов, жизненных, философских, эстетических… Настала минута глубоких сумерек, зыбкая, колеблющаяся атмосфера разочарований, сомнений, исканий… К если в Архиве Ивановиче этот момент породил те же сомнения и колебания, то я могу усмотреть в этом лишь доказательство глубочайшей серьезности его натуры, глубоко‑серьезного отношения его к искусству…
Что успех, мнение публики, зрителей очень горячо интересовали его, это – факт бесспорный.
