Вопросы к тексту

1. Как Вы понимаете смысл тезиса Сартра, что в экзистенциализме существование предшествует сущности?

2. Какие определения человека дает автор текста?

3. Как вы понимаете высказывание автора о том, что всеобщие моральные ценности ничего не значат для индивидуального человеческого поведения?

4. Почему, по мысли автора, тревога, заброшенность и отчаянье являются важнейшими характеристиками человеческого существования?

5. Почему человек «обречен на свободу»?

6. В чем же состоит гуманизм экзистенциализма?

Витгенштейн л. Философские исследования

Часть I

L Августин в Исповеди (1/8) говорит: «Cum ipsi (majores homi­nes) appellabant rem aliquam, et cum secundum earn vocem corpus ad aliquid movebant, videbam, et tenebam hoc ab eis vocari rem il-lam, quod sonabant, cum earn vellent ostendere. Hoc autem eos velle ex motu corporis aperiebatur: tamquam verbis naturalibus omnium gentium, quae fiunt vultu et nutu oculorum, ceterorumque membro-rum actu, et sonitu vocis indicante affectionem animi in petendis, ha-bendis, rejiciendis, fugiendisqve rebus. Ita verba in variis sententiis locis suis posita, et crebro audita, quarum rerum signa essent, paulatim colligebam, measque jam voluntates, edomito in eis signis ore, per haec enuntiabam» (Наблюдая, как взрослые, называя какой-нибудь предмет, пово­рачивались в его сторону, я постигал, что предмет обозначается произносимыми ими звуками, поскольку они указывали на него. А вывод этот я делал из их жестов, этого естественного языка всех народов, языка, который мимикой, движениями глаз, членов тела, звучанием голоса выражает состояние души — когда чего-то просят, получают, отвергают, чуждаются. Так постепенно я стал понимать, какие вещи обозначаются теми словами, которые я слышал вновь и вновь произносимыми в определенных местах различных предложений. И когда мои уста привыкли к этим зна­кам, я научился выражать ими "свои желания» {лат.).)

В этих словах заключена, мне кажется, особая картина действия человеческого языка. Она такова: слова языка именуют предметы — предложения суть связь таких наименований. — В этой картине языка мы усматриваем корни такого пред­ставления: каждое слово имеет какое-то значение. Это значение соотнесено с данным словом. Оно — соответствующий данному слову объект.

Августин не говорит о различии типов слов. Тот, кто описывает обучение языку таким образом, думает прежде всего, по-видимо­му, о таких существительных, как «стол», «стул», «хлеб», и име­нах лиц, затем о наименованиях определенных действий и свойств, прочие же типы слов считая чем-то таким, что не требу­ет особой заботы.

Ну, а представь себе такое употребление языка: я посылаю кого-нибудь за покупками. Я даю ему записку, в которой написано:

«Пять красных яблок». Он несет эту записку к продавцу, тот от­крывает ящик с надписью «яблоки», после чего находит в таблице цветов слово «красный», против которого расположен образец этого цвета, затем он произносит ряд слов, обозначающих про­стые числительные до слова «пять» — я полагаю, что наш прода­вец знает их наизусть, — и при каждом слове он вынимает из ящика яблоко, цвет которого соответствует образцу. — Так или примерно так люди оперируют словами. — Но как он узнает, где и каким образом положено наводить справки о слове «красный» и что ему делать со словом «пять»? — Ну, я предполагаю, что он действует так, как я описал. Объяснениям где-то наступает ко­нец. — Но каково же значение слова «пять»? — Речь здесь сов­сем не об этом, а только о том, как употребляется слово «пять».

2. Приведенное выше философское понятие значения коренится в примитивном представлении о способе функционирования языка. Или же, можно сказать, в представлении о более примитивном языке, чем наш.

Представим себе язык, для которого верно описание, данное Ав­густином. Этот язык должен обеспечить взаимопонимание между строителем А и его помощником В. А возводит здание из строи­тельных камней — блоков, колонн, плит и балок. В должен пода­вать камни в том порядке, в каком они нужны А. Для этого они пользуются языком, состоящим из слов: «блок», «колонна», «пли­та», «балка». А выкрикивает эти слова, В доставляет тот камень, который его научили подавать при соответствующей команде. — Рассматривай это как завершенный примитивный язык.

3. Можно сказать, что Августин действительно описывает некото­рую систему коммуникации, но только не все, что мы называем языком, охватывается этой системой. Причем говорить так следу­ет в тех случаях, когда возникает вопрос: «Годится или не годится данное изображение?» В таком случае дается ответ: «Да, годится, но только для этой, узко очерченной области, а не для того цело­го, на изображение коего ты притязал». Это похоже на то, как если бы кто-то объяснял: «Игра состоит в передвижении фигур по некой поверхности согласно определен­ным правилам...» — а мы бы ответили на это: «Ты, по-видимому, Думаешь об играх на досках, но ведь имеются и другие игры. Твое определение может стать правильным, если ты четко ограничишь его играми первого рода».

4. Представь себе письменность, в которой буквы использовались бы для обозначения не только звуков, но и как знаки ударений и пунктуации. (Письменность можно понимать как язык для описания звуковых образцов.) Теперь представь себе, что кто-то толкует это письмо просто как соответствие каждой буквы какому-то звуку, как если бы у букв не было к тому же и совершенно иных функций. Такое слишком упрощенное понимание письменности напоминает понимание языка у Августина.

5. Вдумываясь в пример из § 1, видимо, можно почувствовать, насколько эта общая концепция значения слова затемняет функ­ционирование языка, делая невозможным ясное видение. — Ту­ман рассеивается, если изучать явления языка в примитивных формах его употребления, где четко прослеживается назначение слов и то, как они. функционируют.

Такие примитивные формы языка использует ребенок, когда учится говорить. Обучение языку в этом случае состоит не в объ­яснении, а в тренировке.

6. Можно представить себе, что язык, описанный в § 2, выступа­ет для А и В как весь язык; даже как весь язык некоего племени. Дети воспитывались бы тогда так, чтобы они, пользуясь этими словами, совершали эти действия и таким образом реагировали на слова других.

Важная часть речевой тренировки будет тогда состоять в том, что обучающий указывает на предметы, привлекая к ним внимание ребенка и произнося при этом некоторое слово, например слово «плита», с одновременным указанием на эту форму, (Я не хочу называть это «указательным разъяснением» или «определением», поскольку ребенок еще не способен спрашивать о названии пред­мета: Я назову этот процесс «указательным обучением сло­вам». —— Я утверждаю, что оно является важной частью рече­вой тренировки, ибо именно так обстоит дело у людей, а не пото­му, что нельзя представить себе иную картину.) Можно сказать, что это указательное обучение словам проторяет ассоциативную связь между словом и предметом. Но что это значит? Да, это мо­жет означать разное, но прежде всего люди склонны считать, что в душе ребенка возникает картина предмета, когда он слышит соответствующее слово. А если такое действительно происходит, то в этом ли целевое назначение слова? — Да, это может быть целью. — Я могу себе представить такое употребление слов (соче­таний звуков). (Произнесение слова подобно нажатию клавиши на клавиатуре представлений.) Но в языке, описанном в § 2, цель слов совсем не в том, чтобы пробуждать представления. (Хотя, конечно, при этом может оказаться, что такие представле­ния содействуют достижению действительной цели.)

