Картина мира в структуре дисциплинарно-организо­ванной науки Становление дисциплинарного естествознания и формирование специальных научных картин мира.

В конце XVIII - первой половине XIX столетий произошли кардинальные изменения развивающейся науки, как внутри ее, так и в ее социокультурном окружении. Они привели к формиро­ванию дисциплинарно организованной науки с присущими ей особенностями роста знания, его систематизации и его трансля­ции в потоке культурного опыта.

В эту эпоху механическая картина мира постепенно утрачи­вает статус общенаучной, универсальной онтологии. Рядом с ней формируются другие представления о природе, возникают спе­циальные научные картины мира, каждая из которых претендует на онтологический статус в рамках своей отрасли знания. Наука превращается в сложно организованную систему отдельных дис­циплин, обладающих автономией и взаимодействующие друг с другом.

Предпосылками становления дисциплинарного естество­знания выступали, с одной стороны, возникновение новых функций науки, в частности, возрастание ее роли в производстве, а с другой - освоение наукой все новых областей реальности, рост знания, которое уже не уладьте .ось в узкие рамки механики к не могло быть ассимилировано механической картиной мира.

Остановимся вначале на первом (социальном) аспекте про­блемы.

К концу XVIII - началу XIX столетий наука окончательно становится бесспорной ценностью цивилизации. Она асе актив­нее участвует в формировании мировоззрения, претендуя на до­стижение объективно истинного знания о мире, и вместе с тем все отчетливее обнаруживает прагматическую ценность, возмож­ность постоянного и систематического внедрения в производство

153

своих результатов, которые реализуются в виде новой техники и технологии.

Справедливости ради следует отметить, что примеры ис­пользования научных знаний в практике можно обнаружить и в предшествующие исторические периоды, что давало импульсы к осмыслению практической значимости науки (вспомним из­вестное изречение Бэкона "знание - сила").

И все же использование результатов науки в производстве в эти эпохи носило скорее эпизодический, чем систематический характер.

В конце XVIII - первой половине XIX вв. ситуация ради­кально меняется. К.Маркс справедливо отмечал, что "научный фактор впервые сознательно и широко развивается, применяется и испытывается в таких масштабах, о которых предшествующие эпохи не имели никакого понятия".

Перед исследователями этого периода встала достаточно сложная и многоплановая проблема: не просто спорадически использовать отдельные результаты в практике, но обеспечить на­учную основу технологических инноваций, включая их внутрь производства.

Именно в этот исторический период начинается процесс интенсивного взаимодействия науки и техники и возникает осо­бый тип социального развития, который принято именовать на­учно-техническим прогрессом. В конечном счете потребности практики все отчетливо обозначали тенденции к постепенному превращению науки в непосредственную производительную силу.

Внедрение научных результатов в производство в расширя­ющихся масштабах постепенно становилось основной характери­стикой социальной динамики, а идея социального прогресса все отчетливее связывалась с эффективным технологическим при­менением науки.

Важную роль в развитии науки, в частности в формировании новых отраслей знания, сыграло развитие крупной машинной индустрии, пришедшей на смену мануфактурному производству. Не случайно в тех странах, где капитализм приобретал более раз­витые формы, наука получала преимущества в развитии. И это становилось уже закономерностью, поскольку внедрение ее ре­зультатов в производство все чаще рассматривалось как условие получения прибыли производителями, как свидетельство силы и престижа государства.

154

осознаваться теми, кто вкладывал средства в проведение исследо­ваний.

Расширяющееся применение научных знаний в производ­стве сформировало общественную потребность в появлении осо­бого слоя исследований, который бы систематически обеспечивал приложение фундаментальных естественнонаучных теорий к области техники и технологии. Как выражение этой потребности между естественнонаучными дисциплинами и производством возникает своеобразный посредник - научно-теоретические ис­следования технических наук.

Их становление в культуре было обусловлено по меньшей мере двумя группами факторов. С одной стороны, они утвержда­лись на базе экспериментальной науки, когда для формирования технической теории оказывалось необходимым наличие своей "базовой" естественнонаучной теории. Во временном отношении это был период XVIII-XIX вв., т.е. как раз период становления дисциплинарной организации науки. С другой стороны, потреб­ность в научно-теоретическом техническом знании была иници­ирована практической необходимостью, когда при решении конкретных задач инженеры уже не могли опираться только на при­обретенный опыт, а нуждались в научно-теоретическом обосно­вании создания искусственных объектов, которое невозможно осуществить, не имея соответствующей технической теории, раз­рабатываемой в рамках технических наук.

Возникая на стыке естествознания и производства, техни­ческие науки приобретали свои специфические черты, отлича­ющие их от естественнонаучного знания. Они обретали свое предметное поле, формировали собственные средства и методы исследования, спою особую картину исследуемой реальности, т.е. все то, что позволяет говорить о становлении определенной науч­ной дисциплины.

Сформировавшись, технические науки заняли прочное место в системе развивающегося научного знания, а технико-технологические инновации в производстве все в большей мере начинают основываться на применении результатов научно-технических исследований. И если раньше наука, как отмечал

155

Дж.Бернал, мало что давала промышленности, то с утверждением технических наук ситуация изменилась. Они не только стали обеспечивать потребности развивающейся техники, но и опережать ее развитие, формируя схемы возможных будущих технологий и технических систем.

Технические науки, вместе с техническим проектированием, начиная с середины XIX столетия стали выступать связующим звеном между естественнонаучными дисциплинами, с одной стороны, и производственными технологиями - с другой.

Процесс становления технических наук был одним из важ­ных аспектов появления дисциплинарной организации науки. Примерно в этот же период начался процесс формировании со­циальных и гуманитарных дисциплин Справедливости ради сле­дует обметить, что последние не достигли в это время столь вы­сокого уровня развития, как естественнонаучные и технические знания.

