Вопросы к тексту

1. На основе какой модели позднего капитализма строит свои интерпретации Ю.Хабермас в данном тексте?

2. На какие черты позднего капитализма обращает внимание автор? Как эти черты связаны друг с другом?

3. Почему, с точки зрения классического марксизма, структуры позднего капитализма кажутся парадоксальными?

4. Каковы особенности отчуждения (овеществления) в условиях позднего капитализма, в чем видит автор текста его основные противоречия?

5. Какие основные этапы символического воспроизводства жизненного мира выделяет Хабермас? В чем он видит особенности последнего (связанного с развитым обществом) этапа?

Делез ж. Post scriptum к обществам контроля

История

Фуко разместил дисциплинарные общества в XVIII и в XIX столетии; они достигли своего расцвета к началу ХХ-го. Они приступили к организации гигантских пространств изоляции. Индивид непрерывно переходит от одного закрытого пространства к другому, у каждого из которых свой собственный закон: вначале семья, затем школа («ты теперь уже не у себя дома, в семье»), потом казарма («ты уже не в школе»), потом завод, вре­мя от времени больница, возможно, тюрьма, которая яв­ляется пространством изоляции par exellence. Именно тюрьма является моделью для подражания: при виде ра­бочих на заводе героиня «Европы 51» (фильм Росселлини) восклицает: «Я убеждена, что наблюдаю за заключен­ными».

Фуко дал прекрасный анализ идеального проекта про­странств изоляции, особенно бросающихся в глаза на за­водах; концентрировать, распределять пространство, упо­рядочивать время, расположить производительную силу в пространственно-временном континууме так, чтобы по­лученный результат превышал сумму изначальных сил. Но Фуко знал и о кратковременности этой модели: она приходит на смену обществам суверенитета, цели и функции которых были совершенно иными (скорее соби­рать налоги, чем организовывать производство, скорее приговаривать к смерти, чем управлять жизнью); переход происходил постепенно, и, кажется, Наполеон осуществ­ляет грандиозную конверсию одного общества в другое. Но и дисциплинарные общества в свою очередь вошли в стадию кризиса, уступая постепенно место новым силам, которые сначала развивались медленно, но после второй мировой войны заметно ускорили свое формирование: теперь мы уже живем не в дисциплинарном обществе, мы не являемся более таковым.

226

Мы все находимся в стадии всеобщего кризиса всех пространств изоляции — тюрьмы, больницы, завода, школы, семьи. Семья является неким «интерьером» и на­ходится в таком же состоянии кризиса, что и другие ин­терьеры, учебные, профессиональные и т. д. Осведомлен­ные министры постоянно заявляли о реформах, которые предполагались неизбежными. Реформировать школу, реформировать промышленность, медицину, армию, тюрьмы; но каждый знает, что эти институты обречены, и вопрос лишь во времени. Речь идет лишь о том, чтобы управлять их агонией и занять людей до той поры, пока не установятся новые силы, уже стучащиеся в дверь. Именно общества контроля идут на смену дисциплинар­ным. «Контроль» — вот слово, которым Берроуз предла­гает назвать нового монстра, а Фуко признает за ним наше ближайшее будущее. Поль Вирильо постоянно ана­лизирует ультраскоростные формы контроля в открытом пространстве, которые заменили собой старые дисципли­нарные методы, действующие всегда в рамках закрытой системы. Здесь не вполне уместно обращаться к произ­водству экстраординарных фармакологических препара­тов, к атомной энергетике, к генетическим манипуляци­ям, хотя им и предназначено вмешаться в новые процес­сы. Здесь не вполне уместно задавать вопрос, какой из режимов является более жестоким или более терпимым, так как внутри каждого из них сталкиваются силы осво­бождения и порабощения. Например, кризис больницы как пространства изоляции, пространства, разбитого на сектора, привел к образованию открытых госпиталей, к появлению ухода за больными на дому, и, если сначала эти новые формы были знаком появления новых свобод, то затем они же приняли участие и в работе новых меха­низмов контроля, которые соперничают с самыми жест­кими формами изоляции. Здесь нет места страху или на­дежде, здесь требуется искать новое оружие.

227

Логика

Разнообразные интернаты, или пространства изоля­ции, через которые проходит индивид, представляют со­бой независимые переменные: предполагается, что вся­кий раз следует начинать с нуля, и хотя для всех этих про­странств существует общий язык, это язык аналогий. В то же самое время механизмы контроля представляют собой вариации одной и той же структуры, образующей систему геометрических переменных, язык которой является циф­ровым (хотя и необязательно бинарным). Пространства изоляции представляют собой матрицы, отдельные моду­ли, а контроль является модуляцией, это деформирующий самого себя модуль, постоянно меняющийся, каждое мгновение, словно сито, отверстия в котором постоянно меняют свое расположение.