Но если указательное обучение и содействует этому, то надо ли утверждать, что оно способствует пониманию слов? Разве тот, кто по команде «плита!» действует соответствующим образом, не по­нимает этой команды? — Да, конечно, указательное обучение по­могает пониманию, но только в сочетании с определенной трени­ровкой. Изменись характер тренировки, то же самое указательное обучение привело бы к совсем иному пониманию этих слов. «Соединяя стержень с рычагом, я привожу в действие тормоз». — Да, если дан весь остальной механизм. Лишь в связи с ним это — тормозной рычаг; вне такой опоры это совсем не рычаг, а все; что угодно, либо ничто.

7. В практике употребления языка (2) один выкрикивает слова, другой — действует в соответствии с ними; при обучении же язы­ку происходит следующее: обучаемый называет предметы; то есть, когда учитель указывает ему камень, он произносит сло­во. — А вот и еще более простое упражнение: учащийся произно­сит слово вслед за учителем. — Оба процесса похожи на язык. К тому же весь процесс употребления слов в языке (2) можно представить и в качестве одной из тех игр, с помощью которых дети овладевают родным языком. Я буду называть эти игры «язы­ковыми играми» и говорить иногда о некоем примитивном языке как о языковой игре.

Процессы наименования камней и повторения слов за кем-то так­же можно назвать языковыми играми. Вспомни о многократных употреблениях слов в приговорах к играм-хороводам. «Языковой игрой» я буду называть -также единое целое: язык и действия, с которыми он переплетен.

8. Рассмотрим один из расширенных вариантов языка (2). Пусть в нем наряду с четырьмя словами «блок», «колонна» и т. д. содер­жится ряд слов, употребляемых так же, как продавец (1) упот­реблял числительные (это может быть ряд букв алфавита); пусть Далее в него войдут два слова, означающие, скажем, «туда» и «это» (примерно таково их целевое назначение), которые будут использоваться в сочетании с указательным жестом; и наконец, пусть в этот язык войдет некоторое число цветовых образцов. А отдает приказ типа: «d плит — туда». При этом он демонстрирует помощнику образец цвета и при слове «туда» указывает какое-то место на строительной площадке. Из запаса плит В берет по одной плите на каждую букву алфавита вплоть до d в соответствии с цветовым образцом и доставляет их на место, указанное А. — В других случаях А отдает приказ: «Это — туда». При слове «это» он указывает на какой-то строительный камень. И так далее.

9. Когда ребенок учится такому языку, он должен выучить наи­зусть ряд „числительных" а, Ь, с,... и научиться их применять. — Войдет ли в занятия такого рода и указательное обучение словам? Ну, например, люди будут указывать на плиты и считать: «о, Ь, с плит». С указательным обучением словам «блок», «колонна» и т. д., пожалуй, более сходно указательное обучение числитель­ным, которые служат не для счета, а для обозначения групп пред­метов, охватываемых одним взглядом. Именно так дети учатся употреблению первых пяти-шести количественных числительных. А слова «туда» и «этот» также осваиваются указательно? — Пред­ставь себе, например, как можно было бы научить их употребле­нию! Указывая при этом на места и вещи, — но ведь в данном случае этот жест включен и в употребление этих слов, а не толь­ко в обучение их употреблению. —

10. Так что же обозначают слова этого языка? — Как выявить, что они обозначают, если не по способу их употребления? А его мы уже описали. Следовательно, выражение «данное слово обоз­начает это» должно стать частью такого описания. Иначе говоря: такое описание следовало бы привести к форме: «Слово... обозна­чает...»

.Что же, описание употребления слова «плита», конечно, можно сократить до утверждения, что данное слово обозначает этот пред­мет. Именно так и поступают, например, когда требуется лишь устранить ошибочное отнесение слова «плита» к строительному камню, который в действительности называется «блоком», — но при этом способ „отнесения", то есть употребления, этого слова в остальном нам уже известен.

Равным образом можно сказать, что знаки «a», «b» и т. д. означа­ют числа, чтобы устранить ошибочное представление, будто «о», «Ь», «с», играют в языке такую же роль, какую действительно иг­рают слова «блок», «плита», «колонна». И можно также скачать, что «с» обозначает это число, а не вот то, чтобы пояснить: буквы следует употреблять в последовательности а, b, с, d и т. д., а не а, b, d, с.

Но, уподобляя таким образом одно описание употребления слов другому, мы все-таки не можем сделать более сходными эти упо­требления! Ибо, как мы видим, они совершенно не схожи.

11. Представь себе инструменты, лежащие в специальном ящике.

Здесь есть молоток, клещи, пила, отвертка, масштабная линейка, банка с клеем, гвозди и винты. — Насколько различны функции этих предметов, настолько различны и функции слов. (Но и там и здесь имеются также сходства.)

Конечно, нас вводит в заблуждение внешнее подобие слов, когда мы сталкиваемся с ними в произнесенном, письменном или печат­ном виде. Ибо их применение не явлено нам столь ясно. В осо­бенности когда мы философствуем!

12. Это похоже на то, как, заглянув в кабину локомотива, мы бы увидели там рукоятки, более или менее схожие по виду. (Что вполне понятно, ибо все они предназначены для того, чтобы браться за них рукой.) Но одна из них — пусковая ручка, кото­рую можно поворачивать плавно (она регулирует степень откры­тия клапана); другая — рукоятка переключателя, имеющая толь­ко две рабочие позиции, он либо включен, либо выключен; тре­тья — рукоятка тормозного рычага, чем сильнее ее тянуть, тем резче торможение; четвертая — рукоятка насоса, она действует только тогда, когда ее двигают туда-сюда.

13. Когда мы говорим: «Каждое слово в языке что-то означа­ет», — то этим еще совсем ничего не сказано; до тех пор пока мы точно не разъясним, какое различие при этом хотим установить. (Ведь возможно, что мы хотим отличить слова языка (8) от слов, „лишенных значения", вроде тех, какие встречаются в стихотво­рениях Льюиса Кэррола, или слов, подобных «ювиваллера» в песне.

14. Представь себе, что кто-то говорит: «Все инструменты служат преобразованию чего-то. Так, молоток меняет положение гвоздя, пила — форму доски и т. д.». — А что видоизменяют линейка, банка с клеем, гвозди? — «Нашу осведомленность о длине вещи, температуре клея, прочности ящика». — Разве подобным истолко­ванием выражения достигался бы какой-то эффект?

