§ 50 Прорисовка экзистенциально-онтологической структуры смерти

Соображения о недостаче, конце и целости вскрыли необходи­мость интерпретировать феномен смерти как бытия к концу из основоустройства присутствия. Лишь так может выясниться, насколько в самом присутствии, соразмерно его бытийной структуре, возможна целость, конституируемая бытием к концу. Основоустройством при­сутствия оказалась забота. Онтологическое значение этого выраже­ния выразилось в "дефиниции" уже-бытие-вперед-себя-в (мире) как бытие-при (внутримирно) встречном сущем. Тут выражены фундаментальные черты бытия присутствия во вперед-себя экзистенция, в уже-бытии-в фактичность, в бытии-при падение Раз уж смерть в отличительном смысле принадлежит к бы­тию присутствия, то она (соотв. бытие к концу) должна определять­ся этими чертами

Ближайшим образом следует вообще наконец размечая прояс­нить, как в феномене смерти обнажаются экзистенция, фактичность и падение присутствия.

Как неадекватная была отставлена интерпретация всякого еще -не и с ним крайнего еще-не, конца присутствия, в смысле не­достачи, ибо она заключала в себе онтологическое искажение при­сутствия в нечто наличное. Конец-бытия означает экзистенциально бытие к концу. Крайнее еще-не имеет характер чего-то, к чему присутствие имеет отношение. Конец присутствию предстоит. Смерть не нечто еще не наличное, не сходящая к минимуму по­следняя недостача, но скорее предстояние.

Присутствию как бытию-в-мире может однако предстоять мно­гое. Характер предстояния сам по себе не отличителен для смерти. Наоборот эта интерпретация тоже могла бы толкнуть еще к предпо­ложению, что смерть надо понимать в смысле предстоящего, встречного в окружающем мире события. Предстоять может к при­меру гроза, перестройка дома, приезд друга, стало быть сущее, кото­рое налично, подручно или со-присутствует. У предстоящей смерти бытие не этого рода

Предстоять присутствию опять же может к примеру также отъ­езд, разбирательство с другими, отказ от чего-то такою, чем само присутствие способно быть от своих возможностей бытия, основан­ных в событий с другими.

Смерть есть возможность бытия, которую присутствие всякий раз должно взять на себя само. Со смертью присутствие стоит перед собой в его самой своей способности быть. В этой возможности речь для присутствия идет напрямую о его бытии-в-мире. Его смерть есть возможность больше-не-способности-присутствовать. Когда при-сутствие предстоит себе как эта возможность самого себя, оно полностью вручено наиболее своей ему способности быть. Так предстоя себе, все связи с другим присутствием в нем распались. Эта наиболее своя, безотносительная возможность вместе с тем предельнейшая. Как способность быть присутствие не может обой­ти возможность смерти. Смерть есть возможность прямой невоз­можности присутствия. Таким образом смерть открывается как наи­более своя, безотносительная, не-обходимая возможность. Как таковая она есть отличительное предстояние. Основа его экзистенци­альной возможности в том, что присутствие себе самому сущностно разомкнуто, и именно по способу вперед-себя. Этот структурный момент заботы имеет в бытии к смерти свою исходнейшую кон­кретность. Бытие к концу становится феноменально яснее как бытие к означенной отличительной возможности присутствия.

Наиболее свою, безотносительную и не-обходимую возможность присутствие опять же не приобретает задним числом и по обстоя­тельствам в ходе своего бытия. Но, пока присутствие экзистирует, оно уже и брошено в эту возможность. Что оно вручено своей смер­ти и последняя таким образом принадлежит к бытию-в-мире, об этом присутствие ближайшим образом и большей частью не имеет отчетливого или тем более теоретического знания. Брошеность в смерть приоткрывается ему исходнее и настойчивее в расположении ужаса. Ужас перед смертью есть ужас "перед" наиболее своей, безотносительной и не-обходимой способностью быть. Перед-чем этого ужаса есть само бытие-в-мире. За-что этого ужаса есть напрямую способность присутствия быть. Со страхом перед уходом из жизни ужас перед смертью смешивать нельзя. Он никак не прихот­ливое и случайное "упадочное" настроение единицы, но, как основорасположение присутствия, разомкнутость того, что присутствие как брошеное бытие экзистирует к своему концу. Тем самым прояс­няется экзистенциальное понятие умирания как брошеного бытия к наиболее своей, безотносительной и не-обходимой способности быть. Отграничение от чистого исчезания, но также и от лишь-околевания и наконец от "переживания" ухода из жизни возрастает в отчетливости.

Бытие к концу возникает не порою лишь всплывающей уста­новкой, но, по сути, принадлежит брошености присутствия, так или иначе обнажающейся в расположении (настроении). Всякое царя­щее в присутствии фактичное "знание" или "незнание" о наиболее своем бытии к концу есть лишь выражение экзистентной возможно­сти по-разному держаться в этом бытии. Что фактично многие бли­жайшим образом и большей частью о смерти не знают, нельзя вы­давать за доказательство того, что бытие к смерти не "всеобще" принадлежит присутствию, а лишь того, что присутствие ближайшим образом и большей частью себе это наиболее свое бытие к смерти, в бегстве от него, скрывает. Присутствие умирает фактично все то время пока оно экзистирует, но обычно и чаще в модусе падения. Ибо фактичное экзистирование есть не только вообще и ин­дифферентно брошеная способность-быть-в-мире, но всегда уже и растворившаяся в озаботившем "мире". В этом падающем бытии придает о себе знать бегство от не-по-себе, т.е. теперь от наиболее своего бытия к смерти. Экзистенция, фактичность, паде­ние характеризуют бытие к концу и потому конститутивны для эк­зистенциального понятия смерти. Умирание основано со стороны своей онтологической возможности в заботе.

Если однако бытие к смерти исходно и по сути принадлежит бы­тию присутствия, то оно должно — пусть сперва несобственно - быть выявимо и в повседневности. И если тем более бытие к концу призвано подавать экзистенциальную возможность для экзистентной целости присутствия, то здесь может лежать феноменальное подтверждение тезиса: забота есть онтологический титул для целости структурного целого присутствия. Для полного феноменального обоснования этого тезиса предварительной прорисовки взаимосвязи между бытием к смерти и заботой недостаточно. Он должен про­сматриваться прежде всего в ближайшей конкретности присутст­вия, его повседневности.