Научная картина мира и стратегии теоретического исследования. Системность функций научной картины мира

Обратимся теперь к анализу роли дисциплинарных онтоло­гии (специальных научных картин мира) в теоретическом по­иске. Их функционирование в качестве фундаментальных иссле­довательских программ легко обнаружить, если учесть особенно­сти построения теорий в развитой науке. Такие теории создаются не путем индуктивного обобщения опыта, а за счет первоначаль­ного движения в поле ранее созданных идеализированных теоре­тических объектов, которые используются в качестве средств кон­струирования гипотетических моделей ноной области взаимодей­ствий. Обоснование таких моделей опытом превращает их в ядро будущей теории.

Но тогда возникает вопрос: что ориентирует исследователя в постановке проблем и в выборе средств построения гипотез? От­вет на эти вопросы как раз и приводит к обнаружению эвристи­ческих функций научной картины мира в теоретическом поиске.

80

Сравним, например, две конкурирующие стратегии постро­ения классической электродинамики, с одной стороны, про­грамму Ампера-Вебера, а с другой - Максвелла.

Нетрудно обнаружить, что они основывались на разных представлениях о физической реальности. Ампер и Вебер ориен­тировались на физическую картину мира, развивающуюся в русле ньютоновской традиции. Они рассматривали физические процессы как мгновенную передачу по прямой сил, действующих между массами и заряженными телами (принцип дальнодействия).

Напротив, Максвелл исходил из представлений о силовых полях, заполняющих пространство, и рассматривал взаимодей­ствие тел и зарядов как передачу сил с конечной скоростью от точки к точке (принцип близкодействия). Различные картины физической реальности обусловили различие в постановке теоре­тических задач и выборе средств их решения.

Для Ампера и Вебера главная задача построения теории электричества и магнетизма определялась как нахождение фор­мулы, выражающей закон силы, передающейся по прямой между зарядами и источниками магнетизма. Теоретические средства для решения этой задачи (исходные физические аналогии и математические структуры) заимствовались ими из механики материальных точек.

Именно на этих путях Ампер получил свою формулу, опи­сывающую взаимодействие элементарных токов, которую затем обобщил Вебер. И хотя сам Ампер полагал, что он вывел ее из опыта, знакомство с его текстами показывает, что путь к закону взаимодействия токов проходил через выдвижение теоретической гипотезы. Она (сочла результатом переноса из механики принципа математического описания сил, действующих между точечными массами, и замещение этих масс дифференциально малыми элементами тока.

Иная стратегия была характерна для исследований Мак­свелла. Главную задачу он вид л в описании закономерностей распространения электрических и магнитных сил от точки к точке в пространстве между магнитами и зарядами. Естественно, что такая постановка задачи могла возникнуть только в рамках представлений о полях сил и близкодействии (в парадигме же дальнодействия она просто не имела смысла).

Принятия Максвеллом картина физической реальности не только обеспечила постановку новых теоретических задач, но и

81

очертила область средств, которые могли быть применены при их решении. Это были идеализации и математические структуры, развитые в механике сплошных сред. Именно их использование привело к выдвижению серии продуктивных гипотез, обеспе­чивших успех построения теории электромагнитного поля.

Функционируя в качестве исследовательской программы, на­учная картина мира сама развивается в этом процессе. Целенаправляя формирование теорий, она всегда испытывает их актив­ное обратное воздействие. Дело в том, что гипотетическое ядро теории всегда проходит через процедуры эмпирического обосно­вания, и око, как правило, уточняется и модифицируется под влиянием опытных фактов. Превратившись благодаря этому в теоретическую схему исследуемой предметной области, оно за­тем вновь сопоставляется с картиной мира. Таким путем теория объективируется, но при этом в картину мира может быть вклю­чено новое содержание, уточняющее и конкретизирующее ее.

Так, после построения Максвеллом теории электромагнит­ного ноля, которая не только успешно ассимилировала резуль­таты соперничающей с ней программы, но предсказала новые явления, в физическую картину мира вошли представления об электромагнитных волнах и о природе света как особом тине электромагнитного излучения. В свою очередь, эти открытия обеспечили доминирование в физике последней трети XIX в. фарадеевско-максвелловских представлений о физической реально­сти.

Все последующее развитие физики до начала XX в. осущес­твлялось на основе этой онтологии. Она, например, стимулиро­вала развитие электродинамики движущихся тел и теории элек­тронов, развиваясь и уточняясь под влиянием новых теоретичес­ких результатов.

Но эволюционное развитие картины мира под влиянием ге­нерированных теорий и эмпирических фактов возможно лишь в определенных границах - до тех пор, пока наука изучает объекты и процессы, общие структурные характеристики кото­рых выражены в представлениях и принципах картины мира.

Наука рано или поздно выходит за эти пределы, втягивая в орбиту исследования принципиально новые объекты, характери­стики которых уже не схватывает доминирующая дисциплинар­ная онтология.

В этом случае происходит радикальная перестройка научной картины мира, и соответственно, появление новых стратегий на­учного поиска. На смену старой картине мира приходит новая, и

82

эта смена предстает как один из важнейших аспектов научных революций.

Чаще всего преддверьем научной революции является обна­ружение противоречий в системе знания, когда новая теория, описывающая факты и генерированная прежней картиной реаль­ности, неожиданно начинает рассогласовываться с ней.

Довольно типичным образцом такой ситуации было возник­новение парадоксов электродинамики движущихся тел, которые явились одной из важных предпосылок революции в физике, приведшей к новым представлениям о пространстве и времени и формированию теории относительности.

Развитие Лоренцем электродинамики Максвелла и постро­ение теории электронов позволяло решать класс задач, в которых рассматривалось взаимодействие движущихся зарядов и тел с электромагнитным полем. В процессе решения требовалось за­писывать уравнения Максвелла в различных системах отсчета и тогда обнаружилось, что уравнения перестают быть ковариантными, если пользоваться преобразованиями Галилея. Выход был найден путем введения новых преобразований. Их предложил вначале Фогт, а затем Лоренц, под именем которого они вошли в историю науки.

Но когда в теорию были введены новые преобразования, си­стема отсчета неявно была наделена новыми признаками: из пре­образований Лоренца следовало, что отдельно пространственной и отдельно временной интервалы не сохраняются при переходе от одной системы отсчета к другой. При отображении на картину мира эти признаки системы отсчета объективировались, что по­рождало противоречащие друг другу определения пространства и времени относительность пространственных и временных интервалов была несовместима с принципом абсолютности про­странства и времени.

Парадоксы являются сигналом того, что наука втянула в сферу своего исследования новый тип процессов, существенные характеристики которых не были отражены в картине мира. Представления об абсолютном пространстве и времени, сложив­шиеся в механике, позволяли непротиворечивым способом опи­сывать процессы, протекающие с малыми скоростями по сравне­нию со скоростью света. В электродинамике же исследователь имел дело с принципиально иными процессами, которые харак­теризуются околосветовыми или световыми скоростями. И здесь применение старых представлений приводило к противоречиям в самом фундаменте физического знания.

83

Таким образом, специальная теоретическая задача перера­стала в проблему: система знания не могла оставаться противо­речивой (непротиворечивость теории является нормой ее органи­зации), но для того, чтобы устранить парадоксы, требовалось из­менить физическую картину мира, которая воспринималась ис­следователем как адекватное воспроизведение действительности. Между старой и новой картиной мира всегда лежит фундамен­тальная научная проблема, решение которой уже не может быть найдено только в рамках накопленного теоретического и эмпирического знания соответствующей науки.