15. Слово «обозначать» употребляется наиболее прямым образом, по-видимому, тогда, когда на обозначаемом предмете проставляет­ся знак. Представь себе, что на инструментах, применяемых А в строительстве, проставлены определенные знаки. Когда А показы­вает помощнику один из таких знаков, тот приносит ему инстру­мент, помеченный этим знаком.

Так или примерно так имя обозначает некоторую вещь, имя дается вещи. — Занимаясь философией, часто бывает полезно напоминать себе: наименование чего-то подобно прикреплению ярлыка к вещи.

16. А как быть с цветовыми образцами, которые А показывает В, — принадлежат ли они языку? А это уж как угодно. Они не относятся к словам языка; но скажи я кому-нибудь: «Произнеси слово „это"», и он сочтет «это» частью предложения. А между тем оно играет роль, совершенно аналогичную той, которая отведена образцу цвета в языковой игре (8); то есть оно — образец того, что должен сказать другой.

Причисление образцов к инструментам языка наиболее естествен­но и ведет к наименьшей путанице.

((Замечание по поводу рефлексивного местоимения «это предло­жение».) )

17. Можно было бы сказать: «В языке (8) мы сталкиваемся с различными типами слое. Ведь функции слова «плита» и слова «блок» более близки, чем функции слов «плита» и d. Но то, как мы сгруппируем слова по типам, будет зависеть от цели такой классификации — и от нашего предпочтения. Подумай о различных точках зрения, исходя из которых можно сгруппировать инструменты по их типам. Или шахматные фигу­ры - по типам фигур.

18. Тебя не должно смущать, что языки (2) и (8) состоят только из приказов. Если ты хочешь сказать, что именно поэтому они не­полны, то спроси себя, полон ли наш язык; — был ли он полон до того, как мы ввели в него химическую символику и обозначе­ния для исчисления бесконечно малых; ведь они как бы пригоро­ды нашего языка. (И с какого числа домов или улиц город начи­нает быть городом?) Наш язык можно рассматривать как старин­ный город: лабиринт маленьких улочек и площадей, старых и но­вых домов, домов с пристройками разных эпох; и все это окруже­но множеством новых районов с прямыми улицами регулярной планировки и стандартными домами.

19. Легко представить себе язык, состоящий только из приказов и донесений в сражении. — Или язык, состоящий только из вопро­сов и выражений подтверждения и отрицания. И бесчисленное множество других языков. -— Представить же себе какой-нибудь язык - - значит представить некоторую форму жизни. А как тогда ответить на вопрос: является ли возглас «Плита!» в примере (2) предложением или же словом? — Если это слово, то ведь оно имеет не то же самое значение, что и аналогично звуча­щее слово нашего обычного языка, ибо в § 2 оно — сигнал. Если же оно -- предложение, то все же это не эллиптическое предло­жение «Плита!» из нашего языка. — Что касается первого вопро­са, то выражение «Плита!» можно назвать и словом, и предложе­нием; пожалуй, наиболее уместно здесь говорить о „выродившем­ся предложении" (как говорят о выродившейся гиперболе); а это как раз и есть наше „эллиптическое" предложение. — Но ведь оно есть просто сокращенная форма предложения «Принеси мне плиту!», а между тем в примере (2) такого предложения нет. — Однако почему бы мне, идя от противного, не назвать предложе­ние «Принеси мне плиту!» удлинением предложения «Плита!»? — Потому что, выкрикивая слово «Плита!», в действительности под­разумевают «Принеси мне плиту!». — Но как ты это делаешь: как ты подразумеваешь это, произнося слово «плита»? Разве внут­ренне ты произносишь несокращенное предложение? Почему же я должен переводить возглас «плита!» в другое выражение — для того, чтобы сказать, что подразумевал под этим некто? А если оба эти выражения означают одно и то же, то почему нельзя сказать:

«Говоря „Плита!", он подразумевал „Плита!"»? Или: почему ты не мог бы подразумевать «Плита!», если можешь подразумевать :

«Принеси мне плиту!»? — Но, восклицая «плита!», я хочу, чтобы он принес мне плиту! — Безусловно. А заключается ли „это хо­тение" в том, что ты мыслишь предложение, так или иначе от­личное по форме от произнесенного тобой?

20. Но когда кто-то говорит: «Принеси мне плиту!», в тот момент действительно кажется, что он мог бы осмысливать это выраже­ние как одно длинное слово, соответствующее слову «Плита!». — Что же, в одних случаях его можно осмысливать как одно слово, а в других — как три? А как его осмысливают обычно? — Пола­гаю, это склоняет к ответу: мы понимаем это предложение как состоящее из трех слов, когда употребляем его в противопоставле­нии другим предложениям, таким, как «Подай мне плиту», «При­неси плиту ему», «Принеси две плиты!» и т. д., то есть в проти­вопоставлении предложениям, содержащим слова нашего прика­за, взятые в других комбинациях. — Но в чем заключается ис­пользование одного предложения в противопоставлении другим? Присутствуют ли при этом в сознании говорящего эти предложе­ния? Все? В то время, когда произносят предложение, либо же До того или после? — Нет! Если мы и испытываем некий соблазн в таком объяснении, все же достаточно хоть на миг задуматься о том, что при этом реально происходит, чтобы понять, что мы здесь на ложном пути. Мы говорим, что применяем данный при­каз в противопоставлении другим предложениям, поскольку нашязык заключает в себе возможность этих других предложений Тот, кто не понимает нашего языка, какой-нибудь иностранец, часто слышавший чей-то приказ «Принеси мне плиту!», мог бы счесть весь этот ряд звуков за одно слово, приблизительно соот­ветствующее в его языке слову, обозначающему «строительный камень». Если бы затем он сам отдал этот приказ, он, вероятно, произнес бы его иначе, чем мы. Мы же могли бы тогда сказать: он произносит его так странно, потому что воспринимает его как одно слово. — А в таком случае не происходит ли нечто иное, когда он отдает этот приказ, и в его сознании — соответственно тому, что он принимает предложение за одно слово? — В его со­знании может происходить то же самое, а может и нечто другое. Ну, а что происходит в тебе, когда ты отдаешь подобный приказ? Сознаешь ли ты в то время, как отдаешь его, что он состоит из трех слов? Конечно, ты владеешь этим языком — в котором име­ются и те другие предложения, — но является ли это «владение» чем-то, что „совершается", пока ты произносишь данное предло­жение? — И я бы даже признал: «Иностранец, понимающий предложение иначе, чем мы, вероятно, и выскажет его иначе». Но то, что мы называем ложным пониманием, не обязательно за­ключается в чем-то сопутствующем произнесению приказа. Предложение „эллиптично" не потому, что оно опускает нечто, о чем мы думаем, произнося его, а потому, что оно сокращено — по сравнению с определенным образом нашей грамматики. — Ко­нечно, здесь можно было бы возразить: «Ты признаешь, что со­кращенное и несокращенное предложения имеют одинаковый смысл. — Так каков же тогда этот смысл? Имеется ли тогда для этого смысла какое-либо словесное выражение?» —— Но разве одинаковый смысл предложений не заключается в их одинаковом применении? — (В русском языке вместо «Камень есть красный» говорится «Камень красный»; ощущают ли говорящие на этом языке отсутствие глагола-связки «есть» или же мысленно добавля­ют ее к смыслу предложения?)

