Два эпизода из жизни архипа ивановича

Могучий, самобытный характер Архипа Ивановича, озаренный ореолом художественной гениальности, оставлял неизгладимые следы в памяти всех, с кем он встречался на жизненном пути.

Среди множества любопытных проявлений его многогранной жизни в мою память особенно глубоко врезались два характерных случая, которые рисуют Куинджи, как художника‑учителя, и Куинджи, как хранителя своего художественного сокровища.

В январе 1898 года мы с товарищем подготавливали свои картины к «Весенней выставке» в Академии художеств.

Встретившись с Архипом Ивановичем в Академии, я попросил его зайти к нам на квартиру посмотреть наши работы.

На следующий день, около полудня, в коридоре, ведущем к нашей комнате, послышались знакомые мерные шаги. Я бросился к двери. Перед нами стоял Архип Иванович в своей черной шинели с бобровым воротником и в меховой шапке.

Раскрасневшееся лицо приветливо улыбалось.

– Ну, вот, здравствуйте! Я сразу нашел вас…

Он сбросил шинель на мою кровать, а шапку положил на стол.

– Я не сниму галош, у меня… ноги… Ну, что вы делаете?

Он подошел к мольберту с картиной Гриши, постоял перед ней, подвинул левый угол картины к свету и отошел шага два назад.

Мы стояли в стороне, затаив дыхание. Я пристально следил за строгим выражением лица Архипа Ивановича…

– Нет, это не попало, а тут слабо, не годится, – сказал он.

У Гриши вытянулось лицо.

– Архип Иванович. робко начал он, – я все стараюсь передать свет… Но солнце на траве все не выходит…

– И не выйдет, нельзя… Это грязь, и все это тяжело, – произнес Архип Иванович, указывая на траву и проводя рукой по горизонту неба. – Дайте красок и смотрите, что надо сделать…

Гриша подал палитру, обтер тряпкой несколько кистей и принялся раскладывать этюды по полу.

– Этюдов не надо… Надо светлый кадмиум и нужна киноварь на палитру…

Гриша выдавил требуемых красок.

С необыкновенным вниманием и методичностью Архип Иванович стал смешивать краски на палитре.

– Нужно чистый тон света взять для травы, – сказал он, трогая кистью траву у ног овец.

Новые мазки краски казались живыми солнечными пятнами, случайно упавшими на картину. Все прежние тона в ней сразу померкли, стали тусклыми и бесцветными…

Архип Иванович продолжал смешивать краски, класть мазок к мазку в картине. Он подобрал тон тени, упавшей от овец, углубил свежими тонами небо и г. д.

– Вы никогда этих этюдов не копируйте, – надо только посмотреть на них и припомнить, как писали натуру, и уже по впечатлению писать…

– Что мне с овцами сделать? – робко спросил Гриша.

– А их вот так, вот гак! – с этими словами Архип Иванович мазнул их почти чистой белой краской по спинам и головам.

Вся картина ожила. Я стоял, пораженный яркостью красок, теплотой и чистотой света!..

Гриша принял палитру из рук Архипа Ивановича и бессвязно бормотал слова благодарности.

– Помните, какие краски я брал и сколько… мало белил. Ну, а ваша работа? – обратился он ко мне.

Я отодвинул мольберт назад и отошел от света.

– Здесь вы напрасно черноту пустили, не надо: дорога лучше светлая… Серых воздушных тонов надо, – с этими словами он взял мою палитру, смешал светлый тон и кой‑где мазнул по дороге на первом плане картины.

Колеи дороги сразу выделились, весь первый план выступил вперед, и тройка с тарантасом ушла на свое место на средний план.

– Воздуха нет между лошадьми: они это слиплись! – продолжал Архип Иванович, – надо прикрыть черноту, будет лучше… больше воздуху, – приговаривал он, энергично затирая черные глухие места в тройке лошадей…

– Нога этой лошади плохо стоит, но это вы сами поправите, а ямщик хорошо… И дали пусть останутся…

Я показал Архипу Ивановичу еще несколько законченных и несколько только что начатых картин. Все его замечания были поразительно верны, и я чувствовал, что его слова открывают мне новые пути, новые способы выражать настроение…

– Архип Иванович, посмотрите мои летние работы, – обратился к нему Гриша, устанавливая на мольберте одну из лунных ночей на море.