Рассогласование прежней картины мира с новыми теориями и фактами выступает условием постановки проблемы. Но сто­ронники традиционной дисциплинарной онтологии всегда стре­мятся элиминировать эту проблему и сохранить статус прежней картины мира как фундаментальной исследовательской про­граммы.

Показательно, например, что Лоренц, обнаружив противоре­чия между выводами своей теории и постулатами электродина­мической картины мира, приложил немало усилий, чтобы устра­нить их за счет модификации теории, не разрушая прежней си­стемы представлений о физическом мире. Он истолковал изме­нение пространственных и временных интервалов при переходе от одной системы отсчета к другой как фиктивное, "местное" про­странство и время. Истинным же он полагал абсолютное про­странство и время электродинамической картины мира.

Чтобы устранить рассогласование между картиной мира и выводами из предложенных им преобразований пространствен­ных и временных координат, Лоренц ввел ad hoc гипотезы об из­менении конфигурации электронов при их движении в мировом эфире. Изменение пространственных и временных интервалов он интерпретировал как результат изменения длин линеек и хода часов в процессе движения вследствие взаимодействия с эфиром образующих их частиц. С этих же позиций Лоренц объяснял ре­зультаты опыта Майкельсона.

Однако такого рода ad hoc гипотезы не устраняли противо­речий в системе знания, а лишь переводили их в более глубокий слой оснований науки. Возникало рассогласование между введе­нием все новых ad hoc гипотез и идеалом теории.

А. Эйнштейн характеризовал этот идеал как требование эм­пирического оправдания и внутреннего совершенства теории. Последнее он понимал как стремление к описанию и объяснению возрастающего многообразия явлений посредством минималь­ного набора исходных теоретических постулатов. Включение же в

84

состав теории все новых ad hoc гипотез в пределе может привести к ситуации, когда для каждого нового факта будет вводиться но­вый принцип, что эквивалентно разрушению самой идеи теоре­тического объяснения.

Фиксируя рассогласование между идеалом теории и попыт­ками Лоренца за счет ad hoc гипотез сохранить электродинами­ческую картину мира, Эйнштейн возвращается к осмыслению противоречия между ее постулатами и следствиями из преоб­разований Лоренца, он формулирует проблему в следующем виде: что соответствует реальным характеристикам физического пространства и времени - преобразования Лоренца или традици­онные для физики представления об абсолютном пространстве и времени?

Уже сама постановка этой проблемы означала, что бесспор­ные для Лоренца онтологические постулаты, Эйнштейном были поставлены под сомнение. Но такого рода критическое отноше­ние к прежней картине физической реальности означало особую позицию исследователя. Оно предполагало философско-методологическую рефлексию над фундаментальными физическими абстракциями, которые традиционно имели онтологический ста­тус.

Пересмотр картины мира всегда начинается с ее критичес­кого анализа. Если ранее она воспринималась как выражение са­мого существа исследуемой реальности, то теперь осознается ее относительный, преходящий характер. Такое осознание предпо­лагает постановку вопросов об отношении картины мира к иссле­дуемой реальности, что, в свою очередь, означает выход исследо­вателя из сферы специально научных проблем в сферу философ­ской проблематики. Непосредственным предметом его анализа становятся уже не физические объекты (электроны, электромаг­нитные поля и т.п.), а знание о них. И с этой позиции он рас­сматривает прежнюю картину реальности, оценивая ее как си­стему фундаментальных физических понятий и представлений, которые "никогда не бывают окончательными. "Мы всегда должны быть готовы, - писал Эйнштейн, - изменить эти пред­ставления, т.е. изменить аксиоматическую базу физики, чтобы обосновать факты восприятия наиболее совершенным обра­зом.

Но кроме этой критической функции философия выполняет также конструктивную функцию, помогая выработать новые

85

фундаментальные принципы и представления об исследуемой реальности. В решении А. Эйнштейном проблемы пространствен­но-временных характеристик физического мира особую роль сыграли идеи относительности и принцип наблюдаемости.

Идеи относительности развивались в этот исторический пе­риод в различных сферах культуры. Это была эпоха" становления неклассической рациональности, когда рядом с классической па­радигмой суверенного разума, как бы со стороны познающего мир, возникает альтернативный подход к пониманию позна­ющего субъекта. В новой парадигме он рассматривается в каче­стве погруженного в мир, действующего внутри него и постига­ющего объекты в зависимости от того, каким образом истори­чески определенные состояния человеческого жизненного мира обеспечивают включение объектов в познавательную деятель­ность людей.

Осмысление этой укорененности сознания в структурах че­ловеческого бытия и его обусловленности этими структурами нашло выражение во многих философских идеях второй поло­вины XIX начала XX вв. (Маркс, Кассирер, Риккерт, Виндельбанд, Вебер, Ницше, Фрейд и др.).

В философии науки эти идеи проявились прежде всего в ин­тенсивном обсуждении проблематики научных онтологии. Тра­диционному отождествлению фундаментальных абстракций на­уки и реальности противостояла критика такого отождествления, опирающаяся на опыт исторического анализа науки. Э.Мах, П. Дюгем, А.Пуанкаре достаточно четко зафиксировали истори­ческую относительность применявшихся в науке фундаменталь­ных принципов и представлений о реальности и наличие в си­стеме таких представлений гипостазированных объектов - аб­стракций типа флогистона и теплорода, которым неправомерно придавался статус реально существующих субстанций."Проблема существования не случайно возникла в этот период в качестве фундаментальной в методологии науки.

В науке XIX столетия произошла своеобразная цепная реак­ция революционных преобразований, кардинально изменивших научные взгляды на мир, Из картины мира были элиминиро­ваны представления о невесомых субстанциях - теплороде, элек­трическом и магнитном флюидах как носителей соответству­ющих сил (из обширного семейства невесомых к началу XX сто­летия сохранился лишь мировой эфир).

В биологии утверждается концепция эволюции организмов. Устанавливаются связи между биологией и химией, химией и

86

физикой. В физике длительное соперничество исследовательских программ Ампера-Вебера, с одной стороны, и Фарадея-Максвелла - с другой, продемонстрировало, что возможны различные формулировки законов, описывающих одну и ту же реальность. Победа максвелловской программы не означала, что за­коны, сформулированные на основе альтернативной системы он­тологических постулатов (законы Кулона, Ампера, Био-Савара и др.), были неадекватны исследуемым закономерностям природы.

Таким образом, само развитие естествознания поставило проблему выбора и обоснования онтологических постулатов, по­средством которых формулируется научная картина мира и на базе которых развертывается теоретическое исследование. Мно­гие фундаментальные абстракции, ранее воспринимавшиеся как абсолютно соответствующие объективному миру, утрачивали он­тологический статус. Характерно, что отказ от субстанциализации различных типов сил в физике породил довольно радикальную программу перестройки физической картины мира. Многие, и довольно авторитетные, физики в конце XIX столетия выра­жали сомнение в правомерности онтологизации идеального объ­екта "сила", который традиционно включался в качестве важней­шего компонента в физическую картину мира. Кирхгоф предло­жил исключить силу из числа фундаментальных понятий фи­зики, сохранив ее только в качестве производного и вспомогательного теоретического конструкта. Эту программу затем пы­тался реализовать Герц, предложив формулировку механики, в которой сила исключалась из физической картины мира, а со­хранилась лишь как теоретическая идеализация, редуцируемая к пространственной конфигурации точечных масс.

