Против послания мапихеяпииа, озаглавленного Fundamentum, пер. В. Зубова [красота прямой линии]

Гл. 27. Ведь что может быть более красивым и более подходящим, чем такое сочетание прямого с прямым, в котором нигде никакой изгиб или извив не прерывает и не нарушает естественную и устойчивую связь, сохраняющуюся па бесконечном протяжении пространства и берущую начало в бесконечности веков?

О музыке, пер. В. Зубова [красота и число]

VI, 17, 38. Учитель.Скажи мне, прошутебя, можем ли мы любить только прекрасные вещи? Ведь если некоторые люди, повидимому, и любят безобразное - их в просторечии греки называют оа7гроф(А,01 - разница лишь в том, что эти безобразные вещи менее прекрасны, чем те, которые нравятся большинству, ибо очевидно, что никто не любит те вещи, которые своей гнусностью оскорбляют чувство.

Ученик.Да, это так.

Учитель.Следовательно, эти прекрасные вещи нравятся благодаря числу, в котором, как мы уже показали, обнаруживается стремление к равенству. Ведь сказанное обнаруживается не только в красоте, относящейся к слуху, или в движении тел, но также и в зримых формах, где оно уже чаще обозначается как красота. Или, наоборот, ты признаешь не численным равенством (aequalitas питегова), а чем-нибудь еще, тог случай, когда равные парные части отвечают равным же, а единичные занимают среднее место, сохраняя по обе стороны равные интервалы?

Ученик.Признаю, что это есть численное равенство.

Учитель.А в отношении видимого света, дающего начало всем цветам (ведь и цвет радует нас в телесных формах), к чему иному стремимся мы в отношении света и цветов, как не к тому, чтобы они находились в соответствии с нашими глазами? В самом деле: от чрезмерного блеска мы отворачиваемся, а на слишком темное не хотим глядеть, подобно тому, как и в звуках, слишком громкие внушают н ам отвращение, и мы их не любим за их гудение. Причина заключена не в промежутках времени, а в самом звуке, который для таких чисел есть как бы свет и которому молчание противоположно так же, как мрак - цветам. Когда, стало быть, мы стремимся к соответствующему друг другу, в согласии с нашей природой, и отвергаем несоответствующее (что, впрочем, как мы видим, является соответствующим для других живых существ), разве и в этом случае не наслаждаемся мы неким законом равенства, убеждаясь, что в скрытом виде равное приводится здесь в соответствие с равным? Это можно заметить и в запахах, и во вкусовых качествах, и в осязательном ощущении. Прослеживать связанное глубже было бы слишком долго, но обнаружить его легко, ибо нет ничего ощущаемого, что бы не нравилось нам, благодаря равенству и подоб ию. А там, где равенство или подобие, там наличие числа (питегояйая); ведь, конечно, нет ничего более равного и подобного, чем единица и единица.

О порядке, пер. В. Зубова [гайо-разум, гайо-соответствие и гаНо- пропорциональность]

11,32-34. Я вижу два рода вещей, посредством которых мощь и сила разума могли бы быть приближены к ощущению: произведе­ния людей, видимые глазом, слова, слышимые ухом. В обоих слу­чаях мысль пользуется двоякого рода вестниками, сообразуясь с нуждами тела: в одном случае — глазами, в другом - ушами. Итак, когда мы видим, что нечто имеет фигуру отвечающих друг другу частей, мы не без основания говорим, что оно имеет вид разумный (гайопаЬйег аррагеге). Далее, когда мы слышим, что нечто звучит вполне гармонично, мы без колебаний говорим, что это звучит разумно (габопаЫШег яопаге). Всякий, однако, засмеется, если ему скажут: «разумно пахнет», или «имеет разумный вкус», «имеег разумную мягкость»; разве только будет это сказано о чем-либо, что сделано ради людей именно так пахнущим, имеющим именно такой вкус, именно такую теплоту и т. д. Например, если скажут, что место, из которого уползают змеи по причине тяжелого запаха, разумно пахнет гак, имея в виду причину, почему оно было сделано именно таким, и кубок, приготовленный врачом, назову] разумно горьким или сладким, и то, что должно умерять солнечный зной,- разумпо горячим или теплым. Но никто, войдя в сад, не отважится сказать, поднеся к ноздрям своим розу: «как разумно она благоухает!», разве только врач прикажет ее нюхать. Но тогда называются разумными предписание или данный рецепт, а не сам запах, и не потому, что такой запах естественный. Ведь хотя бы повар и приготовил блюдо, о котором мы можем сказать, что оно приготовлено разумно, однако отнюдь не принято говорить, что само блюдо имеет разумный вкус, коль скоро нет никакой внешней причины, и оно просто доставляет данное наслаждение. Если же спросить у того, кому врач поднес в кубке лекарство, почему оно должно иметь сладкий вкус, то указывают на другое обстоятельство, почему именно это так, то есть на род болезни; но она заключена уже не в данном ощущении, а в другом месте тела. А если спросят какого-нибудь лакомку, любителя хорошо поесть, почему это блюдо столь сладко, он ответит: «потому, что так мне нравится» или «потому, что так мне приятно». Однако никто не скажет, что это блюдо имеет разумную сладость, разве только, если удовольствие от сладкого кому-либо необходимо, и то, что он жуег, было сделано именно таким ради этого.