Закурив папиросу и пыхтя дымом, Архип Иванович подошел к картине.

– Вы это в первый раз писали лунную ночь на море? – спросил он, строго взглянув в глаза Гриши.

– Нет, я копировал несколько вещей Айвазовского… и писал этюды по впечатлению. А потом эту картину…

– А ночью вы смотрели на натуру? – продолжал допрашивать Архип Иванович.

– Конечно, смотрел и подробно изучал, и даже карандашом записывал, где какие тона, – как‑то обиженно ответил Гриша.

– Зачем же вы тут черноту сделали? – сказал Архип Иванович, указывая на небо у горизонта, как раз над отражением лунного света.

– Я эту темноту заметил в натуре…

– Но вы не должны были этой черноты писать… Этим вы картину испортили, – решительно сказал Архип Иванович.

Следя за разговором, я про себя вспоминал, что когда‑то и я в лунную ночь заметил сгущение тона неба над светлой полосой на море, и мне показалось, что Архип Иванович ошибается.

Гриша, по‑видимому, тоже подумал, что Архип Иванович забыл или просто не обратил внимания на это явление, и с уверенностью в голосе заявил:

– Я потому и сгустил краски неба, что это есть в натуре, и этим я добился эффекта света… Ты, Джон, наверно, тоже помнишь, что эта чернота способствует эффекту света – в натуре? – обратился он ко мне.

Мне сделалось как‑то неловко, но я все‑таки осторожно ответил:

– Да, я припоминаю, что чернота бывает при сильном лунном свете…

– Без этой темноты совсем не было бы блеска света на воде. И вы, Архип Иванович, совсем напрасно думаете, что я не изучал натуру; именно во время изучения я заметил темное пятно с фиолетовым оттенком у горизонта! – с жаром говорил мой товарищ, как бы почувствовав более прочную почву под ногами…

Архип Иванович молча выслушал нас, и по его лицу скользила добродушная улыбка.

– Ну вот, вы оба плохо смотрели на натуру, а вы еще хуже написали эту картину, – спокойно сказал он. – Да, в натуре темное пятно есть, – повторил Архип Иванович, – но вы не должны были его писать: оно должно само собою явиться в вашей картине…

Я был ошеломлен этими словами. Гриша недоверчиво смотрел на Архипа Ивановича исподлобья, по‑видимому, даже предполагая в его словах какую‑нибудь шутку.

– Ну как же оно может само собою явиться? Ведь краски не изменяются? – недоверчиво спросил он.

– Это темное пятно в натуре является вследствие контраста неба с отраженным светом луны, а в картинах сгущение тона является само собой только в тех случаях, когда художник верно взял отношение красок и не замарал чернотой горизонт, как вы это сделали…

Гриша потупился, но, по‑видимому, не вполне верил словам профессора.

– Теперь запомните: когда будете летом наблюдать лунную ночь на море, возьмите кусок черного картона и держите перед собою так, чтобы все лунное отражение на воде было закрыто: посмотрите на горизонт неба и увидите, что темнота исчезнет. Вот так и пишите в этих тонах, а потом напишите отраженный свет, и если отношение будет верно взято, то у вас сама собой появится стушенная темнота, которая даст полную иллюзию света в вашей работе…

Мы оба молчали.

– А если, – продолжал Архип Иванович, – темное пятно само собою не появится, то это значит, что вы неверно взяли отношение, и должны еще раз написать, но вы никогда не должны умышленно сгущать краски в этом месте. Вот запомните это, что я говорю, и проверьте мои слова по натуре…

Гриша показал еще две лунные ночи, но в обеих его картинах была та же чернота, и Архип Иванович с досадой повторял:

– Жаль, жаль… А может быть, это были бы хорошие картины…

Осмотрев все наши работы, Архип Иванович подошел к столу и поднял тарелку, накрывавшую горячие сосиски.