Обсуждение проблемы онтологизации фундаментальных на­учных абстракций, выбора и обоснования постулатов теории была стимулирована не только революциями в естествознании XIX в., но и развитием математики этого исторического периода. Открытие неэвклидовых геометрий и последующее применение в математике аксиоматического метода не только в содержатель­ном, но и в формальном и формализованном варианте обнару­жило недостаточность критериев наглядности для выбора аксиом теории и остро поставило вопрос о методах обоснования посту­лируемых матаматических объектов. В конце XIX - начале XX вв. эта проблема приобрела драматические очертания в связи с об­наружением парадоксов теории множеств.

Неудивительно, что центральное место при разработке фи­лософских вопросов науки в последней трети XIX в. занял поиск методов обоснования фундаментальных научных абстракций и

87

критериев, в соответствии с которыми они должны включаться в состав научного знания.

Ряд важных аспектов этой проблематики был развит кон­венционализмом и эмпириокритицизмом, оказавших непосред­ственное влияние на эйнштейновское творчество. Рациональ­ные моменты конвенционализма были связаны с постановкой проблемы вненаучных критериев принятия тех или иных онтоло­гических постулатов. Правда, сама эта проблема была лишь обо­значена в конвенционализме. Отмечая относительность онтоло­гических постулатов науки, он мало обращал внимания на пре­емственность в развитии их содержания и не доводил анализ до исследования механизмов, посредством которых осуществляется включение в культуру тех или иных фундаментальных научных представлений, а следовательно, и соглашение научного сообщес­тва относительно их онтологического статуса.

Эмпириокритицизм центрировал внимание на другой идее -эмпирического обоснования научной онтологии. Он считал, что редукция фундаментальных научных абстракций к наблюдениям может быть критерием разделения конструктивных научных аб­стракций и гипостазированных объектов. Требование независи­мого опытного обоснования фундаментальных теоретических аб­стракций приобретало здесь гипертрофированные черты. Пред­полагалось, что научные абстракции являются всего лишь сво­еобразной "сжатой сводкой опытных данных", а поэтому могут быть редуцированы к ним. Вместе с тем, в самом требовании не­зависимой проверки опытом фундаментальных теоретических абстракций содержались и рациональные моменты, учитывая, что конструкты научной картины мира должны иметь не только опосредованную, но и непосредственную связь с опытом.

А. Эйнштейн в своих поисках решения парадоксов электро­динамики использовал некоторые из этих идей и подходов. Но он не просто заимствовал их в готовом виде, а выделял в них конструктивные моменты, переосмысливал их в соответствии с новыми ситуациями развития физики18.

Такое избирательное отношение к развиваемым в филосо­фии идеям характерно для разработки философских оснований науки, которые формируются и развиваются путем адаптации вырабатываемых в философии новых категориальных смыслов к запросам науки каждой исторической эпохи.

Выбор теоретических постулатов Эйнштейн связывал с иде­алом внутреннего совершенства тепли, а их опытное обоснование, в отличие от Маха, понимал не как редукцию их содержания к наблюдениям, а в более широком смысле - как выявление су­щественных черт всей экспериментально-измерительной прак­тики, в рамках которой должны обнаруживаться те характери­стики исследуемой реальности, которые предполагались приня­тыми постулатами.

Любая система экспериментально-измерительной деятель­ности опирается на некоторые, часто неявно вводимые, допуще­ния о том, что следует учитывать и от чего можно абстрагиро­ваться, осуществляя эксперименты. Такие допущения можно рассматривать в качестве неявной конвенции относительно схемы деятельности, посредством которой выявляются характе­ристики физической реальности. Именно на этих аспектах соот­ношения теории и опыта акцентировал внимание Эйнштейн при решении проблемы обоснования фундаментальных научных аб­стракций. И этот подход можно рассматривать в качестве кон­кретного проявления парадигмы неклассической рационально­сти, требующей экспликации специфических характеристик человеческой деятельности, в системе которой осуществляется ос­воение объектов.

Философско-методологический анализ соотношения онтоло­гических постулатов науки и опыта во многом обеспечил форми­рование центральной эвристической идеи, приведшей к теории относительности. Проанализировав допущения, которые необхо­димы для осуществления любых экспериментально-измеритель­ных процедур, фиксирующих пространственно-временные свойства физических объектов, и обосновав принцип относи­тельности и принцип постоянства скорости света в качестве усло­вия и неотъемлемого компонента таких процедур, Эйнштейн вы­вел в рамках построенной им схемы измерения преобразования Лоренца. После этого он с полным правом заключил, что след­ствия из этих преобразований об относительности простран­ственных и временных интервалов являются реальными характе­ристиками физического пространства. Тем самым было завер­шено построение специальной теории относительности, а из кар­тины мира были элиминированы представления об абсолютном пространстве и времени. Они были заменены релятивистскими представлениями. И хотя новое понимание пространства и вре­мени, включенное в физическую картину мира, противоречило стереотипам обыденного здравого смысла, оно довольно быстро

89

обрело признание в научном сообществе и отрезонировало в дру­гих сферах культуры.

Европейская культура конца XIX - начала XX вв. всем своим предшествующим развитием оказалась подготовленной к вос­приятию новых идей, лежащих в русле неклассического тина ра­циональности. Можно указать на своеобразную перекличку между идеями теории относительности А.Эйнштейна и концеп­циями "лингвистического авангарда" 70-80-х годов XIX века (Й.Винтелер и др.), формированием новой художественной кон­цепции мира в импрессионизме и постимпрессионизме, а также новыми для литературы последней трети XIX в. способами опи­сания и осмысления человеческих ситуаций (например, в твор­честве Достоевского), когда сознание автора, его духовный мир и его мировоззренческая концепция не стоят над духовными ми­рами его героев, как бы со стороны, из абсолютной системы ко­ординат описывая их, а сосуществуют с этими мирами и всту­пают с ними в равноправный диалог.

Этот своеобразный резонанс идей, развиваемых в различных сферах культурного творчества в конце XIX - начале XX столе­тий, обнаруживал глубинные мировоззренческие основания, на которых вырастала новая неклассическая наука и в развитии ко­торых она принимала активное участие. Новые мировоззренчес­кие смыслы, постепенно укоренявшиеся в эту эпоху в культуре техногенной цивилизации, во многом обеспечивали онтологизацию тех необычных для здравого смысла представлений о про­странстве и времени, которые были введены Эйнштейном в фи­зическую картину мира.

Дальнейшее развитие этих представлений было связано с творчеством Г. Минковского, который разработал новую матема­тическую форму специальной теории относительности и ввел в физическую картину мира целостный образ пространственно-временного континуума, характеризующегося абсолютностью пространственно-временных интервалов при относительности их расщепления на пространственные и временные интервалы в инерциальных системах отсчета.

Все эти изменения пространственно-временных представле­ний физической картины мира знаменовали становление новой

90

фундаментальной исследовательской программы. Именно она стимулировала построение релятивистской механики и реляти­вистской термодинамики и позднее, после создания квантовой механики, во многом определяла пути формирования квантовой электродинамики.