Мы имеем, насколько могли это исследовать, некие следы разума (ratio) в ощущениях; что исе касается зрения и слуха, го эти следы наличны и в самом наслаждении от них. К другим же ощущениям этот термин ratio применяется не по причине связанного с ними наслаждения, а вследствие чего-либо иного, совершаемого разумным живым существом ради определенной цели.

В отношении глаз, где соответствие частей называется разумным, такое соответствие обычно именуется красотой (pulchrum). В отношении же ушей, где мы называем разумным созвучие, а ритмическое пение разумно построенным, здесь, собственно, применяется слово, «приятность». Но ни о прекрасных вещах, в кот орых нас пленяет цвет, ни о вещах, приятных для слуха, когда при у tape струна звучит чисто и звонко, не принято говорить, что они разумны. Остается, следовательно, сказать, что в наслаждении, доставляемом зрением и слухом, мы признаем относящимся к разуму (ratio) то, в чем проявляется некоторая размеренность и стройность.

Так, в этом самом здании, хорошенько всматриваясь в частности, мы не можем не быть неприятно поражены, если видим одну из дверей, поставленной сбоку, а другую почти посредине и, однако, не в самой середине. Нет сомнения, в любых сооружениях неодинаковость размеров частей, если она не вынуждена никакою необходимостью, кажется как бы наносящею оскорбление самому взгляду. А какое удовольствие доставляют нам при внимательном рассматривании и какими восхитительными кажутся нам внутри эти три окна, одно — посредине и два - с боков, сквозь которые на равных промежутках друг от друга льется солнечный свет, очевидно, само собой и не требует многих слов для разъяснения вам. Вот почему сами архитекторы называют это на своем языке ratio, и о частях, расположенных нестройно, говорят, что в них нет ratio.

Сказанное имеет широкое применение и распространяется почти на все человеческие искусства и дела. Так, в стихах, о которых говорится, что они имеют соответствие (ratio) с наслаждением, которое связано со слухом, кто не почувствует, что создателем всей этой приятности является размеренность? А когда пляшет танцор, и для осмысленных зрителей все его телодвижения являются знаками вещей, пусть даже ритмичное движение членов радует взор все той же размеренностью, говорят, что танец разумен (rationabilis) потому, что он означает нечто и являет это вне всякого отношения к наслаждению ощущений. В самом деле, если изобразить Венеру крылатой, а Купидона одетым в плащ, пусть даже зрелище отличается удивительным движением членов и композицией, это будет оскорблять глаза, а посредством глаз — и дух, перед которым эти знаки вещей предстают; ведь глаза оскорблялись бы, если бы движения не были прекрасны, и это относится к ощущению, в котором душа получает наслаждение по тому самому, что соединена с телом. Итак, одно-ощущение, другое — то, что получается посредством ощущения; красивое движение услаждает ощущение, а посредством ощущения красивый смысл движения услаждает-дух.

Эго же самое легче заметить на примере слуховых ощущении. Ведь всё, что приятно звучит, то нравится и тешит слух; а то, что посредством того же звука правильно обозначается, возвещается, правда, ушами, но соотносится с одной лишь мыслью. Итак, когда мы слышим эти стихи:

И в Океан почему погрузиться торопится солнце Зимнее; что для ночей медлительных служит препоной? мы с иной точки зрения хвалим размер, с иной — смысл, и не в одном и том же значении говорим: разумно звучит (rationabiliter sonat) и разумно сказано (rationabiliter dictum est).

[красота и соответствие]

Письмо 3 (к Небридию), пер. В. Зубова

4. Из чего мы состоим? Из духа и тела. Что из них лучше? Конечно, дух. Что хвалят в теле? Я ire вижу ничего иного, кроме красоты. Что такое зелесная красога? Соответствие частей вместе с некоей приятностью цвета. Эта форма лучше там, где она истинная, или там, где она ложная? Кто будет сомневаться, что она лучше там, где она истинная. Итак, где же она истинная? В духе. Следовательно, дух нужно любить больше, чем тело. Но в какой части духа находится эта истина? В уме и интеллекте. Что ему противится? Ощущение. Следовательно, нужно всеми силами духа противиться ощущениям? Да. Что делать, если чувственные предметы доставляют слишком много наслаждения? Нужно, чтобы они не доставляли его. Как это достигается? Привычкой к отсутствию их и привычкой стремиться к лучшему. Что, если умрет дух? Тогда умрет истина.

О граде божьем, пер. В. Зубова