Это хорошо видно на примере вопроса заработной платы: завод представляет собой такой организм, кото­рый стремится поддерживать свои внутренние силы в точке равновесия между как можно более высоким про­изводством и как можно более низкой заработной пла­той; однако в обществах контроля корпорация заменяет собой завод, корпорация — это душа, это газ. Конечно, и на заводах была система поощрений и премий, но корпо­рации заходят гораздо дальше и навязывают постоянную модуляцию заработной платы, порождая состояние веч­ной метастабильности, которое приходит благодаря со­ревнованиям, конкурсам и крайне забавным коллоквиу­мам. Если самые идиотские телевизионные игры пользу­ются таким успехом, то как раз потому, что они адекватно передают ситуацию внутри корпорации. Завод представ­ляет собой объединение индивидуумов в единое тело ради двойной выгоды — хозяина, наблюдающего за каж­дым элементом этой массы, и профсоюза, организующего массовое сопротивление; однако корпорация постоянно подает личное соперничество как самую здоровую форму мотивации, как самый сильный импульс, который проти­вопоставляет одного индивида другому и пронизывает ка-

228

ждого из них, разделяя его изнутри. Принцип модуляции «зарплата по заслугам» не миновал и самого националь­ного образования. По мере того как корпорация заменяет собой завод, непрерывное образование заменяет школу, а непрерывный контроль замещает экзамены. Это самое надежное средство уподобить школу корпорации.

В дисциплинарных обществах человек постоянно на­чинает заново (от школы — к казарме, от казармы — к за­воду), тогда как в обществах контроля, напротив, ничто никогда не кончается — корпорация, образовательная систе­ма, служба в армии являются метастабильными состоя­ниями, которые могут существовать рядом друг с другом в рамках одной и той же модуляции как универсальной системы деформации. Кафка, появившийся уже на рубе­же между двумя типами общества, в «Процессе» описал весьма ужасающие юридические формы: видимое оправда­ние дисциплинарных обществ (между двумя формами изоляции) и бесконечное откладывание рассмотрения дела в обществах контроля (в постоянных вариациях). Это два весьма различных модуса юридической жизни, и если се­годня наш закон проявляет себя столь нерешительно, если он пребывает в кризисе, то именно потому, что мы уходим от одной формы и вступаем в другую. Дисципли­нарные общества имеют два полюса: личную подпись, которая обозначает индивида и число, или регистрацион­ный номер, который указывает на его положение в массе. Дело в том, что дисциплинарные общества никогда не видели здесь несовместимости, и даже в то время, когда власть массифицировалась и индивидуализировалась, т. е. собирала в единое тело тех, кем управляла, и вместе с тем моделировала индивидуальность каждого члена этого тела (Фуко видел источник этой двойной заботы в пас­торской власти священника, который надзирает над ста­дом как целым и вместе с тем за каждой овцой, но граж­данская власть создала себе своего светского «пастора», уже с иными инструментами господства). В обществах контроля, напротив, важны уже не подпись или номер, но шифр. Шифр — это пароль, тогда как дисциплинарные

229

общества управляются лозунгами (как с точки зрения ин­теграции, так и сопротивления). Цифровой язык обществ контроля основан на шифре, который допускает вас к информации или отказывает в доступе. Мы больше не имеем дела с парой масса—индивидуум. Индивидуумы становятся «дивидуумами», а массы — сэмплами, рынками и банками данных. Возможно, деньги это различие выра­жают лучше всего, так как дисциплинарные общества всегда связаны с отчеканенной монетой, которая содер­жит в себе золото как количественный эталон. Общества контроля ссылаются на плавающий курс обмена, модуля­цию, которая вводит в качестве шифра процент от раз­личных валютных стандартов. Старый монетарный крот — это животное пространств изоляции, змея же — это жи­вотное обществ контроля. Мы перешли от одного жи­вотного к другому, от крота к змее, не только в режиме нашего существования, но и в том, что касается образа жизни и отношений с другими людьми. Дисциплинарный человек периодически производил энергию, человек же общества контроля, скорее, похож на волну, он словно выведен на орбиту и постоянно находится на связи. И поэтому повсюду серфинг вытесняет иные виды спорта.

Легко найти соответствие каждому типу общества в типе машины. Не потому, что машины определяют тот или иной тип общества, но потому, что они лишь выра­жают собой те социальные формы, которые их произво­дят и используют. Старые общества суверенитета исполь­зовали простые машины — рычаги, тяги, часы. Более поздние дисциплинарные общества оснастили себя ма­шинами, использующими энергию, вместе с пассивной опасностью энтропии и активной опасностью саботажа. Общества контроля имеют дело с машинами третьего типа — с кибернетическими машинами и компьютерами, пассивная опасность которых — зависание, а активная — пиратство и внедрение вирусов. Эта технологическая эво­люция отражает на более глубоком уровне мутацию капи­тализма. Эту хорошо знакомую нам мутацию можно све­сти к следующему: капитализм XIX в. был капитализмом