Две описанные нами ситуации построения теорий - класси­ческой электродинамики, с одной стороны, и специальной те­ории относительности - с другой, - характеризовались различ­ными стратегиями теоретического поиска. Классическая элек­тродинамика (и в версии Ампера и Вебера, и в формулировке максвелловской теории электромагнитного поля) создавалась на основе предварительно построенной картины физического мира, получившей эмпирическое обоснование. В первом случае это была модифицированная механическая картина мира, во втором - фарадеевская картина физической реальности.

Что же касается построения специальной теории относи­тельности, то она создавалась не на основе предварительно вве­денной и адекватной ей системы онтологических принципов, а в процессе ломки старой и становления новой физической кар­тины мира.

Формирование теории и картины исследуемой реальности были здесь тесно переплетены, а завершающий этап построения теории привел к включению релятивистских представлений о пространстве и времени в физическую картину мира. Длительная проверка опытом картины реальности, свойственная классичес­кой ситуации, здесь была сокращена за счет анализа схемы эк­спериментально-измерительной деятельности и контроля в рам­ках этой схемы за признаками вводимых фундаментальных аб­стракций. Роль глубинной эвристики сыграли новые для науки философско-методологические идеи, превратившиеся затем в ее философские основания.

Начальным этапом становления новой картины реальности и фундаментальной теории было введение в электродинамику преобразований Лоренца как математической гипотезы, которая, по существу, требовала нового понимания пространства и вре­мени. Усилиями Эйнштейна этим преобразованиям была дана адекватная эмпирическая и концептуальная интерпретация, что и привело к построению специальной теории относительности и к кардинальной трансформации физической картины мира.

В этом процессе можно обнаружить основные черты того особого способа построения фундаментальных теорий, который стал доминировать в физике XX столетия и получил наименова­ние метода математической гипотезы.

91

Создание теории этим методом начинается с поиска ее ма­тематической формы, с видоизменения имеющихся уравнений, чтобы обеспечить решение определенного класса теоретических задач. Модификация уравнений и создание математического аппарата, в свою очередь, требует уяснения их физического смысла. Математическому формализму придается новая интерпретация, что соответствует завершающему этапу построения новой теории. В рамках этой стратегии теоретического исследования как раз И возникают ситуации, когда радикальная перестройка физической картины мира интегрирована в сам процесс становления фунда­ментальной теории.

Эвристические функции новых представлений о физической реальности усиливаются но мере того, как происходит движение от незавершенных, эскизных вариантов дисциплинарной онтоло­гии к ее относительно устойчивым и развитым формам. Обретая такие формы, физическая картина мира начинает целенаправлять построение уже других физических теорий. На этом этапе ее функционирование как исследовательской программы воспроиз­водит черты, свойственные классическим вариантам теоретичес­кого поиска.

Появление неклассических стратегий исследования не отме­няет классических образцов, а лишь сужает сферу их деятельно­сти. Прежние стратегии сохраняются и взаимодействуют с но­выми.

Выявленные на материале истории физики основные черты функционирования специальной научной картины мира в каче­стве эвристики и результата теоретического поиска, можно обна­ружить и в других областях научного исследования. Правда, здесь следует учитывать уровень теоретизации и математизации той или иной науки. Во многих научных дисциплинах сложность ис­следуемых объектов и неразвитость адекватных им математичес­ких средств не позволяет применять стратегий, основанных на методе математической гипотезы. В этих науках преобладают ка­чественные теоретические модели, а процессы их построения ближе к классическим образцам формирования физических те­орий. Дисциплинарные онтологии (картины исследуемой реаль­ности) функционируют здесь как базисные исследовательские программы, которые определяют характер теоретических задач и выбор средств их решения. Обратное воздействие теоретических моделей на картину реальности уточняет и развивает содержав­шиеся в ней представления об исследуемых объектах. Оно приво­дит и к постановке кардинальных проблем, когда конкретные те­оретические модели и факты выявляют ранее неучтенные в кар-

92

тине мира новые сущностные характеристики исследуемой ре­альности.

Если обратиться к истории биологии, то в качестве доста­точно типичного образца этого процесса может служить, напри­мер, функционирование картины биологической реальности в те­оретических исследованиях последарвиновского периода, вклю­чая построение синтетической теории эволюции.

Ко времени становления этой теории картина биологичес­кого мира, выдвинутая и обоснованная Ч. Дарвином, претерпела значительные изменения. Дарвиновская картина (как и любая онтология) включала три основных блока представлений: о фун­даментальных объектах биологии; об особенностях их взаимо­действия и развития; о пространственно-временной структуре биологического мира. В качестве главных биологических объек­тов рассматривались организмы (одноклеточные и многоклеточ­ные) и виды. Организмы (особи) считались исходными едини­цами эволюционного процесса. Их взаимодействие между собой и со средой описывалось как конкурентная борьба (борьба за су­ществование) и приспособление к природной среде на основе естественного отбора. Полагалось, что особям присуща изменчи­вость и наследственность (постулировалось, что наследуются все приобретенные признаки). Считалось, что выбраковывание не­приспособленных в процессе естественного отбора и наследова­ния полезных приобретенных признаков приводит к образова­нию новых видов. Все эти изменения особей и видов рассматри­вались как процессы, развертывающиеся в особом пространстве состояний и в определенной временной последовательности.

Эта картина биологической реальности, функционируя в ка­честве исследовательской программы, стимулировала создание в русле эволюционных идей целого ряда теоретических схем объ­яснения в различных областях биологии (палеонтологии, срав­нительной морфологии, эмбриологии). Под ее непосредствен­ным воздействием возникли новые направления биологической науки - эволюционная физиология, эволюционная гистология и др.

Вместе с тем, по мере накопления новых фактов и критичес­кого анализа уже построенных теоретических моделей данная картина столкнулась с весьма серьезными трудностями. В 1867 году Ф. Дженкинс выдвинул возражения против принципа дарви­новской эволюционной теории о наследовании приобретенных признаков. Он показал, что если признать "слитную" наслед­ственность, то признак одного из родителей в последующих по­колениях сначала будет иметь промежуточный характер, а затем

93

и вовсе исчезнет, а поэтому виды не могут возникать в результате наследования признаков, закрепленных естественным отбором. Учитывая, что принцип "слитной наследственности", лежащий в фундаменте дарвиновской теории эволюции, был одновременно и принципом картины биологической реальности, парадокс Дженкинса ставил под сомнение фундаментальные представле­ния этой картины о наследовании приобретенных признаков.

Примерно в то же время (1871 г.) Ф.Гальтон эксперимен­тально доказал, что не все приобретенные признаки наследуются, чем также опровергал постулат Дарвина.

Появление этих противоречий и рассогласований картины реальности с опытом стимулировало разработку двух проблем: уточнение единиц эволюционного процесса и структурных еди­ниц наследственности.

В принципе уже к этому времени Г.Менделем (1865 г.) было развито представление о "наследственных факторах" (названных впоследствии генами). Однако идеи Менделя значительное время не получали признания, и его представление о "наследственных факторах" (генах) не было включено в картину биологического мира. Лишь после переоткрытия законов Менделя (К.Корренс, К.Чермак, Где Фриз, 1900 г.), исследований Иоганнсена В. и др. представления о дискретных носителях наследственности - генах - прочно утвердилось в картине биологического мира.