В отличие от гуманитарного знания развивающиеся есте­ственнонаучные и технические дисциплины реально демонстри­ровали свою практическую значимость. Но само усиление праг­матической роли естественнонаучного знания закрепляло в куль­туре понимание ценности науки не только как открывающей че­ловеку истину, но и способной обеспечить успех в практическом преобразовании объектов.

Это новое ценностное измерение научного знания и спою очередь стимулировал" новые подходы к социальным наукам. Уже в первой половине XIX века их целью провозглашается не только познание общества, но и участие в его регуляции и преоб­разовании (позитивизм, марксизм). Все чаще начинают пред­приниматься многочисленные попытки исследования не только общества в целом, но и конкретных аспектов социальной жизни с целью найти определенную технологию управления социаль­ными процессами.

Развитие естественнонаучного, технического, а вслед за ними и социально-гуманитарного знания вызвало резкий рост научной информации. Наука конца XVIII - первой половины XIX веков характеризовалась увеличением объема и разнообразия на­учных знаний, углубляющейся дифференциацией видов исследо­вательской деятельности и усложнением их взаимосвязей. Все это приводило к изменениям институциональных форм научного познания. Складывалась ситуация, при которой ученому все труднее было овладевать накопленной научной информацией, не­обходимой для успешных исследований. Если воспользоваться терминологией М.К.Петрова, можно сказать, что для конкретного

156

человека достаточно отчетливо определились новые пределы "информационной вместимости", связанные как с физиологичес­кими, так и с ментальными ограничениями человека.

Век энциклопедистов постепенно уходил в прошлое. Чтобы профессионально владеть научной информацией, необходимо было ограничить сферы исследования и организовать знания в соответствии с возможностями "информационной вместимости" индивида. Все это с неизбежностью вело к специализации зна­ния. Исследователь постепенно становился специалистом в од­ной, порой достаточно узкой, области знания, становясь "сторонним наблюдателем" в других сферах исследования и не претендуя на всеобъемлющее знание. Нарастающая специализа­ция способствовала оформлению предметных областей науки, приводила к дифференциации наук, каждая из которых претендо­вала не на исследование мира в целом и построение некой обо­бщенной картины мира, а стремилась вычленить свой предмет исследования, отражающий особый фрагмент или аспект реаль­ности.

Фрагментация мира сопровождалась своеобразным расщеп­лением ранее синкретической деятельности ученого-исследова­теля на множество различных деятельностей, каждая из которых осуществлялась особым исследователем в соответствии с прин­ципом "информационной вместимости". То, что раньше осущес­твлял отдельный мыслитель, теперь предполагает усилия коллек­тивного субъекта познания. Отсюда возникала необходимость в поиске новых форм трансляции знания в культуре, а также новом типе воспроизводства субъекта научной деятельности.

В науке XVII столетия главной формой закрепления и тран­сляции знаний была книга (манускрипт, фолиант), в которой должны были излагаться основополагающие принципы и начала "природы вещей". Она выступала базисом обучения, дополняя традиционную систему непосредственных коммуникаций "учитель-ученик", обеспечивающих передачу знаний и навыков исследовательской работы от учителя его ученикам. Одновре­менно она выступала и главным средством фиксации новых ре­зультатов исследования природы.

Перед ученым XVII столетия стояла весьма сложная задача. Ему недостаточно было получить какой-либо частный результат (решить частную задачу), в его обязанности входило построение целостной картины мироздания, которая должна найти свое вы­ражение в достаточно объемном фолианте. Ученый обязан был не

157

просто ставить отдельные опыты, но заниматься натурфилософией, соотносить свои знания с существующей картиной мира, внося в нее соответствующие изменения. Так работали все выда­ющиеся мыслители этого времени - Галилей, Ньютон, Лейбниц, Декарт и др.

В то время считалось, что без обращения к фундаментальным основаниям нельзя дать полного объяснения даже частным физическим явлениям. Не случайно Декарт в письме к Мерсенну писал: "Я охотно ответил бы на Ваши вопросы, касающиеся пла­мени свечи и других подобных вещей, но предвижу, что никогда не смогу достаточно удовлетворительно сделать это до тех пор, пока Вы не ознакомитесь со всеми принципами моей филосо­фии".

Однако по мере развития науки и расширения поля исследо­вательской деятельности все настоятельнее формировалась по­требность в такой коммуникации ученых, которая обеспечивала бы их совместное обсуждение не только конечных, но и промежу­точных результатов, не только "вечных" проблем, но и конечных и конкретных задач. Как ответ на этот социальный запрос в XVII ] столетии возникает особая форма закрепления и передачи знаний - переписка между учеными. Письма, которыми они обме­нивались, как правило, содержали не только сведения бытового характера, но включали в себя и результаты исследования, и описание того пути, которым они были получены. Тем самым письма, превращались в научное сообщение, излагающее результаты отдельных исследований, их обсуждение, аргументацию и контраргументацию. Систематическая переписка велась па латыни, что позволяло сообщать свои результаты, идеи и размышления ученым, живущим в самых разных странах Европы. Так возникает особый тип сообщества, которое избрало письмо в ка­честве средства научного общения и объединило исследователей Европы в так называемую "Республику ученых".

Переписка между учеными выступала не только как форма трансляции знания, но служила еще и основанием выработки новых средств исследования. В частности, полагается, что мыслен­ный эксперимент получил свое закрепление в качестве осмыс­ленного исследовательского приема именно благодаря переписке ученых, когда в процессе описания реального предмета он пре-

158

вращался в идеализированный объект не совпадающий с дей­ствительным предметом.

Способы общения между исследователями и формы тран­сляции знания, возникая в XVII столетии, обеспечивали успеш­ное развитие наук этой исторической эпохи, но по мере накопле­ния объема научной информации потребовалось их изменение.