– Что же вы не завтракаете? Ведь тут все простыло… Садитесь…

Мы все уселись за стол.

Я налил холодный чай в стаканы и с извинением предложил Архипу Ивановичу.

– Ничего, ничего, я выпью… А вы не стесняйтесь и закусывайте…

Он подал нам пример, взял сосиску пальцами и принялся есть ее, закусывая булкой.

За едой он нам рассказал, как он много лет назад наткнулся на этот лунный эффект и как, исключительно благодаря случаю, убедился, что никогда не следует писать результат эффекта, а надо добиваться, чтобы результат этот появился в картине сам собой – от верного отношения света и тени…

Рассказав нам о том, что делается в Совете Академии, Архип Иванович повел речь на свою излюбленную тему о том, что мы, художники, должны всегда держаться друг друга, что можем спорить и расходиться только в вопросах искусства, но никогда не должны оставлять друг друга в жизненной борьбе…

Архип Иванович ушел от нас, оставив самое теплое, радостное чувство.

Ровно через полгода я жил в Анапе на Черном море и проверил на опыте урок Архипа Ивановича: в лучших моих этюдах эффекта лунного света темнота на горизонте появилась сама собою, и я убедился, что Архип Иванович был прав.

Безграничная любовь Архипа Ивановича к искусству сквозила у него в энергичной поддержке идеи авторского права художников и в ревностной охране всех своих произведений.

В художественном мире было известно, что все картины А.И. находятся на счету и что нигде нет в продаже ни одного его мазка. Он с необыкновенной горячностью и решительностью преследовал всех аферистов, пытавшихся иногда сбывать поддельные картины.

Мне случилось быть свидетелем одного такого решительного действия Архипа Ивановича.

Проходя как‑то зимой 1904 года мимо громадных окон одного из магазинов аукционной камеры, я машинально остановился и заглянул в окно.

Среди выставленной мебели, зеркал, бронзы, различных «антиков» и прочего я заметил у самого стекла маленькую картину размером не больше открытого письма, в старой глубокой золотой рамке. Картина изображала красно‑огненный закат солнца на море. Небо было грязное, а вода темно‑синяя. В правом углу ее отчетливо выделялась подпись красной краской: «А. Куинджи»; на раме был наклеен белый ярлычок с цифрою «700 руб.».

Я зашел в магазин и попросил полного добродушного приказчика показать мне эту картину Куинджи.

Он достал ее с окна и, подавая мне, заявил, что это – очень ценный оригинал работы знаменитого художника.

Я сказал приказчику, что знаю господина, который, может быть, купит эту картину, но что необходимо представить какое‑нибудь удостоверение, что это – действительно настоящее произведение профессора Куинджи.

– Об этом не беспокойтесь, приведите вашего покупателя, и я ручаюсь, что достану записку от самого профессора Куинджи, в которой он засвидетельствует, что эта картина – его работы… Я его прекрасно знаю, он сам не раз бывал в нашем магазине…

Я поблагодарил и ушел.

В ближайший понедельник я встретился с Архипом Ивановичем на собрании художников и сообщил ему о найденной мною картине.

– Что это?.. Чепуха какая‑то?.. Я никогда не бывал в аукционных магазинах, и ни одной моей картины нет в продаже… – возмутился Архип Иванович.

Мы решили на следующий день отправиться в магазин.

– Вы меня приведете, как покупателя, – закончил он.

Около 11 часов утра я зашел к Архипу Ивановичу; он уже ожидал меня, и мы сейчас же помчались на извозчике к магазину.

Приказчик с улыбкой поздоровался со мной и вопросительно посмотрел на Архипа Ивановича.

– Я привел вам покупателя на картину профессора Куинджи… покажите ее, – уверенно произнес я приготовленную фразу.

Приказчик поспешил достать картину, бережно обтер ее мягкой щеточкой и подал Архипу Ивановичу.