21. Представь себе языковую игру, в которой В в ответ на вопро­сы А сообщает ему о количестве плит или блоков в штабеле или же о цвете и форме строительных камней, лежащих там-то. — Так сообщение могло бы звучать: «Пять плит». В чем же разница между сообщением или утверждением «Пять плит» и приказом «Пять плит!»? — Ну, в той роли, какую играет произнесение этих слов в языковой игре. Да, пожалуй, разным будет и тон, каким их произносят, и выражение лица, и многое другое. Но можно было бы представить, что тон одинаковый — ведь приказ и сооб­щение могут высказываться в разной тональности, с разным вы­ражением лица — и что различие будет состоять только в приме­нении. (Безусловно, слова «утверждение» и «приказ» можно было бы использовать для обозначения грамматических форм предло­жений и интонаций; ведь называем же мы предложение «Не прав­да ли, сегодня великолепная погода?» вопросом, хотя употребляем его как утверждение.) Мы могли бы представить себе язык, в ко­тором все утверждения имеют форму и тональность риторических вопросов, а каждый приказ — форму вопроса: «А не хочешь ли ты это сделать?» Тогда, возможно, утверждали бы: «Сказанное им имеет форму вопроса, но в действительности это приказ», — то есть выполняет функцию приказа в практике использования языка. (Аналогичным образом «Ты сделаешь это» высказывают не как предвидение, а как приказ. Что же делает их тем или другим?) 22. Точка зрения фреге, будто в каждом утверждении заложено предположение о существовании того, что утверждается, по сути, основывается на имеющейся в нашем языке возможности запи­сать каждое утвердительное предложение в следующей форме: «Утверждается, что происходит то-то». — Но выражение «Что происходит то-то» ведь не является предложением нашего язы­ка — оно еще не ход в языковой игре. И если вместо «Утвержда­ется, что...» я пишу «Утверждается: происходит то-то», то слово «утверждается» просто излишне. С таким же успехом можно было бы записывать каждое утверж­дение в форме вопроса с последующим подтверждением; напри­мер, «Идет дождь? Да!». Разве этим доказывалось бы, что в каж­дом утверждении скрывается вопрос? Конечно, человек вправе пользоваться знаком утверждения в от­личие, например, от вопросительного знака; или же с целью от­граничить утверждение от вымысла или предположения. Только неверно полагать, будто утверждение состоит из двух актов — об­думывания мысли и ее утверждения (приписывания определенно­го истинного значения и тому подобного), и что мы исполняем эти действия по знакам предложения, подобно тому как поем по нотам. С пением по нотам, конечно, можно сравнить громкое или тихое чтение написанного предложения, но не „обдумывание" {„Meinen") (осмысление) прочитанного предложения. Знак утверждения фреге акцентирует начало предложения. Следовательно, он имеет функцию, сходную с функцией- точки. Он отличает период в целом от предложения — внутри периода. Когда я слышу, что кто-то говорит «идет дождь», но не знаю, ус­лышал ли я начало или конец периода, то это предложение еще ни о чем меня не уведомляет а

23. Сколько же существует типов предложения? Скажем, утвер­ждение, вопрос, повеление? — Имеется бесчисленное множество таких типов — бесконечно разнообразны виды употребления всего того, что мы называем «знаками», «словами», «предложениями». И эта множественность не представляет собой чего-то устойчивого, раз и навсегда данного, наоборот, возникают новые типы языка, или, можно сказать, новые языковые игры, а другие устаревают и забываются. (Приблизительную картину этого процесса способ­ны дать нам изменения в математике.) Термин «языковая игра», призван подчеркнуть, что говорить на языке — компонент деятельности или форма жизни. Представь себе многообразие языковых игр на таких вот и других примерах:

Отдавать приказы или выполнять их —

Описывать внешний вид объекта или его размеры —

Изготавливать объект по его описанию (чертежу) —

Информировать о событии —

Размышлять о событии —

Выдвигать и проверять гипотезу —

Представлять результаты некоторого эксперимента в таб­лицах и диаграммах —

Сочинять рассказ и читать его —

Играть в театре —

Распевать хороводные песни —

Разгадывать загадки —

Острить; рассказывать забавные истории —

Решать арифметические задачи —

Переводить с одного языка на другой —

Просить, благодарить, проклинать, приветствовать, мо­лить.

— Интересно сравнить многообразие инструментов языка и их способов применения, многообразие типов слов и предложений с тем, что высказано о структуре языка логиками (включая автора Логико-философского трактата).

24. Не принимая во внимание многообразие языковых игр, ты вероятно, будешь склонен задавать вопросы типа: «Что такое воп­рос?» — Является ли он констатацией моего незнания того-то или же констатацией моего желания, чтобы другой человек сообщил мне о...? Или же это описание моего душевного состояния неуве­ренности? — А призыв «Помогите!» — тоже такое описание? Подумай над тем, сколь различные вещи называются «описани­ем»: описание положения тела в пространственных координатах, описание выражения лица, описание тактильных ощущений, опи­сание настроения.

Конечно, можно заменить обычную форму вопроса утверждением или описанием типа «Я хочу узнать...» или же. «Я сомневаюсь, что...» — но от этого не сближаются друг с другом различные языковые игры.

Значение таких возможных преобразований, скажем превращения всех утвердительных предложений в предложения, начинающиеся словами «Я думаю» или «Я полагаю» (то есть как бы в описание мо­ей внутренней жизни), станет яснее в другом месте. (Солипсизм.) /…/

43. Для большого класса случаев — хотя и не для всех, — где употребляется слово «значение», можно дать следующее его опре­деление: значение слова — это его употребление в языке. А значение имени иногда объясняют, указывая на его носителя. /…/

123. Философская проблема имеет форму: «Я в тупике».

124. Философия никоим образом не смеет посягать на действи­тельное употребление языка, в конечном счете она может только описывать его.

Ведь дать ему вместе с тем и какое-то обоснование она не может. Она оставляет все так, как оно есть.

И математику она оставляет такой, как она есть, не может про­двинуть ни одно математическое открытие. «Ведущая проблема математической логики» остается для нас проблемой математики, как и любая другая.