Уже во второй половине XVIII столетия постепенно началось углубление специализации научной деятельности. В различных странах образуются сообщества исследователей-специалистов, часто поддерживаемые общественным мнением и государством. Примером может служить сообщество немецких химиков - но из первых национальных дисциплинарно ориентированных объ­единений исследователей, сложившееся в Германий к концу XVIII столетия. Как пишет по этому поводу историк науки К.Хуфбауэр, "в конце XVIII столетия германские химики образо­вали единое сообщество... Они стали относиться друг к другу как к необходимым коллегам и основным арбитрам во всем, что ка­сается научной истины и личных достижений". Коммуникации между исследователями осуществляются уже на национальном языке (а не на латыни), и в них сочетаются как личные коммуникации, так и обмен результатами исследований благодаря пуб­ликации отдельных сообщений в журнале "Химические анналы". Этот журнал сыграл особую роль в объединении немецких хими­ков, позволив интенсивно вести обсуждения проблем на его стра­ницах, побуждая немецких химиков "рассматривать друг друга, в качестве основной аудитории", все более "ощущая свою солидар­ность".

Примерно такой же процесс характеризовал формирование сообществ специалистов в других областях разрастающегося массива научного знания.

Ученые уже не ограничивались только перепиской между со­бой и публикацией книг-фолиантов как основного продукта их научной деятельности. Переписка постепенно утрачивает свой прежний статус одного из основных объединителей исследовате­лей, а "Республика ученых" заменяется множеством националь­ных дисциплинарно ориентированных сообществ. Внутренняя коммуникация в этих сообществах протекает значительно интен­сивнее, чем внешняя,

159

Место частных писем» выступающих как научное сообщение, занимает статья в научном журнале. Статья приобретает особую значимость: в отличие от книги она является меньшей по объ­ему, в ней не требуется излагать всю систему взглядов, поэтому время появления ее в свет сокращается. Но в ней не просто фик­сируется то или иное знание, она становится необходимой фор­мой закрепления и трансляции нового научного результата, оп­ределяющего приоритет исследователя. Для того, чтобы новое знание вошло в культуру, необходимо его объективировать, за­крепить в тексте, который был бы доступен самым различным исследователям. Статья успешно решает эту задачу. В этом про­цессе все более широкое применение находят национальные языки. Прежний язык научного общения - латынь - постепенно уступает место общедоступному национальному языку, который благодаря специальным терминам, особой системе научных по­нятий трансформируется (модифицируется) в язык научной коммуникации. Он дает возможность все более широкому кругу исследователей ознакомиться с полученными научными резуль­татами и включить их в состав собственных исследований.

В отличие от письма, ориентированного на конкретного че­ловека, зачастую лично знакомого автору, статья была адресована анонимному читателю, что приводило к необходимости более тщательного выбора аргументов для обоснования выдвигаемых положений. Статья не сразу приобрела все эти необходимые ха­рактеристики. Лишь к середине XIX столетия (период интенсив­ного оформления дисциплинарной организации науки) статья обрела те функции, в которых она предстает в современном науч­ном сообществе: с одной стороны, она выступает как форма тран­сляции знания, предполагая преемственную связь с предшеству­ющим знанием, поскольку ее написание предполагает указание на источники (институт ссылок), с другой, является заявкой на новое знание.

Появление статьи как новой формы закрепления и трансля­ции знаний было неразрывно связано с организацией и выпус­ком периодических научных журналов. Первоначально они вы­полняли особую функцию объединения исследователей, стремясь показать, что и кем делается, но затем наряду с обзорами стали публиковать сведения о новом знании, и это постепенно стало их главной функцией.

160

Научные журналы становились своеобразными центрами кристаллизации новых типов научных сообществ, возникающих рядом с традиционными объединениями ученых. В этот истори­ческий период многие ранее возникшие академические учрежде­ния дополняются новыми объединениями, со своими уставами, в которых определялись цели науки. В отличие от "Республики ученых", где складывались неформальные отношения между уче­ными, такие сообщества были формально организованы, в них обязательно были предусмотрены еженедельные заседания, нали­чие уставов, определяющих жизнедеятельность данных учрежде­ний и т.д.

Показательно, что в уставах академий обращалось внимание не только на необходимость теоретических разработок, но и на практическое внедрение результатов научных исследований. Это был существенный аргумент, которым ученые стремились до­биться поддержки со стороны правительства.

В конце XVIII - первой половине XIX вв. в связи с увеличе­нием объема научной, научно-технической информации, наряду с академическими учреждениями, возникшими еще в XV - на­чале XVI столетий (Лондонское королевское общество - 1660 г., Парижская академия наук - 1666 г., Берлинская академия наук -1700 г., Петербургская академия - 1724 г. и др.) начинают скла­дываться различного рода новые ассоциации ученых, такие как "Французская консерватория (хранилище) технических искусств и ремесел" (1795 г.), "Собрание немецких естествоиспытателей" (1822 г.), "Британская ассоциация содействия прогрессу" (1831) и др.

Исследователи, работавшие в различных областях знания, начинают объединяться в научные общества (физическое, хими­ческое, биологическое и т.п.). Новые формы организации науки порождали и новые формы научных коммуникаций. Все чаще в качестве главной формы трансляции знания выступают научные журналы, вокруг которых ученые объединялись по интересам.

Тенденция к специализации служила объективной основой, при которой ученый уже не ставил (или не мог поставить) задачу построения целостной картины мироздания. Все чаще в его обя­занности входило решение отдельных задач, "головоломок" (Т.Кун).

Ситуация, связанная с ростом объема научной информации и пределами "информационной вместимости" субъекта, не только существенно трансформировала формы трансляции знания, но и

161

обострила проблему воспроизводства субъекта науки. Возникала необходимость в специальной подготовке ученых, когда на смену "любителям науки, вырастающим из подмастерьев, приходил но­вый тип ученого как тип университетского профессора".