– Прошу вас не сомневаться в том, что это – подлинная работа профессора Куинджи; я в любое время могу достать от него удостоверение…

Архип Иванович не выдержал роли…

– Это черт знает, что такое! Я сам Куинджи, и это совсем не моя работа!.. А вы мне чепуху говорите! Это – грубая подделка, мошенничество… что это такое?!..

Приказчик совсем растерялся, побагровел и, вытаращив глаза, переводил их то на меня, то на расходившегося Архипа Ивановича. Он бессвязно бормотал слова извинения, намекал на какое‑то недоразумение.

– Уничтожьте сейчас эту мерзость и не смейте дурачить покупателей, – категорически потребовал Архип Иванович.

Не говоря ни слова, приказчик тут же вынул картину из рамы и, разломив дощечку, на которой она была написана, на несколько частей, бросил их под прилавок.

Удовлетворенный Архип Иванович вместе со мной ушел из магазина…

И. Владимиров

1 И. А. Дженееву и С. М. Дудину.

2 Отец и дед Архипа Ивановича носили фамилию Емсиджи. Род их – греческого происхождения. Но, живя в Крыму, они усвоили татарский язык. Брат Архипа Ивановича, Спиридон Иванович, всю жизнь говорил на этом языке, а на русском объяснялся неохотно и с трудом. Фамилия Куинджи появляется впервые лишь в переписи, происходившей в 1857 г. (Куинджи по‑татарски значит золотых дел мастер – такова была профессия деда А.И). В метрике А.И. обозначен сыном сапожника по фамилии Емсиджи; старшим и средний брат, Спиридон и Елевферий Ивановичи, занесены в метрику без обозначения фамилии. Помимо этих двух братьев, у Архипа Ивановича была еще сестра, старшая из детей Ивана Христофоровича, но имени Екатерина.

3 Эта ранняя дружба не была забыта им впоследствии: в своем завещании Архип Иванович отказал Анастасии Дико 500 рублей.

4 Академия присудила Куинджи звание классного художника 3‑й степени.

5 Только что названные картины явились результатом поездки на Валаам и упорной работы, к которой, по объяснению Е. Е. Волкова, побудила Куинджи его неудача на конкурсной выставке в «Обществе поощрения художеств». Отправившись на Валаам, ом пишет этюд за этюдом, обращая особенное внимание на рисунок. Явившиеся в результате картины, как только что описанное «Ладожское озеро», действительно отмечены более строгим рисунком, чем их ближайшие предшественники. В рисунке камней первого плана, – и в «Ладожском озере», и особенно в «Виде на о. Валааме», – заметно некоторое влияние Калама…

6 Незачем, думается, пояснять, что аналогия с парижским «Барбизоном», родиной французского плен‑эра и импрессионизма, здесь – только географическая: в смысле пристоличной деревни, где художники изучали природу. Среди перечисляемых посетителей Дубков новатором в духе барбизонцев можно назвать одного Куинджи…

7 См. «И. Н. Крамской, сто жизнь, переписка и художественно‑критические статьи», издание Суворина, 1888 год. Я и в дальнейшем изложении неоднократно буду прибегать к этой книге, высоко интересной не только как «человеческий документ», как драма жизни очень одаренного и глубоко мыслящего художника, но являющейся к тому же и прекрасным источником для интимного ознакомления с эпохой «передвижничества», а пожалуй, и наших 70‑х годов вообще.

8 Перед венчанием он совершает ту поездку в Париж, о которой я уже упоминал, знакомится там с искусством Запада… И. Е. Репин вспоминает любопытную мелочь из этого посещения Куинджи Парижа, рисующую его любовь к точности во веем, не только в приемах смешения красок и подбора тонов. Здесь Архип Иванович занимался иным «подбором»: заказывая себе фрак и цилиндр для предстоявшего венчания, он с удивительной строгостью, вызывавшей улыбку на лице как у Репина, сопровождавшего его к портному в качестве «толмача», так и у француза‑портного, определял точные размеры полей и тульи цилиндра, обшлагов и фалд фрака и т. д.