Претерпевало изменение и представление об особи как еди­нице эволюционного процесса. Когда В.Иоганнсеном было пока­зано, что отбор не действует применительно к отдельной особи, возникла необходимость в поиске новой структурной единицы эволюционного процесса и включения ее в картину биологичес­кой реальности. К этому времени в исследованиях по фитогеог­рафии и зоогеографии было развито представление об органи­ческих сообществах, которое вводилось по признакам: занимать определенный ареал, взаимодействовать между собой и с услови­ями существования. Иоганнсен заимствовал это представление об органическом сообществе и обозначил его термином "популяция", показав, что "отбор непременно должен действовать в популяциях.

Представление о новой структурной единице в организации живого (популяции), как и представление о наследственных фак­торах (генах) вошло в качестве новых структурных компонентов в картину биологической реальности в начале XX века.

94

Важным аспектом развития этой картины в рассматрива­емый исторический период явилось также включение в нее пред­ставлений о мутациях как о механизме изменения наследствен­ности. Первоначально идея мутаций была высказана в качестве гипотезы. Под мутациями понимались внезапно возникающие, без влияния внешней среды, изменения наследственности (идея де Фриза). Но после переоткрытия генов в картину биологичес­кой реальности было включено представление о мутациях как трансформации "суммы наследственных факторов" (набора генов, который определяет наследственные признаки организмов).

Все эти изменения картины биологической реальности, про­изошедшие в последарвиновский период, означали радикальную трансформацию ядра прежней исследовательской программы. Новые представления о структуре и развитии биологического мира породили обширный класс принципиально новых теорети­ческих задач, центральное место среди которых отводилось изу­чению структуры наследственности и механизмов ее изменения.

Одной из таких задач был поиск конкретных теоретических моделей и законов, характеризующих условия генетической ста­бильности популяций, расширения и воспроизводства в популя­циях мутантных форм. Ее решение привело к формулировке из­вестного закона популяционной генетики - закона Харди-Вейнберга (1908 г.).

Закон Харди-Вейнберга вызывает особый интерес в методо­логии биологического познания. Он принадлежит к довольно не­многочисленной группе биологических законов, которые полу­чили математическую формулировку. Этот закон был сформули­рован относительно построенной Харди и Вейнбергом теорети­ческой модели распределения в популяции мутантных форм. Популяция в этой модели представляла собой типичный идеали­зированный объект - это была неограниченно большая популя­ция со свободным скрещиванием особей. Она могла быть сопо­ставлена с реальными, большими по численности популяциями, если пренебрежимо малы миграционные и мутационные про­цессы и можно отвлечься от факторов естественного отбора и от ограничений на панмиксию.

95

Но именно благодаря этим идеализирующим допущениям теоретическая модель фиксировала сущностные связи, характеризующие относительную стабильность попу­ляций, а сформулированный на базе этой модели закон Харди-Вейнберга по праву занял место одного из важнейших законов популяционной генетики.

Для методологического анализа исторический процесс фор­мирования модели и закона Харди-Вейнбсрга обретает выделен­ный статус. Здесь методолог сталкивается с математизированной формой теоретического знания биологии, что облегчает изучение характеристик и механизмов порождения теоретических моделей. Прежде всего отчетливо прослеживается различие двух типов идеальных объектов, обозначенных термином "популяция", один из которых является элементом картины биологической реально­сти, а другой - теоретической схемы, предложенной Харди и Вейнбергом. Любой биолог понимал, что неограниченных но численности популяций с равновероятным скрещиванием особей в природе не существует, но представление о популяции в кар­тине биологической реальности он отождествлял с самой дей­ствительностью. Здесь нетрудно увидеть прямое сходство с раз­витыми формами теоретических знаний физики. Идеализиро­ванный объект, относительно которого формулировался закон Харди-Вейнберга, выполнял те же функции, что и, например, модель идеального маятника при открытии закона малых коле­баний или модель идеального газа при формулировке законов поведения разряженных газов под относительно небольшими давлениями.

Возможность отчетливо различать в анализе картину реаль­ности и теоретическую модель (схему) как две взаимодейству­ющие формы теоретического знания позволяет лучше просле­дить само их взаимодействие. И аналогично тому, как механи­ческая картина мира целенаправляла построение теоретических моделей колебания и идеального газа, так и картина биологичес­кой реальности, сложившаяся к началу XX столетия, стимулиро­вала построение теоретической модели Харди-Вейнбсрга. Она не только позволила сформулировать исходную теоретическую за­дачу, но очертила область средств, обеспечивающих ее решение. Это были концептуальные средства генетики, представленные в ее уже разработанных теоретических схемах - хромосомных моделях наследственности (Саттои, Бовери, 1902 г.), интерпретировавших хромосомы как набор "наследственных факторов" (генов), модели мутаций, предложенной Г.де Фризом и Бэтсоном (1901-1903 гг.), модели К.Пирсона (1904 г.), на основе

96

которой им был открыт закон стабилизирующего скрещивания, и др.

Опираясь на эти средства, Харди построил модель равновес­ного распределения в популяциях мутантных форм и сформули­ровал соответствующий закон (независимо открытый также Вей­нбергом).

Важно подчеркнуть, что обратное отображение на картину реальности теоретической модели Харди и Вейнберга впослед­ствии привело к уточнению определяющих признаков популяции как структурного компонента этой картины. Под влиянием кон­кретных теоретических моделей (в том числе и модели Харди-Вейнберга) в качестве важнейшей характеристики популяции как сообщества организмов был выделен их новый признак - иметь общий генофонд.

Развитие картины биологической реальности в первой трети XX века стимулировало не только разработку целого спектра частных теоретических моделей, объясняющих определенный класс новых явлений, но и создавало предпосылки для постро­ения обобщающей теории, которая бы синтезировала представ­ления об эволюции и содержание разработанных в генетике мо­делей наследственности.

В этот период в биологии все яснее обозначалась ситуация разрыва двух направлений теоретических исследований - тради­ционного эволюционизма и генетики. Теоретические модели ви­дообразования, продолжающие традицию дарвинизма, и модели генетических изменений, развитые после переоткрытия законов Менделя, соотносились с одной и той же картиной биологичес­кой реальности, но с разными ее аспектами.

Развитие генетики постепенно сформировало в этой картине представления о популяции как сообществе организмов, к кото­рой были отнесены такие характеристики как общий генофонд, изменение наследственности вследствие мутаций и действие естественного отбора. По существу, это были ключевые характе­ристики эволюционного процесса. Однако в классической теории эволюции по-прежнему в качестве основной эволюционной еди­ницы рассматривался отдельный организм (особь). Попытки объяснить видообразование мутациями и действием естествен­ного отбора при сохранении организмоцентрического подхода к субстрату эволюции сталкивались с непреодолимыми трудно­стями.

В этих условиях решающую роль сыграла идея рассмотреть популяцию в качестве главной единицы эволюционного про­цесса. В принципе, основания для этой идеи были заложены всем

97

предшествующим развитием картины биологической реально­сти, где признаки, по которым популяция вводилась в качестве особого биологического объекта, одновременно полагались необ­ходимыми характеристиками механизмов биологической эво­люции.

Разумеется, чтобы эту связь сделать явной, требовалось ее осмыслить и выдвинуть дополнительную гипотезу о популяции как основном субстрате эволюции. Эта гипотеза и была ключевой в построении синтетической теории эволюции (работы С.С. Четверикова, Дж. Холдейна, Ф. Добжанского, С.Райта, Р.Фишера, Э. Майра и др.)