125. Не дело философии разрешать противоречие посредством ма­тематического, логико-математического открытия. Она призвана ясно показать то состояние математики, которое беспокоит нас, — состояние до разрешения противоречия. (И это не зна­чит — уйти от трудностей.)

Главное здесь вот что: мы устанавливаем правила и технику иг­ры, а затем, следуя этим правилам, сталкиваемся с тем, что не все идет так, как было задумано нами. Что, следовательно, мы как бы запутались в наших собственных правилах. Именно эту «запутанность в собственных правилах» мы и хотим понять, то есть ясно рассмотреть.

Это проливает свет на наше понятие полагают (Meinens). Ибо в таких случаях дело идет иначе, чем мы полагали, предвидели. Ведь говорим же мы, например, столкнувшись с противоречием: «Я этого не предполагал».

Гражданское положение противоречия, или его положение в гражданском обществе, - вот философская проблема.

126. Философия просто все предъявляет нам, ничего не объясняя и не делая выводов. — Так как все открыто взору, то нечего и объяснять. Ведь нас интересует не то, что скрыто. «Философией» можно было бы назвать и то, что возможно до всех новых открытий и изобретений.

127. Труд философа — это [осуществляемый] с особой целью подбор припоминаний.

128. Пожелай кто-нибудь сформулировать в философии тезисы, пожалуй, они никогда не смогли бы вызвать дискуссию, потому

что все согласились бы с ними.

129. Наиболее важные для нас аспекты вещей скрыты из-за своей простоты и повседневности. (Их не замечают, — потому что они всегда перед глазами.) Подлинные основания исследования их совсем не привлекают внимания человека. До тех пор пока это не бросится ему в глаза. — Иначе говоря: то, чего мы [до поры] не замечаем, будучи увидено однажды, оказывается самым захва­тывающим и сильным.

130. Наши ясные и простые языковые игры не являются подгото­вительными исследованиями для будущей регламентации язы­ка, — как бы первыми приближениями, не принимающими во внимание трение и сопротивление воздуха. Скорее, уже эти язы­ковые игры выступают как некие модели, которые своими сход­ствами и несходствами призваны пролить свет на возможности нашего языка.

131. Избежать неправильности или пустоты наших утверждений можно, лишь представляя образец тем, что он есть, то есть в ка­честве модели — как бы некоего мерила, — а не заведомо верной идеи, которой должна соответствовать действительность. (Догма­тизм, в который мы столь легко впадаем, занимаясь философией.)

132. Свои познания об употреблении языка мы стремимся привес­ти в порядок: порядок, служащий определенной цели, один из множества возможных порядков, а не единственно возможный порядок как таковой. С этой целью мы вновь и вновь подчерки­ваем различия, которые легко упускаются из виду в наших обыч­ных языковых формах. При этом может сложиться впечатление, будто бы нашей задачей является реформа языка. Подобная реформа, служащая определенным практическим це­лям - усовершенствованию нашей терминологии во избежание недоразумений в практике словоупотребления, — конечно, воз­можна. Но не такие случаи служат предметом нашего рассмотре­ния. Путаницы, занимающие нас, возникают тогда, когда язык находится на холостом ходу, а не тогда, когда он работает.

133. Мы не собираемся каким-то неслыханным образом очищать или дополнять систему правил употребления наших слов.

Ибо ясность, к которой мы стремимся, — это, право же, исчерпывающая ясность. А это просто-напросто означает, что философские проблемы должны совершенно исчезнуть.

Подлинное открытие заключается в том, что, когда захочешь, обретаешь способность перестать философствовать. — В том, что философия умиротворяется, так что ее больше не лихорадят воп­росы, ставящие под сомнение ее самое. — Вместо этого мы на примерах покажем действие того или иного метода, причем череду этих примеров можно прерывать. — Решается не одна проблема, а проблемы (устраняются трудности). Пожалуй, нет какого-то одного метода философии, а есть методы наподобие различных терапий./…/

244. Как относятся слова к ощущениям? — Кажется, что в этом нет никакой проблемы. Разве мы не говорим каждый день об ощущениях и не называем их? Но как устанавливается связь имени с тем, что именуется? Этот вопрос равнозначен другому: как человек усваивает значение наименований ощущений? Напри­мер, слова «боль». Вот одна из возможностей: слова связываются с изначальным, естественным выражением ощущения и подстав­ляются вместо него. Ребенок ушибся, он кричит; а взрослые при этом уговаривают его и учат восклицаниям, а затем и предложе­ниям. Они учат ребенка новому, болевому поведению.

«То есть ты говоришь, что слово „боль", по сути, означает крик» — Да нет же; словесное выражение боли замещает крик, а не описывает его.

245. Как же тогда я могу стремиться к тому, чтобы втиснуть язык между болью и ее выражением?

246. Ну, а насколько мои ощущения индивидуальны? — Да ведь только я могу знать, действительно ли у меня что-то болит, другой может об этом лишь догадываться. — Это, с одной стороны, неверно, с другой - бессмысленно. Если слово «знать» употребля­йся как обычно (а как еще мы должны его употреблять!), то другие люди очень часто знают, когда я испытываю боль.Да, но столь достоверно, как я знаю это сам! — О себе вообще нельзя сказать (разве что в шутку): я знаю, что мне больно. Что бы это должно было означать помимо того, что я испытываю боль?

Нельзя сказать, что другие узнают о моих ощущениях только по моему поведению, так как и обо мне нельзя сказать, что я знаю свои ощущения. Они просто у меня есть. Верно вот что: о других людях имеет смысл говорить, что они сомневаются, ощущаю ли я боль, говорить же это о себе бессмысленно.

247. «Только ты можешь знать, было ли у тебя такое намерение». Это можно сказать кому-то, объясняя ему значение слова «наме­рение». В таком случае это означает: мы употребляем данное сло­во таким образом.

(А слово «знать» означает здесь, что выражение неуверенности лишено смысла.)

248. Предложение «Ощущения индивидуальны» сопоставимо с предложением «В пасьянс человек играет сам с собой».

249. Может быть, мы слишком поспешно заключаем, что улыбка грудного младенца не притворство? — А на каком опыте основы­вается наше предположение?

(Ложь — это языковая игра, которой нужно обучаться, как и всякой другой.)

250. Почему собака не может симулировать боль? Что, она слиш­ком честна? Мог бы человек приучить собаку симулировать боль? Пожалуй, ее можно было бы научить выть при определенных об­стоятельствах так, словно у нее что-то болит, тогда как на самом деле никакой боли нет. Но чтобы быть подлинной симуляцией, этому поведению всякий раз не хватало бы подходящего сопро­вождения.