Не случайно в данный период все более широкое распро­странение приобретает целенаправленная подготовка научных кадров, когда повсеместно развивается сеть новых научных и учебных учреждений, в том числе и университеты. Первые уни­верситеты возникли еще в ХИ-ХШ вв. (Парижский - 1160 г., Ок­сфордский - 1167 г., Кембриджский - 1209 г., Падуанский - 1222 г., Неапольский - 1224 г, и т.д.) на базе духовных школ и созда­вались как центры по подготовке духовенства. Длительное время в преподавании главнее внимание уделялось проблеме гумани­тарного знания. Однако в конце XVIII - начале XIX вв. ситуация меняется. Начинает постепенно осознаваться необходимость в расширении сети учебных предметов. Именно в этот историчес­кий период большинство существующих и возникающих универ­ситетов включают в число преподаваемых курсов естественнона­учные и технические дисциплины. Открывались и новые центры подготовки специалистов, такие, как известная политехническая школа в Париже (1795 г.), в которой преподавали Ланранж, Лап­лас, Карно, Кариолис и др.

Растущий объем научной информации привел к изменению всей системы обучения. Возникают специализации по отдельным областям научного знания, и образование начинает строиться как преподавание групп отдельных научных дисциплин, обретая ярко выраженные черты дисциплинарно-организованного обучения. В свою очередь это оказало обратное влияние на развитие науки, и в частности на ее дифференциацию и становление конкретных научных дисциплин.

Процесс преподавания требовал не просто знакомства слу­шателей с совокупностью отдельных сведений о достижениях в естествознании, но систематического изложения и усвоения по­лученных знаний.

Систематизация по содержательному компоненту и совокуп­ности методов, с помощью которых были получены данные зна­ния, стала рассматриваться как основа определенной научной дисциплины, отличающая одну совокупность знаний (научную дисциплину) от другой15. Иначе говоря, систематизация знаний

162

в процессе преподавания выступала как один из факторов фор­мирования конкретных научных дисциплин.

Специальная подготовка научных кадров (воспроизводство субъекта науки) оформляла особую профессию научного работ­ника. Наука постепенно утверждалась в своих правах как прочно установленная профессия, требующая специфического образова­ния, имеющая свою литературу и организацию.

Итак, можно заключить, что институциализация науки, воз­никновение новых академических научных учреждений, возник­новение различного рода научных обществ, появление новых форм коммуникации в науке, практическая ценность науки, вне­дрение ее результатов в производство и получение прибыли, рост научной информации, приведший к возникновению новых форм трансляции знания, особая система воспроизводства субъекта на­уки, дифференциация на предметные составляющие в процессе преподавания - все это создавало социокультурную атмосферу, в рамках которой складывались предпосылки развития науки как дисциплинарно организованного знания. Сама научная дисцип­лина приобретала более-менее ясные очертания, характеризуясь определенными специфицирующими признаками. К числу таких признаков можно отнести достаточно четко выраженную пред­метную составляющую; совокупность специфических научных методов, раскрывающих зафиксированный предмет исследова­ния; специально подготовленные научные кадры, освоившие не­обходимые методы исследования; возникновение новых форм коммуникации между исследователями, в том числе и возникновение новых формальных и неформальных обществ, объединя­ющих специалистов различных областей знания.

Все эти предпосылки выступали необходимыми условиями дифференциации науки. Но для того, чтобы стать достаточными, они должны были вписаться во внутреннюю логику развития са­мой науки. Этот второй (когнитивный) аспект становления дис­циплинарно организованной науки требует особого рассмотре­ния.

Условием конституирования любой области научного зна­ния в качестве особой научной дисциплины является формиро­вание в ней системы представлений об исследуемом предмете, ее дисциплинарной онтологии (специальной научной картины мира). Сама же эта система представлений создавалась не сразу, а в длительном процессе развития знания, уяснения специфики

163

изучаемых объектов, становления соответствующих идей и принципов новой научной дисциплины.

Большинство наук, которые мы сегодня рассматриваем в ка­честве классических дисциплин, - биология, химия, технические и социальные науки, - имеют корни в глубокой древности. Исто­рическое развитие знания накапливало факты об отдельных осо­бенностях исследуемых в них объектах. Но систематизация фак­тов и их объяснение длительное время осуществлялись посред­ством натурфилософских схем.

После того, как возникла первая теоретически оформленная область естественнонаучного знания - физика, а механическая картина мира приобрела статус универсальной научной онтоло­гии, начался особый этап истории наук. В большинстве из них предпринимались попытки применить для объяснения фактов принципы и идеи механической картины мира.

Историю химии, биологии, технических и социальных наук этого исторического периода нельзя понять, если не учитывать "парадигмальных прививок", которые были связаны с экспансией механической картины мира на новые предметные области.

Попытки с помощью этих принципов объяснить факты, от­носящиеся к химическим, биологическим, социальным процес­сам, постепенно приводили либо к уточнению и модификации этих принципов, либо к их радикальным изменениям под вли­янием новых фактов и понятий, отражающих особенности новой предметной области.

В конечном счете это приводило к выявлению специфики новых предметных областей и становлению особых, несводимых к механической, картин исследуемой реальности.

Проследим конкретные черты этого процесса. Как уже отме­чалось, пер ые попытки применить представления и принципы механики в химии были связаны с программой Р.Бойля. Анализ ее исторических судеб свидетельствует, что его стремление объ­яснить химические явления, исходя из представлений о движе­нии "малых частиц материи" (корпускул), не было связано с простой редукцией химических процессов к механическим. Чтобы учесть особенности химических процессов, Бойль вынуж­ден был модифицировать идеи механической картины мира, в результате -чего начала постепенно выкристаллизовываться спе­цифическая для химии картина исследуемых процессов.