Обобщив огромный материал, накопленный в теории есте­ственного отбора и генетике, она разрешила противоречия, кото­рые возникали при попытках использовать достижения генетики в рамках традиционного (организмоцентрического) подхода.

Важно еще раз зафиксировать, что и постановка проблемы, и исходная идея, приведшая к созданию новой теории, были гене­рированы картиной биологической реальности.

Последующее развитие биологического знания шло уже под знаком результатов новой теории. Соотнесение этих результатов с исходной картиной биологической реальности приводило к уточнению ее признаков, что, в свою очередь, выдвигало новые задачи: выяснение природы гена, его структурной организации; уточнение объектов эволюционного процесса (является ли попу­ляция единственной структурной единицей эволюции) и т.д.

Роль картины биологического мира как фундаментальной программы теоретического исследования прослеживается здесь достаточно отчетливо.

Эвристические функции специальной научной картины мира в теоретическом поиске можно проследить не только в есте­ственных, но и в социальных науках. Ее роль в постановке теоре­тических задач и выборе средств их решения с особой ясностью обнаруживается тогда, когда создаются различные теории одного и того же исторического процесса.

В качестве примера можно сослаться на различные подходы к построению теории капиталистического хозяйства, предложен­ные вначале К.Марксом, а затем М.Вебером.

Становление капитализма в теории К.Маркса рассмотрено как экономический процесс, характеризующийся появлением нового типа отношений производителя и собственника. Эта те­ория показывает, что переход от простого товарного производства к капиталистическому, связанный с превращением денег в капи­тал, имеет своей сущностной основой формирование, с одной

98

стороны, класса капиталистов, функция которых - применение капитала, потребление рабочей силы, получение прибавочной стоимости, а с другой, - рабочего класса, создающего своим трудом прибавочную стоимость.

В теории Вебера возникновение капиталистического хозяй­ства проанализировано в илом аспекте. Оно представлено как соединение экономической деятельности с особым типом менталитета - формальной рациональностью, которая реализовывалась в рациональной технике, рациональной бухгалтерии, рациональном праве, в рациональной хозяйственной этике". В теории Вебера выявляются исторические истоки становления этой рациональности, которая определяет "дух капитализма". Та­кими истоками, согласно Веберу, явились изменения религиоз­ного, этического и правового сознания, начавшиеся в эпоху ре­формации и приведшие к формированию мировоззрения проте­стантизма. Протестантская хозяйственная этика, по мнению Ве­бера, послужила важным источником "духа капитализма", опре­деляющего воспроизводство и развитие не только типа хозяй­ства, и соответственно ему типа общества, но и нового состояния цивилизационного развития (возникновения новоевропейской, буржуазной цивилизации).

Два столь различных теоретических осмысления одного и того же исторического процесса были предопределены различием принятых исследовательских картин социальной реальности, ко­торые целенаправлялн построение соответствующих теорий. Кар­тина, разработанная Марксом и Энгельсом и сжато изложенная в известном "Предисловии к критике политической экономии", оп­ределила в качестве основной задачи изучение капиталистичес­кой экономики как особого способа производства, где отношения собственности, распределения и разделения труда выступают ба­зисными, определяющими все другие общественные связи и от­ношения. Что же касается картины социальной реальности, кото­рая была разработана М.Вебером, то она формировала Иную про­грамму исследований капиталистического хозяйства. Вебер, про­должая традиции неокантианства и ассимилируя результаты культурологических исследований конца XIX - начала XX вв., по­лагал, что системная целостность общества и его динамика не могут быть поняты вне анализа фундаментальных ценностей и типа рациональности, которые придают смысл любому социаль-

99

ному действию, обеспечивают смысловую отнесенность действий и поступков каждого индивида к действиям и поступкам других людей.

С этих позиций задача исследования истории капитализма означала для Вебера прежде всего выяснение зависимостей между особенностями капиталистической экономики и предпосылочным для нее типом рациональности, утвердившимся в но­воевропейской культуре.

Итак, картины исследуемой реальности, взаимодействуя с теориями и опытом, конкурируя и сменяя друг друга, выступают важнейшим компонентом в системе знаний каждой из наук. Они выполняют не только функцию фундаментальной исследователь­ской программы научной дисциплины. Им свойственны также интегративно-систематизирующая функция и функция объекти­вации знания, выступающая условием включения новых науч­ных знаний в культуру.

Проведенный анализ роли картин реальности в динамике различных наук позволяет представить эти функции не только как относящиеся к локальному материалу физических наук (на котором они были впервые зафиксированы и описаны), но как универсальные характеристики специальной научной картины мира (картины исследуемой реальности).

Такое обобщение позволяет, в свою очередь, сделать новый шаг методологического анализа.

До сих пор три основные функции дисциплинарных онтоло­гии описывались как рядоположенные, хотя неявно их связь про­слеживалась уже на ранних этапах их исследования, при анализе динамики физического знания. Однако в явном виде эта связь не была зафиксирована. Нам представляется, что исследование этой связи позволяет раскрыть механизм синтеза и интеграции зна­ния в рамках различных наук, а также выяснить механизмы, обеспечивающие включение в культуру специальных научных знаний, которые зачастую понятны только узкому сообществу

100

ученых и выглядят как экстраординарные для обыденного здра­вого смысла.

Вначале обратим внимание на следующее обстоятельство. Функционирование картины реальности в качестве фундамен­тальной исследовательской программы обязательно предполагает ее обратные связи с порождаемыми новыми фактами и теорети­ческими схемами их объяснения. Любая новая картина исследу­емой реальности вытесняет конкурирующие с ней представления только в том случае, если она ассимилирует эмпирический и те­оретический материал, на который опирались эти представления.

Все это означает, что утверждение той или иной картины ре­альности в качестве доминирующей дисциплинарной онтологии возможно только тогда, когда она обеспечит организацию в це­лостную систему существующее многообразие знаний каждой науки (наблюдений, фактов, эмпирических зависимостей, фун­даментальных и частных теоретических схем и законов). В ре­зультате выявляются двусторонние связи между эвристическими и систематизирующими функциями специальной научной кар­тины мира. С одной стороны, в самом процессе ее функционирования как исследовательской программы осуществляется интеграция в единую систему разнородных фактов и теоретических схем, возникающих в рамках научной дисциплины. С другой -высокая степень их системного обобщения выступает одним из необходимых критериев успеха исследовательской программы, ее преимущества над соперничающими с ней представлениями об исследуемой реальности.

Особо подчеркнем, что невнимание к этим связям и рас­смотрение эвристических и системообразующих функций как рядоположенных порождает псевдопроблемы при изучении ме­ханизмов систематизации знаний. При таком подходе создается ложное впечатление, что сначала происходит порождение нового знания, а затем - его синтез и генерализация. На самом же деле в динамике научного исследования эти две познавательные проце­дуры переплетены и взаимно дополняют друг друга.

Порождение нового знания в рамках отдельной дисциплины осуществляется как многократное повторение познавательного цикла, уже описанного в нашей литературе: от специальной картины мира к конкретным теориям и опыту, а затем вновь к картине мира, с которой должны быть сопоставимы полученные эмпирические и теоретические знания.

101

Картина реальности и конкретные эмпирические и теорети­ческие знания научной дисциплины постоянно адаптируются друг к другу.