9 Пейзажист М. К. Клодт, рисовальщик и «реалист», был принципиальным противником приемов Куинджи. Впоследствии именно личное столкновение с ним на почве художественного спора послужило толчком к выходу Архипа Ивановича из «Товарищества».

10 В Третьяковской же галерее находятся: «Забытая деревня», «Вид на о. Валааме» и «Чумацкий тракт», приобретенные с предшествующих выставок, а затем – «Закат солнца в лесу», «После дождя», «Степь», «Север», «Березовая роща», бывшие на выставках 1878 и 1879 годов, и «Днепр в туманное утро», с «отдельной» выставки Куинджи 1882 года.

11 В письмо к Суворину 1885 года упоминается, например, такой курьезный факт. Суворин написал статью о Репине. Затем, после беседы с Крамским, написал вторую статью с поправками и дополнениями. Куинджи тотчас сообразил, в чем было дело, и заявил Крамскому, что вторая статья написана после разговора «с кем‑то, который оказался с Сувориным несогласным…» – «Прозорливая шельма!» – замечает но этому поводу Крамской…

12 Сообщении Д. В. Позена относятся лишь к периоду 1882–1895 гг., так как в более ранние голы он с Куинджи по встречался. Они почти дословно совпадают с характеристикой, даваемой художником С. М. Дудиным, который, вспоминая об А.И. и его выступлениях в кружке «куинджистов» в конце 90‑х годов, говорит: «Слушали сто охотно, хотя понимать его несколько спутанные речи было трудновато… В его речах поражало всегда одно: о чем бы он ни говорил, он умел находить новую сторону дела или вопроса, причем всегда выходило как‑то так, что эта сторона и есть та, г которой именно и надо разбирать вопрос… Ношения, предлагавшиеся им, всегда отличались простотой и практичностью… Взгляды его на искусство, на авторов часто удивляли своей оригинальностью и меткостью: о них всегда сказывалось, с одной стороны, как бы незнакомство с тем, что думали и говорили об этом другие, с другой – все то же умение глядеть на вещи не с той стороны, с которой стало обычным смотреть., Другой характерной чертой его участия в спорах было то, что он не отвлекался в сторону – не от предмета спора, нет: в этом отношении А.И. был много и много раз грешен, – а от тех излюбленных задач, которые сто занимали…»

13 Н. П. Вагнер – профессор зоологии (выступал в беллетристике под псевдонимом «Кот Мурлыка») – в 80‑х годах вел художественно‑критический отдел в «Новом времени».

14 Оригинал письма находится у В. Л. Куинджи.

15 Картина была написана по заказу Демидова Сан‑Донато за 7 тысяч рублей; но затем дело с Демидовым расстроилось, и за ту же сумму приобрел ее г. Терещенко для своей галереи в Киеве. Это дало повод одному из рецензентов воскликнуть: «Наконец и на улице наших художников настал праздник!..» Цена, действительно, была по тем временам небывалая, особенно за пейзаж… До чего скромно в те годы оплачивалась работа наших художников вообще – об этом могут дать понятие цифры, упоминаемые Крамским, по поводу приобретения Третьяковым картин для его галереи. Так, за картину «Созерцатель» Крамской назначал 400 руб. и спрашивал Третьякова: «Не дорого ли?..» За чудесный портрет Шишкина во весь рост – 800 руб. и т. д. А Крамской в те годы был уже художник с именем, и портреты его были «в цене»…

16 Подошедший к ним на смену Богданов‑Бельский изображал деревню, но сделал своей главной специальностью типы школьников, отнюдь не покушаясь на былые широкие народнические обобщения и тенденции…

17 В очень тонко нарисованной сатирической сценке Успенским изображен бывший либерал‑народник, теперь превратившийся в самодовольного обывателя. Он с каким‑то задором украшает свою гостиную такими картинами: «Римлянка, входящая в бассейн», «Римлянка, выходящая из бассейна» и т. д.