Первичные корпускулы, по Бойлю, должны рассматриваться в качестве элементов, замещающих прежние аристотелевские и алхимические элементы. Опираясь на факты, свидетельствовав­шие о том, что изменение веществ позволяет как превращать

164

одни вещества в другие, так и восстанавливать некоторые из них в первоначальном виде, Бойль заключил, что элементарные кор­пускулы, определяя свойства соответствующих сложных веществ, должны сохраняться в реакциях. Эти корпускулы выступают как качественно отличные друг от друга элементы, из которых образуются химические соединения и смеси.

Здесь с достаточной очевидностью прослеживается, что кар­тина химических процессов, начертанная Бойлем, хотя и согла­совывалась с механической картиной мира, но включала в себя и специфические черты. В зародышевой форме она содержала представление о химических элементах как о корпускулах, обла­дающих индивидуальностью, которые, будучи физическими ча­стицами, вместе с тем являлись носителями свойств, позволя­ющих им образовывать в своих соединениях различные виды химических веществ.

В механике этими свойствами можно было пренебречь, рас­сматривая корпускулы только как массы, подверженные дей­ствию сил, но в химии свойства корпускул, делающие их химическими элементами, должны стать главным предметом изуче­ния.

В механической картине мира (если взять ее развитые формы) наряду с элементарными объектами - корпускулами - выделялись типы построенных из них тел - жидкие, твердые, га­зообразные. В картине же химической реальности, предложенной Бойлем, типология химических веществ не редуцировалась под­лостью к типологии физических объектов: наряду с различением жидких, твердых и газообразных (летучих) веществ выделялись два класса сложных химических объектов - соединения и смеси - и предполагалось, что внутри каждого из них существуют особые классы. Эти представления у Бойля были даны в неразвитой и о многом гипотетической форме, поскольку конкретные эмпи­рически фиксируемые признаки, по которым смеси отличались от соединений, еще не были определены. "Еще долгое время сложный вопрос о том, что такое химическая смесь и что такое соединение, каковы их природа, свойства и отличия, порождал нехарактерные и противоречивые суждения.

Программа Бойля предлагала эту картину в качестве основа­ния для экспериментальной и теоретической работы в химии. В основных чертах она предвосхитила последующие открытия

165

Дальтона, хотя в XVII в. для ее реализации еще не было доста­точно условий.

Во времена Бойля химия не располагала эксперименталь­ными возможностями для определения того, какие вещества яв­ляются элементами, а какие таковыми не являются. Бойлем не было выработано и понятие атомного веса, как такой характери­стики, которая позволяла бы экспериментально отличить их друг от друга.

Однако несмотря на то, что программа Бойля не была реали­зована, для методологического анализа она служит хорошим примером, позволяющим установить особенности переноса принципов (в данном контексте принципов механической кар­тины мира) из одной науки в другую. На примере этой про­граммы видно, что трансляция в химию нормативных принци­пов, закрепленных в механической картине мира (типа норма­тивных принципов: все тела состоят из корпускул, и все явления можно объяснить взаимодействием неделимых корпускул, под­чиняющихся механическим законам), не устраняла особенностей химического исследования. Более того, чтобы принципы меха­ники были применены в новой области, их нужно было изложить особым образом, учитывая специфику изучаемых в химии объ­ектов. А это приводило уже к построению особой картины иссле­дуемой реальности (а данном случае - картины химической реальности), руководствуясь которой исследователь мог обнару­жить в опыте и объяснить химические явления.

Обращение к материалу истории науки позволяет утвер­ждать, что становление большинства новых дисциплин связано как с внутридисциплинарным развитием знания, так и с тран­сляцией нормативных принципов из одной науки в другую. В этом смысле программа Бойля может быть оценена как попытка осуществить революционные преобразования в химии путем трансплантации в нее познавательных установок и принципов, заимствованных из механической картины мира.

Неудача этой попытки была связано прежде всего с тем, что картина химической реальности, предложенная Бойлем, не включала таких признаков ее ключевого объекта (химический элемент), которые могли бы получить экспериментальное обо­снование и стимулировать новые направления исследований в химии. В этой картине отсутствовали также экспериментально проверяемые признаки, в соответствии с которыми можно было

166

бы четко различать основные типы химических объектов (элемент, соединение, смесь).

Через полтора столетия, когда химия накопила соответству­ющие знания, она повторила попытку Бойля в более удачном ва­рианте.

Процесс перестройки оснований химии в XVIII-XIX вв. также был обусловлен не только внутренними факторами ее раз­вития (взаимодействием теории и опыта). Решающую роль здесь по-прежнему играла механическая картина мира, господство­вавшая в данный период. Она вводила в качестве универсальной схемы объяснения физических явлений представление о взаимо­действии материальных корпускул (тел) посредством различных типов сил. По аналогии с этим подходом в химии стало утвер­ждаться представление о "силах химического сродства", кото­рые определяли взаимодействие химических элементов. Это представление было включено в картину химической реальности сначала на правах гипотезы, а затем, в работах Лавуазье, уже в качестве обоснованного опытом положения,

Как отмечал Лавуазье, "быть может однажды точность име­ющихся данных будет доведена до такой степени, что геометр сможет рассчитывать в своем кабинете явления, сопровожда­ющие любое химическое соединение тем же, так сказать, спосо­бом, каким он рассчитывает движение небесных тел. Взгляды, имеющиеся на этот счет у Лапласа, и эксперименты, которые мы запроектировали на основе его идей, чтобы выразить силы сродства различных тел, уже позволяют не рассматривать эту на­дежду как некую химеру".

Сам Лавуазье даже построил таблицу сродства кислорода по отношению к другим веществам и высказал предположение о возможности количественного измерения сродства.