Новое знание не считается обоснованным, если оно не вхо­дит в систему уже сложившегося знания, не согласуется с карти­ной реальности как главным системообразующим компонентом научной дисциплины. Процедура порождения новых теоретичес­ких и эмпирических знаний включает в качестве обязательного аспекта их обоснование посредством соотнесения со специальной картиной мира, а поскольку с ее принципами были соотнесены ранее полученные теоретические модели и эмпирические факты, это гарантирует непротиворечивое вхождение нового знания в уже сложившуюся систему.

Аналогичным образом при анализе динамики науки выяв­ляется свойственная специальной научной картине мира фун­кция объективации знаний, а также прослеживаются ее связи с эвристической и систематизирующей функциями.

Процедуры объективации базируются на соотнесении с представлениями и принципами картин исследуемой реальности конкретных эмпирических знаний и теоретических схем научной дисциплины, что является необходимой предпосылкой их при­нятия культурой.

Объективация обеспечивается онтологическим статусом кар­тины исследуемой реальности, который как бы переносится на эмпирические знания и теоретические модели.

Являясь одним из условий обоснования знаний, эта проце­дура органично включается в тот многократно осуществляемый познавательный цикл, который обеспечивает как генерацию кон­кретных теорий и фактов, так и их системную интеграцию. Тем самым все три функции специальных научных картин мира предстают как три взаимосвязанных аспекта внутридисциплинарной динамики знания.

Особо следует отметить, что когда на смену старой картине реальности приходит новая, которая обретает статус дисципли­нарной онтологии, то вновь может возникнуть проблема объек­тивации некоторых ранее созданных теорий. Многие из них как бы теряют свою онтологическую опору и должны найти основа­ния в новых представлениях об исследуемой реальности. Соотне­сение таких теорий с новой картиной реальности может сопро­вождаться выяснением границ их применимости, но возможны и случаи радикальной переформулировки и даже трансформации теории, особенно если она испытывала трудности в объяснении некоторых фактов.

102

Примером первой ситуации является выяснение границ применимости классической механики после того, как в физи­ческую картину мира были включены представления о реляти­вистском пространстве и времени. Примером второй ситуации может служить рассмотренное выше преобразование классичес­кой эволюционной теории в синтетическую теорию эволюции.

Трансформация компонентов и изменение всей системной композиции накопленного знания при смене дисциплинарных онтологии является еще одним ярким свидетельством неразрыв­ной связи системообразующей (интегративной) функции специ­альной научной картины мира и функции объективации знаний.

Процедура объективации предполагает согласование кар­тины реальности с расширяющимся массивом эмпирического и теоретического материала, что, в свою очередь, обеспечивает по­стоянное подкрепление ее онтологического статуса.

Однако, чтобы картина реальности обрела этот статус, только наличия эмпирического и теоретического базиса еще недоста­точно (хотя это и необходимо). Нужно еще и согласование кар­тины реальности с мировоззренческими структурами, утвердив­шимися в культуре определенной исторической эпохи.

Коренные изменения в научных картинах исследуемой ре­альности периодически порождают проблемы такого согласова­ния. Так после создания теории относительности и включения в картину мира релятивистских представлений о пространстве и времени идея относительности длин и временных промежутков в различных системах отсчета неожиданно вышла за рамки обсуж­дения в сообществе физиков и обрела общекультурный статус, вызывая живой интерес у людей, далеких от науки, и затрагивая сферу обыденного сознания.

Весьма характерным примером влияния новых научных представлений на смыслы универсалий культуры служат те бур­ные дискуссии, которые сопровождали включение в культуру представлений дарвиновской картины биологического мира, и прежде всего ее положения о происхождении человека как осо­бого вида из приматов под влиянием естественного отбора. Воз­никла проблема адаптации представлений к христианской миро­воззренческой традиции, породившая многочисленные философ­ские споры и даже вызвавшая возмущения обыденного сознания, сформированного в русле христианских идей.

103

Взаимная адаптация представлений картины реальности и мировоззренческих структур, выражающих культурную тради­цию, выступает условием включения этих представлений в поток культурной трансляции социального опыта.

Здесь мы сталкиваемся с новым важным аспектом функций специальных научных картин мира - с их мировоззренческой ролью. Эту роль можно выделить и анализировать в качестве осо­бой функции дисциплинарных онтологии (специальных научных картин мира). Она тесно связана с другими их функциями и об­наруживается при исследовании динамики дисциплинарно орга­низованного научного знания с учетом его социокультурного контекста.

Проведенное исследование функций научных картин мира ставит особую проблему: возможна ли экстраполяция получен­ных результатов на другие, выделенные в предшествующем ме­тодологическом анализе, типы картин мира, и, в первую очередь, на общенаучную картину мира.

Гипотеза о том, что ей также присущи эвристические, си­стематизирующие и мировоззренческие функции, представля­ется весьма правдоподобной. Можно привести в пользу этой ги­потезы определенные свидетельства. Прежде всего обратим вни­мание на особенности развития научных дисциплин в условиях усиливающегося их взаимодействия.

Можно выделить две ситуации такого взаимодействия. Пер­вая сопряжена с переносом отдельных методов, концептуальных и экспериментальных средств из одной науки в другую и их применением в процессе решения специальных задач. Вторая - с постановкой фундаментальных научных проблем и изменением стратегии научного исследования в процессе воздействия прин­ципов фундаментальных представлений одной науки на другую.

Примерами первой ситуации может служить успешное при­менение методов квантовой механики при решении ряда специ­фических для химии задач (ароматический характер бензола, стереохимия углерода и т.п.). Примерами второй является пере­нос в химию из физики фундаментального принципа, согласно которому процессы преобразования молекул, изучаемые в хи­мии, могут быть представлены как взаимодействие ядер и элек­тронов, а поэтому химические системы могут быть описаны как квантовые системы, характеризующиеся определенной W -фун-

104

кцией. Эта идея легла в основу нового направления - квантовой химии, возникновение которой знаменовало революцию в совре­менной химической науке и появление в ней принципиально новых стратегий исследования.

Нетрудно заметить, что описанные ситуации не являются независимыми друг от друга и очевидно, что само применение квантовомеханических понятий и методов в химии, при решении ее специальных задач, предполагало появление нового представ­ления о химических системах, которое возникло благодаря пере­носу из физики соответствующих принципов строения атомов и молекул. Процессы трансляции принципов и представлений, ме­няющих стратегию научного поиска, представляют особый инте­рес для методологического анализа. В свое время мы обращали внимание на то обстоятельство, что революции в отдельных на­уках часто возникают не только за счет внутреннего развития дисциплины, но и за счет переноса в нее парадигмальных уста­новок из других наук.

Образцы таких трансляций можно обнаружить в самых раз­личных науках. Так, развитые в кибернетике и теории систем представления о самоорганизации, транслированные в современ­ную физику, во многом стимулировали разработку идей синерге­тики и термодинамики неравновесных систем И. Пригожина.

Не менее продуктивным оказался союз биологии и киберне­тики, основанный на представлениях о биологических объектах как саморегулирующихся системах с передачей информации и обратными связями.