251. Что подразумевают, говоря: «Я не могу себе представить противоположное этому» или же «Что происходило бы, если бы дело обстояло иначе?». - - Например, если бы кто-то заявил, что мои представления индивидуальны; или что только я сам могу знать, действительно ли я испытываю боль; и тому подобное. «Я не могу представить себе противоположного», конечно, не оз­начает здесь, что мне недостает силы воображения. Этими слова­ми мы защищаемся от чего-то такого, что по форме принимает вид эмпирического предложения, хотя в действительности являет­ся грамматическим предложением.

Но почему я говорю: «Я не могу представить себе противополож­ное?» Почему не говорю: «Я не могу представить себе того, что ты сказал?» Например: «Каждый стержень имеет длину». Это примерно озна­чает: мы называем нечто (или это) «длиной стержня» - но ни-qero не называем «длиной шара». Ну, а могу ли я представить се­бе что «каждый стержень имеет длину»? Нет, я просто представляю себе какой-то стержень, и это все. Только эта картина, возникшая в связи с вышеназванным предложением, играет совсем иную роль, чем какая-то картина, связанная с предложением «У этого стола такая же длина, что и у того». Ибо в данном случае я понимаю, что значит сформировать картину чего-то противопо­ложного (и ей не обязательно быть образным представлением). Картина же к грамматическому предложению могла бы только показать, например, что называется «длиною стержня». А какой же тогда должна быть противоположная этому картина? ((Замечание об отрицании предложения a priori.))

252. На предложение «Это тело протяженно» мы могли бы отреагировать: «Бессмыслица!» — Однако склонны отвечать: «Конеч­но!» — Почему?

253. «У другого не может быть моих болей?» — Каковы же они, мои боли? Что используется здесь в качестве критерия тождест­ва? Поразмысли, что позволяет применительно к физическим предметам говорить о «двух абсолютно одинаковых». Например, говорить: «Это не тот стул, что ты видел вчера, но он точно такой же, как тот».

Поскольку высказывание о том, что у меня такая же боль, как у него, имеет смысл, то и возможно, что мы оба испытываем оди­наковую боль. (Можно представить себе и то, что два человека испытывают боль в одном и том же - - а не только в соответству­ющем — месте. Это мог бы быть, например, случай с сиамскими близнецами.)

Я видел, как один из участников дискуссии по этому вопросу, ударяя себя в грудь, говорил: «Но ведь другой не может испытывать вот этой боли!» Ответ на это состоит в том, что критерий тож­дества определяется не путем выразительного акцентирования слова «этой». Более того, этим акцептированием мы лишь затем­няем то, что такой критерий нам известен, но о нем нужно напо­минать.

254. Типичной уловкой в философии является и подстановка сло­ва «тождественный» («gleich») вместо «одинаковый» («identisch») (например). Под видом того, будто речь шла об оттенках значения и от нас требовалось лишь найти слово для передачи нужного нюанса. Но в процессе философствования это нужно лишь тогда, когда возникает задача психологически точного изображения на­шей склонности использовать определенную форму выражения То, что мы в таком-то случае «склонны говорить», - это, конеч­но, не философия, а лишь материал для нее. Так, например, то, что склонен говорить математик об объективности и реальности математических фактов, - не философия математики, а нечто, к чему должна обращаться философия.

255. Философ лечит вопрос: как болезнь.

256. Ну, а как обстоит дело с языком, описывающим мои внут­ренние переживания и попятным лишь мне одному? Как я обоз­начаю свои ощущения словами? — Так, как это делается обыч­но? То есть связывая слова, передающие мои ощущения, с естест­венными проявлениями этих ощущений? — В таком случае мои язык не является «приватным». Другой может понять его так же, как я.А допустим, у меня нет никаких естественных проявле­ний ощущения, а есть только само ощущение? И я просто ассоциирую имена с ощущениями и пользуюсь ими при описании.

257. «Что было бы, если бы люди не обнаруживали своей боли (не стонали, у них не искажалось бы лицо и т. д.)? Тогда нельзя было бы научить ребенка пользоваться словами „зубная боль"». - Ну, а допустим, что ребенок — гений и сам изобретет название этого ощущения! - Но при этом он бы, конечно, не мог с помощью этого слова снискать понимание.Выходит, он по­нимал бы это название, но не мог бы никому объяснить его значе­ние? — А что означало бы тогда, что «он дал название своей бо­ли»? — Как он осуществил это?! И что бы он при этом ни сделал, какова была его цель? — Говоря «Он дал название ощущению», забывают, что в языке уже многое должно быть подготовлено к тому, чтобы простой акт наименования обрел смысл. И когда мы говорим, что кто-то дал название боли, то при этом предусматри­вается определенная грамматика слова «боль», указывается место, которое будет отведено новому слову.

258. Представим себе такой случай. Я хочу запечатлеть в дневнике какое-то время от времени испытываемое мною ощущение. Для этого я ассоциирую его со знаком О и записываю в календа­ре этот знак всякий раз, когда испытываю такое ощущение. — Прежде всего замечу, что нельзя сформулировать какую-то дефиницию такого знака.По сам для себя я же могу дать ему ка­кое-то указательное определение! — Каким образом? Разве я в состоянии указывать на ощущение?В обычном смысле- нет. Но, произнося или записывая знак, я сосредоточиваю свое внимание на ощущении — и таким образом как бы указываю на него в воем внутреннем мире.Но что толку в этой церемонии? Ведь нам лишь представляется, что должно происходить что-то вроде этого! Тогда как дефиниция призвана установить значение зна­ка – Что же, это как раз и достигается с помощью концентра­ции внимания, ибо именно так я закрепляю для себя связь между таком и ощущением.«Я закрепляю для себя связь» может оз­начать только одно: этот процесс обеспечивает то, что впослед­ствии я правильно вспоминаю эту связь. Но ведь в данном случае я не располагаю никаким критерием правильности. Так и тянет сказать: правильно то, что мне всегда представляется правиль­ным. А это означает лишь, что здесь не может идти речь о «пра­вильности».

259. Разве правила индивидуального языка — это впечатления правил? - Весы, на которых взвешиваются впечатления, — не впечатление весов.

260. «И все же я верю, что вновь переживаю ощущение О». --Возможно, ты полагаешь, что веришь в это! Так что же, выходит, тот, кто вносит знаки в календарь, совсем ничего не отмечает?Не считай само собой разумеющимся, что человек, вносящий знак, скажем в календарь, отмечает нечто. Ибо знак имеет функцию, а это «О» пока что не имеет таковой. (Человек может говорить сам с собой. — Но означает ли это, что каждый, кто говорит в отсутствие других, разговаривает сам с со­бой?)

261. Какое у нас основание называть «О» знаком какого-то ощущения? Ведь «ощущение» - слово нашего общепринятого, а не лишь мне одному понятного языка. Употребление этого слова нуждается в обосновании, понятном всем. Не спасало бы положе­ния и такое высказывание: с человеком, записавшим «О», что-wo происходило, пусть это и не было ощущением — больше этого ведь и не скажешь. Дело в том, что слова «происходить» и «что -то» тоже принадлежат общепринятому языку. — Итак, в ходе философствования рано или поздно наступает момент, когда уже не хочется издать лишь пении нечленораздельный звук. — Но ^кой звук служит выражением только в определенной языковой игре, которую в данном случае требуется описать.