Особое внимание в его работах уделено разработке представ­лений об основных объектах - элементах. Он предложил связать с названием элементов представление о последнем пределе, дости­гаемом анализом. В этом отношении все вещества, которые, по его мнению, при современном состоянии знаний нельзя разло­жить, являются элементами. "До тех пор пока не появятся сред-

167

ства их разделения и опыт не докажет нам обратное, - отмечал Лавуазье, - мы не можем считать их сложными".

Классифицируя простые элементы, Лавуазье, с одной сто­роны, включал в их состав явно гипотетические субстанции (как, например, теплород), с другой же стороны, он гениально предви­дел, что ряд кажущихся простыми тел в скором будущем не будет причислен к простым веществам (такие как земля).

Разработка Лавуазье новых представлений об элементах явилась решающим "сдвигом проблемы" в формировании научной картины химической реальности. Полученные им результаты оказались существенными для доказательства закона сохранения вещества (1789 г.), позволившего количественно изучить хими­ческие реакции. Они оказали влияние на исследования Дальтона, завершившего начатую Лавуазье программу формирования новой системы принципов химии, которые согласовывались с господствующими физическими идеями и опирались на химичес­кие эксперименты. Работы Дальтона и его последователей привели к построению картины химической реальности, в которой химические элементы были представлены в качестве атомов, различающихся формой и атомным весом. Последняя характеристика позволила объяснить не только экспериментально наблюдаемые явления, но и многие открытые в этот период и подтверждаемые опытом законы (например, открытые Рихтером, Прустом и Дальтоном стехиометрические законы).

Исследователи творчества Дальтона справедливо отмечают, что к формированию стехиометрических законов Дальтон пришел, опираясь на атомистическую гипотезу, с позиций которой он обобщил опытные факты. Эта гипотеза имела предпосылки в философских атомистических учениях, но непосредственным ее источником была ньютоновская атомистика, представления механической картины мира о неделимых и неуничтожимых корпускулах.

Атомистическая картина Дальтона в процессе ее развития (в котором решающую роль сыграли работы Авогадро и Жерара) была обогащена представлениями о молекулах как о единой системе атомов, а также представлениями о химических процессах как взаимодействии молекул, при котором они обмениваются атомами. В свою очередь представления об атомно-молекулярном строении вещества под влиянием успехов химии начали оказывать обратное воздействие на физические исследова-

168

ния. Характерно, что разработка молекулярно-кинетической те­ории теплоты, пришедшей на смену теории теплорода, во многом опиралась на представление, что вещество построено из движущихся молекул.

Р.Клаузиус в одной из своих первых работ по кинетической теории газов (1857 г.) создал математическую модель теплового движения частиц газов, предпослав ей изложение идей о молеку­лярном строении вещества. Показательно, что в этом изложении он выделял кроме поступательного также вращательное и внут­римолекулярное колебательное движение26, упоминание о кото­ром, в свою очередь, имеет смысл лишь постольку, поскольку молекула заранее представляется сложной и построенной из ато­мов (представление, которое вошло в научную картину мира под влиянием развития химии). Не менее показательно, что в работе А. Кренига (1856 г.), которая предшествовала исследованиям Клаузиуса и с которой начинается цикл исследований, приведший к построению молекулярно-кинетической теории теплоты, ключе­вым моментом обоснования гипотезы о теплоте как кинетичес­ком движении молекул, является вывод закона Авогадро. Этот за­кон, полученный в 1811 году, был к этому врем ш настолько за­быт в физике, что в физических словарях имя Авогадро даже не упоминалось. Но в химии закон Авогадро был не только изве­стен, но и сыграл там решающую роль в развитии атомно-молекулярных концепций. Именно из химии он был вторично тран­слирован в физику и активно использован в ней при построении молекулярно-кинетической теории теплоты.

Таким образом, можно утверждать, что при трансляции принципов механической картины мира в химию, они напросто трансплантировались в "тело" химической науки, задавая соб­ственно механическое видение химических объектов, но сопо­ставлялись с теми признаками, которые были присущи объек­там, исследуемым в химии, что стимулировало становление хи­мик как науки с ее специфической предметной составляющей и формирование в ней особой, уже несводимой к механической, картины исследуемой реальности. И хотя исследователи все еще размышляли о преобразовании химии в отдел прикладной меха­ники, или возникновении самостоятельной химической меха­ники (Д.И.Менделеев), фактически можно было уже говорить, что под влиянием механической картины мира и с учетом спе­цифики химических объектов происходило конституирование

169

химии в самостоятельную науку. И важнейшим аспектом этого процесса было становление в ней специальной картины исследу­емой реальности. Между физической картиной мира и картиной химической реальности устанавливалась связь по принципу су­бординации, причем эта связь не отменяла относительной само­стоятельности каждой из них.

Сходные процессы становления специальной научной кар­тины мира и конституирования научной дисциплины можно проследить и на материале истории биологического знания.

Выше отмечалось, что при объяснении причин возникнове­ния жизни Ламарк использовал идеи, развитые в механической картине мира XVIII столетия, в частности представления о теп­лороде и электрическом флюиде как носителях особых сил, кото­рые он рассматривал в качестве главных возбудителей жизни. Однако Ламарк не механически перенес представления об этих гипотетических субстанциях в ту область знаний, которую он развивал. Он подчеркивал, что, входя в живой организм, тепло­род и электрический флюид преобразуются в нем в особый - не­рвный флюид, который свойствен только лишь живым суще­ствам. Нервный флюид, по мнению Ламарка, выступает как дей­ствующая сила, как своего рода орудие, производящее чувства, представления, разумные акты. Именно нервный флюид "способен произвести столь изумляющие нас явления и отрицая его существование и его свойства, нам пришлось бы отказаться от всякого исследования физических причин явлений и вновь обратиться к расплывчатым беспочвенным представлениям для удовлетворения нашего любопытства в отношении данного пред­мета".