18 Очень характерно для Куинджи, что он до конца оставался поклонником Васнецова жанриста, предпочитая его бытовые сцены дальнейшим его произведениям…

19 Реакционером в искусстве Куинджи не был никогда: не только в более ранние годы – о них нечего и говорить! – но и в старости. Отрицая иные проявления нового искусства, он, в общем, не мог отворачиваться и не отворачивался от него, в отличие от многих своих сверстников и даже младших возрастом товарищей. Приведу такой факт. В 1901 году выставка «Мира Искусства» – какими‑то судьбами! – поместилась в залах Академии художеств. На заседании Академического Совета кое‑кто из «правых» с пеной у рта обрушился на выставку новаторов. Архип Иванович, как гласит протокол заседания, высказался в защиту общества «Мир Искусства», среди членов коего находятся художники, которых А.И. признает «надеждой русского искусства»…

20 Архип Иванович страстно любил музыку, особенно итальянцев и Бетховена. Чайковский казался ему слишком modernc, где – слишком шумным, а где – чрезмерно чувствительным. Но Мусоргского он признавал за «Хованщину». Из «передвижников» преданностью музыке отличались П. А. Брюллов, игравший на виолончели, Позен, игравший «на всех» инструментах, но преимущественно на скрипке, и Мясоедов – пианист, – из них составлялось трио. Сам Архип Иванович с детства играл на скрипке, по больше в одиночестве (подобно бекиновскому «анахорету») или дома под аккомпанемент Веры Леонтьевны. «Публично» он выступал только у Крамского, когда не было чужих – гостей…

21 Куинджи любил эту свою картину: он выкупил ее у се владельца, причем – стоит отмстить этот курьёз – здесь имело место явление, называемое, на языке экономистов, «конъюнктуральной рентой»: приобретена была картина в годы, когда у Куинджи еще не было имени, – как я упоминал, всего за 100 рублей; но десять лет спустя (уже после «Ночи на Днепре») цена картины возросла в три раза, и она обошлась самому автору в 300 рублей…

22 Погибший такой трагической смертью, Константин Яковлевич близко сошелся с Архипом Ивановичем в последние годы его жизни (особенно по делу организации «Общества имени А. И. Куинджи») и подготовил для настоящего издания свои воспоминания об Архиве Ивановиче. Они были набросаны раньше, а за два дня перед самоубийством К.Я. переписал часть своих заметок. Вдова покойного, О. А. Крыжицкая, предоставила рукопись и распоряжение «Общества имени А. И. Куинджи».

23 В эти же годы, заметив непрочность своих красок, Архип Иванович проделал ряд систематических опытов над красками различных фирм. Он исследовал изменение различных их комбинаций при действии солнечного света и в тени. В результате этих опытов у него явилась полная уверенность, что дальнейшие его картины избегнут участи первых его произведений, которые, как я упоминал, страшно пострадали от времени.

24 Покупал А. И. землю не для одного себя, а для целой группы товарищей‑передвижников. По его идее, в центре участка надо было устроить дом для собраний, с библиотекой и т. д. Но остальные «пайщики» охладели по разным причинам к общей затес, и земля осталась за А.И.

25 Упорным оставался убежденный демократ Н. А. Ярошенко. (Левая, радикальная часть Товарищества называла его «совестью передвижников»), Он был очень огорчен, узнав о колебаниях Крамского, и негодовал на Куинджи и Репина. Из‑за Ярошенко Архипу Ивановичу пришлось пережить тяжелую минуту: в 1895 году на собрании «товарищей» у Брюллова при появлении Куинджи Ярошенко поставил на баллотировку вопрос о возможности «посторонним» присутствовать на таких собраниях. Большинством двух голосов вопрос был решен отрицательно… С этих пор Архип Иванович уже не появлялся в среде передвижников…

26 Из них гг. Бровар и Кандауров к тому времени окончили Академию и пришли к Куинджи уже со званием художника… Г. Латри, внука И. К. Айвазовского, ввел в мастерскую Куинджи самолично престарелый маринист: как передавали мне бывшие ученики А.И., эта сцена произвела сильное впечатление на молодежь…

27 «Реалистов» по натуре, например, Столицу, Борисова, как передавали мне его ученики, он не вгонял в романтику и субъективизм, предоставляя их самим себе и природе; наоборот, людей с наклонностями к романтике и лирике, как Рерих, Рылов, Вроблсвский, Рущиц, он поощрял в стремлении «претворять» действительность…

28 Каждый мольберт был отгорожен от соседнего рамами с этюдами и рисунками художников предшествующих поколений, как, например, Васильева и др.

