§ 51. Бытие к смерти и повседневность присутствия

Выявление повседневного среднего бытия к смерти ориентируется на ранее полученные структуры повседневности. В бытии к смер­ти присутствие отнесено к себе самому как отличительной способ­ности быть. Но самость повседневности это люди', конституи­рующиеся в публичной истолкованности, выговариваемой в толках. Они и должны тогда обнаруживать, каким способом повседневное присутствие толкует себе свое бытие к смерти. Фундамент толкова­ния формируется всякий раз пониманием, которое всегда бывает также расположенным, т.е. настроенным. Итак надо спросить: как расположенным пониманием, заключенном в толках людей, ра­зомкнуто бытие к смерти? Как люди, понимая, относятся к наи­более своей, безотносительной и не-обходимой возможности при­сутствия? Какая расположенность размыкает людям их врученность смерти, и каким образом?

Публичность обыденного общения "знает" смерть как постоян­но случающееся происшествие, "смертный случай". Тот или этот ближний или дальний "умирает". Незнакомые "умирают" ежеднев­но и ежечасно. "Смерть" встречает как знакомое внутримирно слу­чающееся событие. Как такое она остается в характерной для повсе­дневно встречного незаметности. Люди заручились для этого события уже и толкованием. Проговариваемая или чаще затаенная "беглая" речь об этом скажет: в конце концов человек смертей, но сам ты пока еще не задет.

Анализ этого "человек смертей" недвусмысленно обнажает бытийный род повседневного бытия к смерти. Ее в такой речи понимают как неопределенное нечто, которое как-то должно слу­читься где-то, но вблизи для тебя самого еще не налично и потому не угрожает. Это "человек смертей" распространяет мнение, что смерть касается как бы человека. Публичное толкование присут­ствия говорит: "человек смертей", потому что тогда любой и ты сам можешь себя уговорить: всякий раз не именно я, ведь этот чело­век никто. "Умирание" нивелируется до происшествия, присутствие правда задевающего, но ни к кому собственно не относящегося. Если когда толкам и присуща двусмысленность, так это в речи о смерти. Умирание, по сути незаместимо мое, извращается в публич­но случающееся событие, встречное людям. Означенный оборот речи говорит о смерти как о постоянно происходящем "случае". Он выдает ее за всегда уже "действительное", скрывая ее характер возможности и вместе с тем принадлежащие ей моменты безотноси­тельности и не-обходимости. Такой двусмысленностью присутствие приводит себя в состояние потерять себя в людях со стороны от­личительной, принадлежащей к его наиболее своей самости способ­ности быть. Люди дают право, и упрочивают искушение, прятать от себя самое свое бытие к смерти.

Прячущее уклонение от смерти господствует над повседневно­стью так упрямо, что в бытии-друг-с-другом "ближние" именно "умирающему" часто еще втолковывают, что он избежит смерти и тогда сразу снова вернется в успокоенную повседневность своего устраиваемого озабочением мира. Такая "заботливость" мнит даже "умирающего" этим "утешить". Она хочет возвратить его вновь в присутствие, помогая ему еще окончательно спрятать его самую свою, безотносительную бытийную возможность. Люди озабочи­ваются в этой манере постоянным успокоением насчет смерти. Оно опять же имеет силу по своей сути не только для "умирающего", но равно и для "утешающего". И даже в случае ухода из жизни пуб­личность еще не обязательно должна быть этим событием рас­тревожена и обеспокоена в своей беззаботности, предмете ее озабочения. Ведь видят же нередко в умирании других публичное неприличие, если не прямо бестактность, от которой публич­ность должна быть охранена.

Люди с этим утешением, оттесняющим присутствие от его смерти, утверждаются опять же в своем праве и престиже через молчаливое упорядочение способа, каким вообще надо относиться к смерти. Уже "мысли о смерти" считаются в публичности трусливым страхом, нестойкостью присутствия и мрачным бегством от мира. Люди не дают хода мужеству перед ужасом смерти. Господство публичной истолкованности среди людей решило уже и о на­строении, каким должно определяться отношение к смерти. В ужасе перед смертью присутствие выходит в предстояние самому себе как врученное не-обходимой возможности. Люди озабочиваются пре­вращением этого ужаса в страх перед наступающим событием. Ужас, - в качестве страха сделанный двусмысленным, выдается сверх того за слабость, какой не смеет знать уверенное в себе присутствие. Что по безмолвному приговору людей "пристойно", так это равнодушное спокойствие перед тем "обстоятельством", что человек смертей. Формирование такого "возвышенного" равнодушия отчуждает присутствие от его наиболее своей,безотносительной 'бытийной " способности.

Искушение, успокоенность и отчуждение характеризуют однако бытийный способ падения. Обыденное бытие к смерти есть как па­дающее постоянное бегство от нее. Бытие к концу имеет модус пе­ретолковывающего, несобственно понимающего и прячущего уклонения от него. Что присутствие, всегда свое, фактично всегда уже умирает, т е существует в бытии к своему концу, этот факт оно утаивает себе тем, что переделывает смерть в обыденно проис­ходящий смертный случай у других, в любом случае лишь яснее удостоверяющий нам, что "сам ты" еще ведь "жив". Падающим бегством от смерти повседневность присутствия свидетельствует однако, что сами люди тоже всегда уже определены как бытие к смерти, даже когда не движутся отчетливо в "мыслях о смерти". Для присутствия в его средней повседневности дело тоже по­стоянно идет об этой, cslmou своей, безотносительной и не-обхо­димой способности быть, пусть лишь в модусе обеспечения бес­тревожного равнодушия перед крайней возможностью его экзи­стенции.

Установление повседневного бытия к смерти дает вместе с тем ориентиры для попытки заручиться, через более подробную интер­претацию падающего бытия к смерти как уклонения от нее, пол­ным экзистенциальным понятием бытия к концу. На от-чего бегства, сделанном феноменально достаточно видимым, должен удаться феноменологический набросок того, как уклоняющееся присутствие само понимает свою смерть.