Объясняя таким образом природу живых организмов, Ла­марк, хотя и в неявной форме, но акцентировал внимание на осо­бенностях, присущих живому, что подготавливало основания для спецификации биологической науки и формированию в ней осо­бой картины исследуемой реальности. Ламарк не только выделял специфику биологических объектов, но и указывал на взаимодей­ствие их и окружающей среды как на источник их изменений. Согласно Ламарку, эти изменения происходят благодаря посто­янному извлечению флюидов из окружающей среды и их тран­сформации внутри живого организма. Именно накопление соот­ветствующих флюидов внутри организма приводит к измене­ниям отдельных органов и организма в целом, и эти изменения можно наблюдать, если рассматривать цепь поколений в течение

170

достаточно длительного времени. "С течением времени и под влиянием беспредельного разнообразия непрерывно изменя­ющихся обстоятельств последовательно были созданы живые тела всех классов и всех порядков".

Таким образом принципы объяснения, заимствованные из механической картины мира, были трансформированы Ламарком в фундаментальный для биологии принцип эволюционного объяснения особенностей организмов и видов.

Многообразие живых организмов, разная степень их органи­зации явилась основанием для своеобразного расположения их в определенном порядке от простого к сложному и обоснования Ламарком принципа градации, положенного им в основу своей эволюционной концепции. И хотя настаивая на плавных, неза­метных переходах между видами, Ламарк пришел к выводу об отсутствии реальных границ между ними и в конечном счете к отрицанию реальности видов, его идея изменчивости и передачи по наследству приобретенных изменений послужили той осно­вой, в соответствии с которой в последующем развитии биологи­ческого знания накапливался эмпирический материал, стимули­ровавший развитие эволюционных представлен.

Учитывая, что представления об объектах и их взаимодей­ствиях выступают одним из аспектов формирования картины мира, можно говорить о том, что Ламарк вводил новое видение биологической реальности.

Эволюционные идеи Ламарка оказались имеющими эври­стическую значимость не только для развития биологического знания, но и для других естественнонаучных дисциплин, напри­мер геологии.

Ч. Лайель в развиваемой им концепции стремился решить сложную и актуальную для своего времени проблему о соотно­шении современных природных сил с силами прошлого. Решая эту задачу, Лайель обращался к тем идеям, которые уже были развиты к данному периоду в биологической науке. И если под­ходы, развиваемые "катастрофистами", его не устраивали, то в концепции Ламарка он нашел разрешение возникающих перед ним вопросов. Речь идет о принципах, лежащих в основе концеп­ции Ламарка: во-первых, о принципе сходства действующих сил природы с силами, которые действовали в прошлом, и во-вто­рых, о принципе, согласно которому радикальные изменения яв­ляются результатами постепенных, накапливающихся во времени мелких изменений.

171

Эти принципы были использованы Ч. Лайелем в его учении о геологических процессах30. Он перенес нормативные прин­ципы, сложившиеся в биологии, в геологию, построив здесь теоретическую концепцию, которая впоследствии оказала обратное воздействие на биологию, послужив наряду с эволюционными идеями Ламарка одной из предпосылок становления научной картины биологической реальности, связанной с именем Ч. Дарвина.

Возникновение концепции Дарвина завершило формирова­ние биологии как науки, имеющей статус самостоятельной от­расли естествознания. Картина биологической реальности отчет­ливо приобретает в этот период автономные черты и предстает как система научных представлений, выявляющих особенности живой природы.

Утверждение биологии в качестве самостоятельной отрасли знания не означало, что последующее развитие этой дисциплины шло только за счет ее внутренних факторов. Возникновение но­вого знания в дисциплинарно организованной науке всегда пред­стает как сложный и многоплановый процесс, включающий как внутридисциплинарные, так и междисциплинарные взаимодей­ствия. Примером тому могут служить открытия Менделя, кото­рые явились результатом не только развития биологической на­уки, но осуществлялись за счет трансляции в биологию идей, развитых в других отраслях знания. В работе "Опыты над расти­тельными гибридами" Мендель сформулировал идею дискрет­ного носителя наследственности - "наследственного фактора" и показал, что отдельные признаки и свойства организмов можно связать с этими "наследственными факторами".

Опыты Менделя стали возможными благодаря развитию гибридизации в биологической практике того времени. Вместе с тем эмпирический материал, накопленный в исследованиях би­ологов и практиков-селекционеров, сам по себе не приводил к идее "наследственных факторов". Чтобы сформулировать эту идею, нужно было заранее иметь некое теоретическое видение, под которое был бы подведен накопленный эмпирический мате­риал.

Это теоретическое видение формировалось не только на ос­нове развивающегося биологического знания, но и под влиянием принципов объяснения, транслированных из других областей знания, в частности из математики. В исследованиях творчества

172

Менделя отмечалось, что он "соединил методы двух наук: мате­матики - вероятностно-статистический метод (Доплер) - и биологии - гибридизационный метод (Унгер)".

Фактически Мендель проворил свои опыты под новую, скла­дывающуюся на этом этапе, картину биологической реальности, которая строилась за счет взаимосвязи внутридисциплинарного и междисциплинарного знания. В этой картине постепенно ут­верждалось представление о новом биологическом объекте - "наследственных факторах". Выявление этого объекта и включе­ние представлений о нем в картину биологической реальности, с одной стороны, позволяло по-новому интерпретировать накоп­ленные факты, с другой - способствовало последующему обо­снованию и развитию эволюционной теории Дарвина и форми­рованию новых биологических теорий (в частности, синтетичес­кой теории эволюции как соединении эволюционной теории и популяционной генетики).