262. Можно сказать: если бы человек дал дефиницию слова лично для себя, то он должен был бы внутренне настроиться (Vor-nehmen). А как бы он это предрешал? Следует ли предположить, что он изобретает технику такого использования; или же что он находит ее уже готовой?

263. «Я же могу (внутренне) принять решение в будущем назы­вать это „болью"? — А достоверно ли, что ты принял такое ре­шение? Уверен ли ты, что для этого достаточно сконцентрировать внимание на ощущении?» — Странный вопрос.

264. «Коль скоро ты знаешь, что обозначает слово, ты понима­ешь его, вполне знаешь его применение».

265. Представим себе таблицу вроде словаря, существующую лишь в нашем воображении. С помощью словаря можно обосно­вывать перевод слова Х словом Y. Но следует ли считать таким основанием и нашу таблицу, если обращаться к ней можно только в воображении? — «Ну да, в таком случае это субъективное осно­вание». — Но ведь обоснование состоит в апелляции к независи­мой инстанции. — «Однако могу же я апеллировать и от одного воспоминания к другому. Например, я не знаю, правильно ли я запомнил время отправления поезда, и для проверки вызываю в памяти образ страницы расписания поездов. Разве вышеприведен­ный случай, не того же рода?» -- Нет, ибо этот процесс предпо­лагает действительно правильное воспоминание. Разве мысленный образ расписания мог бы подтвердить правильность первого во­споминания, если бы он сам не подлежал проверке на правиль­ность? (Это было бы равноценно тому, что кто-то накупил мно­жество экземпляров сегодняшней утренней газеты, чтобы удосто­вериться, пишет ли она правду.) Обращение к воображаемой таблице соответствует получению справок из реальной таблицы не более, чем воображаемый ре­зультат воображаемого эксперимента соответствует результату действительного эксперимента.

266. Можно посмотреть на часы, чтобы узнать, который час. Но на циферблат часов можно смотреть и для того, чтобы угадать, сколько сейчас времени; или с той же целью можно переставлять стрелки часов до тех пор, пока их положение не представится правильным. Так образ часов может служить для определения времени более чем одним способом. (Мысленно взглянуть на часы.)

267. Предположим, что строя воображаемый мост, я захотел бы обосновать расчет его размеров путем предварительного испыта­ния материалов на прочность в своем воображении. Конечно, это было бы мысленным представлением о том, что называют обоснованием расчета размеров моста. Но разве мы назвали бы это также обоснованием воображаемого расчета размеров моста?

268. Почему моя правая рука не может подарить деньги моей ле­вой руке? — Моя правая рука может вложить их в левую. Моя правая может написать дарственную, а левая расписку. — Но по своим дальнейшим практическим последствиям это не было бы парением. Если левая рука приняла деньги от правой и т. д., мы спросим: «Ну и что дальше?» И можно было бы задать такой же вопрос, если бы некто давал самому себе индивидуальное опреде­ление слова; я имею в виду, если бы он произносил про себя не­кое слово и при этом направлял внимание на какое-то ощущение.

269. Вспомним о том, что имеются определенные поведенческие критерии того, что кто-то не понимает слова: оно ему ничего не говорит, он не знает, что с ним делать. И критерии того, что он лишь «думает, будто понимает» слово, связывает с ним некоторое значение, но неверное. И наконец, имеются критерии того, что он правильно понимает слово. Во втором случае можно было бы го­ворить о субъективном понимании. А «персональным языком» («private Sprache») можно было бы назвать звуки, которые не по­нимает никто другой, но я, мне кажется, понимаю.

270. Ну, а представим себе использование для записи в моем дневнике знака «О». Я обнаруживаю следующее: всякий раз, ког­да я испытываю определенное ощущение, манометр показывает, что у меня поднимается кровяное давление. Таким образом, я смогу говорить о повышении своего кровяного давления и без по­мощи аппарата. Это полезный результат. Причем представляется совершенно безразличным, правильно ли я опознал ощущение или нет. Пусть я постоянно заблуждался бы, идентифицируя ощуще­ние. Это не имело бы ни малейшего значения. И уже это показыва­ет, что предположение такой ошибки —лишь видимость. (Как если бы мы поворачивали рукоятку, полагая, что она приводит в движе­ние какую-то часть машины, тогда как на самом деле она служила бы лишь украшением, никак не связанным с механизмом.)

На каком же основании мы считаем здесь «О» обозначением некото­рого ощущения? Пожалуй, на основании способа использования этого знака в данной языковой игре. — Почему же говорится об «определенном», следовательно, каждый раз об таком же самом «ощущении»? Ну, мы же так условились; что раз пишем «0».

271. Представь себе человека, не способного удержать в памяти, что означает слово „боль"и поэтому всякий раз называющего так что-то другое, но тем не менее использующего это слово в со­ответствии с обычными симптомами и предпосылками боли!» -_ то есть употребляющего его, как и мы все. Здесь так и хочется сказать: колесо, которое можно крутить, не приводя в движение все остальное, не относится к машине.

272. В индивидуальном переживании существенно на самом деле не то, что каждым человеком оно переживается по-своему, а то, что никто не знает, это ли переживает и другой или же нечто иное. Выходит, можно было бы предположить, хотя это и нельзя проверить, что одна часть человечества имеет одно ощущение красного, другая же часть - другое.

273. Ну, а должен ли я сказать о слове «красное», что оно обоз­начает нечто «предъявленное нам всем», для обозначения же свое­го собственного ощущения красного каждый человек должен, кроме этого слова, иметь еще одно? Или же дело обстоит так: слово «красное» обозначает нечто известное нам совместно; а для каждого оно обозначает, кроме того, нечто знакомое только ему? (Или, пожалуй, лучше было бы сказать: оно отсылает к чему-то, знакомому только ему.)

274. Если о слове «красный» говорить вместо «оно означает» -«оно отсылает» к чему-то личному, то это, разумеется, не способ­ствует пониманию его функции. Но это выражение психологичес­ки более удачно передает то особое переживание, что сопутствует философствованию. Произнося эти слова, я словно бы смотрю со стороны на собственные ощущения, как бы говоря самому себе: уж я-то знаю, что я подразумеваю под этим.