230

концентрации ради производства и собственности. По­этому создается завод как пространство изоляции, а ка­питалист становится собственником средств производст­ва, а также и других пространств, планировавшихся по аналогии (семейными домами для рабочих, школами и т. д.). Что касается рынка, то он иногда завоевывался по­средством специализации, иногда через создание коло­ний, иногда благодаря снижению стоимости производст­ва. Но в сегодняшней ситуации капитализм более не за­нимается производством, которое он часто отодвигает на периферию третьего мира, даже такие его сложные фор­мы, как текстильную промышленность, металлургию или нефтепереработку. Это капитализм сверхпроизводства. Он более не покупает сырье и не продает изготовленные товары: он приобретает уже готовые товары или собирает их из отдельных частей. То, что желает продать, — это ус­луги; то, что он хочет купить, — это акции. Капитализм больше не занимается производством, он занимается го­товой продукцией, ее сбытом или маркетингом. Теперь он распыляется, а завод уступает место корпорации. Се­мья, школа, армия, завод более не являются похожими друг на друга, но тем не менее различными пространства­ми изоляции, которые сходятся к единому собственнику, к Государству или к частной власти. Они становятся шифрованными фигурами, деформируемыми и транс­формируемыми, одной и той же корпорации, у которой есть только управляющие. Даже искусство покинуло замкнутые пространства, чтобы войти в открытую цирку­ляцию банков. Завоевание рынков происходит теперь че­рез захват контроля, а не через создание дисциплинарных пространств, через фиксацию обменных ставок, а не по­нижение стоимости товаров, через видоизменение про­дукции, а не специализацию производства. Коррупция повсюду возрастает с новой силой. Маркетинг становится центром или «душой» корпорации. Нас учат, что у корпо­раций есть душа, и это является самой страшной мировой новостью. Маркетинг отныне является инструментом со­циального контроля, именно он формирует бесстыдную

231

расу наших хозяев. Контроль осуществляется через крат­косрочные операции и молниеносные прибыли, но вме­сте с тем он непрерывен и безграничен. Дисциплинарные общества были, напротив, нацелены на долгосрочные проекты, действовавшие периодически. Человек отныне не человек-заключенный, но человек-должник. Справед­ливо, что капитализм удерживал в крайней нищете три четверти человечества, слишком бедного, чтобы стать должниками, и слишком многочисленного, чтобы нахо­диться в заключении. Поэтому обществу контроля при­дется столкнуться не только с размыванием границ, но и с социальными взрывами в трущобах и гетто.

Программа

Нет нужды обращаться к научной фантастике, чтобы представить механизм контроля, который позволял бы получить сведения о положении каждого элемента в от­крытом пространстве в любое мгновение, животного в за­поведнике или человека в корпорации (с помощью, на­пример, электронного ошейника). Феликс Гваттари пред­ставлял город, где каждый может покинуть свое жилище, свою улицу, свой округ с помощью электронной («дивидуальной») карточки, которая открывает соответствую­щую дверь или проход. Но эта карта в какой-то опреде­ленный день или час может не действовать. Важен не сам барьер, а компьютер, который отслеживает положение каждого, легальное или нелегальное, и осуществляет гло­бальную модуляцию.

Социотехнические исследования механизмов контро­ля, рассматриваемых еще в период их зарождения, долж­ны быть категоричными и обязаны описать то, что появ­ляется вместо дисциплинарных моделей изоляции, о кри­зисе которых сегодня говорит весь мир. Возможно, старые средства, заимствованные у древних обществ суверените­та, вернутся на сцену, хотя и с определенными измене­ниями. Важнее всего то, что мы стоим на пороге чего-то

232

нового. В режиме тюрем, возможно, будет попытка найти «замену» для наказаний по меньшей мере за незначитель­ные преступления в виде использования «электронных ошейников», обязывающих осужденного находиться в определенные часы в определенном месте. В режиме школ будут введены формы постоянного контроля, непрерыв­ное образование в школе, отказ от любых исследований в Университете, введение «корпорации» на всех уровнях обучения. В режиме больниц: новая медицина «без врачей и больных», которая оставляет потенциального больного наедине с самим собой и которая нисколько не свиде­тельствует о движении в сторону индивидуальности, как об этом говорят, но заменяет индивидуальное тело или цифровой шифр «дивидуальным» материалом, подлежа­щим контролю. В режиме корпораций: новые операции с деньгами, товарами и людьми, которые не проходят боль­ше через старую форму-завод. Это достаточно незначи­тельные примеры, но и они позволяют лучше понять, что собственно имеется в виду, когда говорят о кризисе ин­ститутов. Речь идет о постепенном и фрагментарном ста­новлении нового режима господства. Один из самых серьезных вопросов касается непригодности профсоюзов: так как вся их история неразрывно связана с борьбой в условиях дисциплинарного общества и в рамках про­странств изоляции, смогут ли они приспособиться к но­вым обстоятельствам и выработать новые формы сопро­тивления обществам контроля? Сможем ли мы в ближай­шем будущем уловить хотя бы самые приблизительные контуры грядущих проектов, способных омрачить ра­дость маркетинга? Многие молодые люди сегодня требу­ют «основательности», они сами настаивают на стажи­ровках и непрерывном образовании. Им еще предстоит узнать, кому они будут служить, подобно тому как их предки — не без труда — узнали о подлинной цели дис­циплинарных обществ. Кольца змеи еще более сложны, нежели подземные ходы кротовых нор.

«L'autre journal». № 1. Май 1990 г. Делез Ж. Пеерговоры. 1972-1990. С-Пб, «Наука», 2004. С. 226-233.