В свою очередь новые теории и факты оказывали обратное влияние на картину биологической реальности, которая уточня­лась и развивалась под воздействием разрастающегося теорети­ческого и эмпирического материала. В первой трети XX века на смену дарвиновской пришла новая картина биологического мира: в ней основной единицей эволюции рассматривался не организм, а популяция, были введены основные уровни организации живого - молекулярные носители наследственности, клетка, многоклеточные организмы, популяции, биогеоценозы и биосфера (представления о двух последних уровнях были включены в картину биологического мира во многом благодаря работам Сукачева и Вернадского).

Взаимодействие организмов между собой и со средой рас­сматривалось в контексте включения в это взаимодействие надорганизменных структур живого. Основой биологических процес­сов выступало воспроизводство структур жизни в соответствии с генетическим кодом (наследственность) и их изменение благо­даря мутациям и естественному отбору.

Наконец, возникли новые представления о пространственно-временных характеристиках биологических процессов. Уже в дар­виновской картине мира вводилось представление об эволюци­онном времени (в отличие от механической картины мира, но­сящей вневременной характер), утверждалась идея историзма. Последующее развитие биологии уточнило эти идеи и сформи-

173

ровало представление об особых пространственно-временных структурах живого, несводимых к физическому пространству и временя. Возникло представление о биологическом времени от­дельных живых организмов и популяций, выяснилось, что поня­тия физической временной последовательности недостаточно для характеристики биологических систем, что способствовало в по­следующем введению идеи "опережающего сражения".

В результате картина биологической реальности предстала не только "как автономное образование по отношению к физической картине мира, но и в определенном отношении как альтернатив­ная ей. Физика оставалась не эволюционной наукой, тогда как би­ология, начиная с утверждения дарвиновских идей, опиралась на эволюционную картину изучаемых процессов.

Этих позиций становление конкретных научных дисцип­лин и соответствующих им специальных научных картин мира породило совершенно новую ситуацию в науке. Вовлечение но­вых типов объектов в орбиту исследования приводило к тому, что механическая картина мира все чаще обнаруживала свою ограни­ченность и неспособность объяснить целый ряд явлений и про­цессов, происходящих в соседних науках.

Эту ограниченность удачно выразил Л.Больцман, который отмечал: "... никто не утверждает, что существуют доказательства того, что совокупность явлений природы может без всяких со­мнений быть объяснена механически... Я сам когда-то ломал копья за механически; воззрение на природу, но только в том смысле, что оно является колоссальным прогрессом по сравне­нию с прежним, чисто мистическим".

Единая некогда механическая картина мира шаг за шагом утрачивала свои позиции универсальной научной онтологии. Она расщеплялась на целый ряд частных (специальных) картин ис­следуемой реальности, каждая из которых задавала видение предмета исследования в соответствующих научных дисципли­нах.

Одновременно протекал процесс расшатывания механичес­ких идей в самой физике.

Вовлечение в сферу ее исследования новых типов объектов требовало трансформация механической картины мира и созда­вало предпосылки для новых представлений о предмете физичес­кого исследования.

К середине XIX столетия механика постепенно превращалась в физику и создавались условия для оформления в ее рамках особой системы фундаментальных представлений о природе, не­сводимой к механической картине мира. Во многом это было связано с исследованием новых типов взаимодействий, нередуцируемых к механическим - электрических и магнитных процес­сов. Попытки описать их на основе механической картины мира постепенно приводили к накоплению аномалий и трудностей при объяснении фангов, что в конечном счете стимулировало разви­тие альтернативных концепций электромагнетизма, не согласу­ющихся с механической картиной мира. Ключевую роль в этом процессе сыграли исследования Фарадея и Максвелла, которые привели к формированию в рамках физической науки электродинамической картины мира. В ней утверждалось новое представление об объектах и их взаимодействиях представления об электрических и магнитных полях и близкодействии. Как отмечал А. Эйнштейн, "... до Максвелла физическая реальность, поскольку она должна представлять процессы в природе, мыслилась в виде материальных точек, изменения которых состоят только в движении, описываемом обыкновенными дифференциальными уравнениями. По идее Максвелла физическая реальность мыслилась в виде непрерывных, не поддающихся механическому объяснению полей, описываемых дифференциальными уравнениями в частных производных. Это изменение понятия реальности является наиболее глубоким и плодотворным, которое испытала физика со времен Ньютона".

Таким образом, разрастающийся массив конкретно научного знания (как в соседних с физикой дисциплинах, так и внутри нее) уже не мог ассимилироваться механической картиной мира. В результате в физике сложилась особая дисциплинарная онтоло­гия (физическая картина мира), которая существовала наряду с картинами исследуемой реальности других наук.

Можно заключить, что уже к середине XIX столетия суще­ственно изменился облик науки и это было связано со становле­нием ее дисциплинарной организации. Эти процессы были де­терминированы, с одной стороны, меняющимся социальным статусом науки и ее институциональной структуры. С другой стороны, вовлечение в сферу исследования принципиально но­вых объектов (по сравнению с простыми системами, описыва­емыми механической картиной мира) не укладывалось в доста­точно жесткие рамки механики и не могло получить адекватного

175

объяснения с позиций механической картины мира. Ее прин­ципы транслировались в самые различные области знания, но каждая из них не просто автоматически использовала эти прин­ципы, а приспосабливала их к особенностям своего предмета. А это в конечном счете приводило к формированию в них принци­пиально новых представлений об исследуемых процессах, несво­димых к механической картине мира.

В середине XIX в. механическая картина мира окончательно утратила статус общенаучной. На месте ее возникло множество специальных научных картин мира. Вместе с тем потеря целост­ного представления о мире не могла удовлетворить исследовате­лей, поэтому не случайно в методологии и гносеологии этого пе­риода особенно остро обозначается проблема единства знания. Эта проблематика на длительное время укореняется в дисципли­нарной науке, и чем больше дифференцируется научное знание на отдельные дисциплины, тем острее возникает потребность в поисках его ннтегративных форм, в воссоздании целостной общенаучной картины мира, учитывающей достижения самых раз­личных дисциплин.