29 Если можно было заметить особенно теплое отношение Архипа Ивановича к кому‑либо из старых мастеров живописи, так это было к Ахенбаху… Из новейших художников он выражал симпатию к Ссгантини: «Тут есть внутреннее», – повторял он по поводу его картин свою излюбленную формулу. Однако манеру Сегантини он считал вычурной и ложной: «Нужно удивляться его таланту, что, несмотря на такую манеру, он мог так много дать…» – говорил о нем Архип Иванович.

30 Если только можно заводить речь о политических убеждениях таких аполитических фигур, таких влюбленных в свое дело «специалистов», как, например, С. П. Боткин или Д. И. Менделеев, или – в данном случае – Куинджи, то надо сказать, что Архип Иванович держался взглядов весьма «правых»: это был убежденный монархист, но, в противоположность большинству реакционеров – с неизменным демократизмом настроения и стихийной, чисто «анархической» ненавистью к формализму, канцелярщине, казенщине.

31 Война с Японией.

32 Это выступление вызвано было появлением на «Весенней выставке» 1906 года нескольких картин на гражданские темы, снятых с выставки цензурой. По всей справедливости надо признать, что художественные достоинства этих картин вполне оправдывали ту оценку их, которую дал Куинджи.

33 В годы его юности заработки начинающих художников были, конечно, еще скуднее и случайнее, чем в наши дни. Подобно Крамскому, он, как мы знаем, долго существовал ремеслом ретушера; другие, как Максимов, писали даже вывески… Архип Иванович рассказывал, что заработок в 400 руб., доставшийся ему однажды за этюд, возбудил такое отношение товарищей, что он ножом изрезал эту запроданную вещь…

34 Одно из наиболее шумных и многолюдных чествований произошло в 1908 г., 6 ноября: оно было приурочено к открытию ученической библиотеки при академической «кассе учащихся»… Инициатором этой кассы в старые годы явился Куинджи (задача ее сводится к покупке картин учеников: последние получают на кассы половину суммы, в которую картина оценена членами кассы; затем картина выставляется для продажи «на постоянной выставке» в здании Академии же, известный % с вырученной суммы поступает в пользу кассы). Когда дела кассы тли плохо, профессор Куинджи неоднократно выдавал ей субсидию В результате образовался небольшой капитал, который ученики и решили употребить на создание библиотеки Последней было присвоено наименование «Ученической библиотеки имени А И Куииджи». Торжество открытия свелось к сплошным овациям по адресу А.И. в которых принимали участие все собравшиеся: ученики, профессора, гости А. И подарил библиотеке свой портрет, писанный Крамским в начале 70‑х годов…

35 В дневнике г. Гурвича записаны некоторые беседы, где Архип Иванович касался религии: он не был атеистом, но церковной религиозности был чужд… Правда, из каких‑то ему одному ведомых побуждений он вносил регулярно некоторую сумму на церковь своего прихода; но когда священник этого прихода явился причащать его, он отклонил это предложение, и все свелось к непродолжительной беседе как бы с обыкновенным посетителем, пришедшим навестить больного… Сам Архип Иванович называл себя «религиозным» человеком, говорил о разлитом во всем мире первоисточнике всего сущего, и, кажется, вернее всего можно определить его настроение словами: пантеистический деизм…

36 «La Russie d la fin du XIX sifeclc», Art. – par Alexandre Benoist.

37 «Ежемесячные сочинения» Ясинского, 1901 год.

38 Я вижу здесь такую же символическую стилизацию, какая виделась мне в иных миниатюрных картинах‑рисунках покойного Чурлениса или в тех «космогонических» рисунках Юона, которые так выиграли воспроизведенные в маленьком виде в «Аполлоне»…