Одним из многочисленных примеров, демонстрирующих результативность трансляции в биологию представлений кибер­нетики, может служить разработка теории межклеточного взаимодействия (А. Тьюринг, 1952 г., М. Цетлин, 1964 г.; Л. Вольтерра, 1968 г.; М. Аптер, 1970 г.). Сопоставление взаимодействия клеток со взаимодействием группы автоматов, в которой отсут­ствует единый центр, рассылающий команды, позволило обнару­жить целый ряд особенностей межклеточной регуляции. Позднее выяснилось, что эта модель применима к описанию процессов регуляции не только на уровне клеток, но и на организменном и популяционном уровнях.

105

И вновь можно констатировать, что транслированные в би­ологию представления возвращались в кибернетику и теорию си­стем в обогащенном виде. Выяснение особенностей регуляции биосистем при децентрализованном управлении привело к даль­нейшему развитию модели и подготовило ее дальнейшее исполь­зование в других областях (применительно к системам развитой рыночной экономики, к некоторым социальным системам и др.).

Все эти обменные процессы парадигмальными установками, понятиями и методами между различными науками предпола­гают, что должно существовать некоторое обобщенное видение предметных областей каждой из наук, видение, которое позволяет сравнивать различные картины исследуемой реальности, нахо­дить в них общие блоки и идентифицировать их, рассматривая как одну и ту же реальность.

Логично предположить, что общенаучная картина мира вы­ступает именно таким видением. Она интегрирует представления о предметах различных наук, формируя на основе их достижений целостный образ Вселенной, включающий представления о неор­ганическом, органическом и социальном мире и их связях. Именно эта картина позволяет установить сходство предметных областей различных наук, отождествить различные представле­ния как видение одного и того же объекта или связей объектов, и тем самым обосновать трансляцию знаний из одной науки в дру­гую.

Например, применение в биологии представлений физики об атомах, перенесенных из физики в общую научную картину мира, предварительно предполагало выработку общего принципа - принципа атомистического строения вещества.

Р. Фейгман в своих лекциях по физике писал, что если бы в результате мировой катастрофы научные знания оказались бы уничтоженными и к грядущим поколениям перешла бы только одна фраза, несущая наибольшую информацию об исчезнувшей науке, то это была бы фраза - "все тела состоят из атомов.

Однако для использования этого принципа в биологии нужно принять еще одно представление - рассмотреть биологи­ческие организмы как особый вид тел (как живое вещество). Это представление также принадлежит общенаучной картине мира.

Но если бы какой-либо исследователь выдвинул гипотезу, что посредством представлений об атомах и их строении, разви­тых ш физике, можно объяснить, например, феномены духовной

106

жизни человека - смыслы художественных текстов, смыслы ре­лигиозных и этических принципов, - то эта гипотеза не нашла бы опоры в современной научной картине мира, поскольку ду­ховные феномены она не включает в класс тел и не считает веще­ством.

Таким образом, общая научная картина мира может быть рассмотрена как такая форма знания, которая регулирует поста­новку фундаментальных научных проблем и целенаправляет трансляцию представлений и принципов из одной науки в дру­гую. Иначе говоря, она функционирует как глобальная исследова­тельская программа науки, на основе которой формируются ее более конкретные, дисциплинарные исследовательские про­граммы.

По аналогии с уже рассмотренным процессом внутридисциплинарной интеграции знаний, можно предположить, что его междисциплинарная интеграция неразрывно связана с эвристи­ческой ролью общенаучной картины мира и обеспечивается про­цессами трансляции идей, принципов и представлений из одной науки в другую с последующим включением полученных здесь новых, наиболее фундаментальных результатов в общенаучную картину мира.

Высокая степень обобщения таких результатов и стремление построить целостную систему представлений о мире, включа­ющую человека, его природную и социальную жизнь, делает эту картину тем особым звеном развивающегося научного знания, которое наиболее тесно контактирует со смыслами универсалий культуры, и полому обладает ярко выраженным мировоззрен­ческим смыслом.

Но констатируя существование общенаучной картины мира и ее функций (эвристической, систематизирующей, мировоз­зренческой, онтологической), мы вновь сталкиваемся с весьма непростой проблемой - связей между специальными научными и общенаучной картинами мира.

В конечном счете идея интеграции картин исследуемой ре­альности, развивающихся в рамках отдельных наук, в общенауч­ную картину мира благодаря междисциплинарным взаимодей­ствиям и обмену парадигмальными принципами между различ­ными науками, не снимает следующих вопросов. Являются ли специальные научные картины мира (дисциплинарные онтоло­гии) автономными и внеположенными к общенаучной картине мира формами знания? Если да, то что из их содержания входит и что не входит в общенаучную картину мира? Если же они вы­ступают как фрагменты или аспекты общенаучной картины

107

мира, то как в этом случае устанавливается их взаимосвязь? Можно ли говорить о научной картине мира как интегральном образе универсума, целостной системе научных представлений о мире, если она складывается из плохо состыкующихся фрагмен­тов? Ведь в истории науки существовали и такие периоды, когда между различными науками, которые сегодня предстают как объясняемые многочисленными междисциплинарными свя­зями, существовали довольно жесткие границы. "Флогистонная" картина химических процессов плохо состыковывалась с физи­кой XVII-XVIII вв.; дарвиновская картина биологической реаль­ности была основана на эволюционных идеях, в то время как в физике вплоть до последней трети XX века господствовала неэволюционная парадигма.

Нерешенность этих проблем и даже отсутствие ясного подхода к их обсуждению, приводит к неустойчивости многих мето­дологических концепций, так или иначе столкнувшихся с про­блематикой научной картины мира.

На современном этапе все чаще высказывается гипотеза о включенности картин исследуемой реальности, которые форми­руются в каждой науке, в качестве фрагментов или аспектов в общенаучную картину мира. Однако рассмотрение специальных картин мира как фрагментов общенаучной картины мира выгля­дит предпочтительным, если мы ориентируемся на современное состояние науки, на тот уровень ее развития, который характери­зует науку в конце XX столетия. Однако уместно задать вопрос: всегда ли наука имела такой тип организации знаний, который она имеет сегодня? Может быть, на более ранних этапах ее исто­рической эволюции все обстояло иначе?

Чтобы продвинуться в решении этих вопросов, необходим новый подход. Он заключается в последовательном проведении линии историзма при анализе структуры и динамики научного знания.

Если с этих позиций рассматривать проблему научной кар­тины мира, то следует учитывать возможность исторического изменения не только состава, но и самой организации научного знания, образующих его основных типологических единиц. И тогда неожиданным может оказаться ответ на вопрос о существо­вании специальных научных картин мира. Они вполне могут оказаться исторически преходящими формами, имеющими различный статус на разных этапах исторической динамики пауки.

Чтобы сделать хотя бы первые конкретные шаги в анализе всех этих сложных и практически неисследованных проблем, требуется рассмотреть научную картину мира в ее исторической

108

эволюции, проследить как она развивается и функционирует на разных этапах истории науки, с учетом следующих основных ас­пектов: когнитивного (динамика науки как развивающейся си­стемы знания), институционального (развитие науки как соци­ального института) и социокультурного (эволюция науки как особой сферы культуры, взаимодействующей с другими ее сфе­рами и с мировоззренческими структурами, выступающими предельными основаниями культуры на той или иной истори­ческой стадии ее развития).

В исторической динамике научной картины мира можно вы­делить три больших этапа (соответственно трем особым состо­яниям исторического развития науки): научную картину мира додисциплинарной науки, дисциплинарно организованной науки и современную научную картину мира. Каждый из этих этапов имеет свою специфику, которую предстоит выявить в процессе методологического анализа.