275. Взгляни на синеву неба и скажи самому себе: «Какое синее небо!» - Если ты это делаешь спонтанно — без философских на­мерений, — тебе не придет в голову, что это ощущение цвета принадлежит только тебе. И ты, не раздумывая, адресуешь это восклицание какому-то другому лицу. Если же при этих словах ты на что-нибудь указываешь, так указываешь на небо. Я имею в виду: ты не испытаешь чувства указывания-внутрь-самого-себя, которое, размышляя над «персональным языком», часто связыва­ют с «наименованием ощущения». И тебе не приходит в голову, что на самом деле ты должен указывать на цвет не рукой, а лишь направляя на него свое внимание. (Подумай, что это значит --«направить внимание на что-либо».)

276. «А разве, глядя на цвет и называя наше ощущение от него, мы так или иначе не имеем в виду что-то вполне определенное?

Но ведь это равнозначно тому, что впечатление цвета как бы снималось с увиденного предмета, подобно пленке. (Это должно возбудить у нас подозрение.)

277. Но как вообще возможно это побуждение — считать, что один раз под словом понимается всем известный цвет, а другой раз - „визуальное впечатление", которым обладаю я в данный момент? Как возможно здесь само существование такого побуж­дения? _— В этих двух случаях я по-разному обращаю внимание на цвет. Имея в виду (как я бы сказал) принадлежащее мне од­ному впечатление цвета, я погружаюсь в этот цвет — как бывает в том случае, когда на какой-то цвет я „не могу наглядеться". Вот почему такое переживание легче возникает тогда, когда смот­рят на яркий цвет или же на выразительную цветовую композицию.

278. «Я знаю, каким мне представляется зеленый цвет» — что ж, ведь это не лишено смысла! — Безусловно. А какое применение ты намерен найти этому высказыванию?

279. Представь себе человека, который говорит: «Я-то знаю, ка­кой я рослый!» — и в доказательство своих слов кладет руку на свою макушку.

280. Кто-то рисует картину, чтобы показать, как он представляет себе, допустим, сцену в театре. Ну, а я говорю: «У этой картины двойная функция; она сообщает что-то другим, как это делают картины и слова. - - Но для самого сообщающего она выступает еще и как изображение (или сообщение?) другого рода: для него она — картина его представления, чем она не может быть ни для кого другого. Его личное впечатление о картине говорит ему о том, что он себе представил, в том смысле, в каком эта картина не может представиться никому другому». — По какому же праву я говорю в этом втором случае об изображении или сообщении, если эти слова были правильно применены в первом случае?

281. «А не следует ли из сказанного тобой, что нет, например, бо­ли без болевого поведения?» -- Отсюда следует вот что: только о живых людях и о том, что их напоминает (ведет себя таким же образом), можно говорить: они ощущают, видят, слышат, они '-'лены, глухи, находятся в сознании или без сознания.

282. «Но ведь в сказке может видеть и слышать даже горшок!» (Верно, но он может и говорить.) Но в сказке просто выдумано то, чего нет, а отнюдь не говорится бессмыслица. — Не так это просто. Разве ложно или бессмыс­ленно утверждение, что горшок разговаривает? Можно ли составить себе четкое представление о том, при каких обстоятельствах мы бы сказали о горшке, что он разговаривает? (Даже поэзию абсурда мы не уподобим чему-то столь же бессмысленному, как, например, лепет ребенка.)

Да, мы говорим о неживом предмете, что он испытывает боль, например, играя в куклы. Но это употребление понятия «боль» вторично. Представим же себе, что люди приписывают боль лишь неживым предметам; жалеют только кукол! (Когда дети играют в железную дорогу, их игра связана с их знаниями о железной до­роге. Дети же какого-нибудь примитивного племени, не знающего железных дорог, могли бы перенять эту игру от других и играть в нее, не подозревая о том, что тем самым они подражают чему-то реально существующему. Можно было бы сказать, что игра для них не имела бы того же смысла, что для нас.)

283. Откуда приходит к нам уже само это представление, что существа, предметы способны что-то чувствовать? Разве оно не является результатом воспитания, научившего меня обращать внимание на свои собственные чувства, а затем перено­сить это представление на предметы вне меня? Или же я узнаю, что здесь (во мне) есть нечто такое, что я мог бы назвать «бо­лью», не впадая в противоречие с употреблением данного слова другими людьми? — Я не переношу свое представление на камни, растения и т. д.

Разве нельзя было бы вообразить, что у меня ужасные боли и, по­ка они длятся, я обращаюсь в камень? Можно, а откуда мне ве­домо. что, закрыв глаза, я не становлюсь камнем? — А если бы это происходило, то в каком смысле этот камень испытывал бы боль? В каком смысле это можно было бы сказать о камне? Да и почему вообще боль должна иметь какого-нибудь носителя?! А можно ли сказать о камне, что у него есть душа и она испыты­вает боль? Что общего у души, испытывающей боль, с камнем? Только о том, что ведет себя, как человек, можно сказать, что оно испытывает боль.

Ибо это надлежит говорить о теле или, если угодно, о душе, кото­рой обладает некое тело. Но как тело может иметь душу?

284. Посмотри на камень и представь себе, что у него есть ощущения! - Человек мысленно произносит: и как только могло прийти в голову приписывать ощущение той или иной вещи? С тем же успехом его можно было бы приписать и числу! — А те­перь посмотри на бьющуюся об оконное стекло муху, и тотчас же это затруднение исчезнет, и предположить здесь боль покажется уместным, в то время как в первом случае это, судя по всему, было бы явно безосновательно.

Вот так и труп кажется нам совершенно несовместимым с чув­ством боли. — Наше отношение к живому в корне отлично от от­ношения к мертвому. В том и в другом случае все наши реакции различны. — Заяви кто-то: «Разница не может заключаться про­сто в том, что живое так или иначе движется, а мертвое — нет», — я бы ему пояснил, что это случай перехода „количества в качество".

285. Подумай о том, как распознаются выражения лица. Или об описании выражений лица — оно же не сводится к перечислению его размерностей! Подумай и о том, как можно имитировать лицо человека, не глядя при этом в зеркало на собственное лицо.

286. Но разве не абсурдно говорить о теле, что оно испытывает боль? — А почему в этом чувствуется абсурдность? В каком смысле боль испытывает не моя рука, а я в моей руке? А что собой представляет дискуссионный вопрос: тело ли испы­тывает боль? — Как его следует решать? Что побуждает считать, что боль испытывает не тело? — Ну, примерно вот что: когда кто-то чувствует боль в руке, рука не говорит об этом (если она только этого не пишет), и сочувствие выражают не руке, а стра­дающему человеку; ему смотрят в глаза.

287. Каким образом я испытываю сострадание к этому человеку'? Как выявляется объект сострадания? (Можно сказать, сострада­ние — форма уверенности, что другой человек испытывает боль.)

288. Я превращаюсь в камень, а мои боли не проходят. — А если я ошибаюсь и у меня больше нет болей? — Но уж здесь-то я не могу ошибиться, ведь не говорят же: я сомневаюсь, есть ли у ме­ня боли! — Это означает: скажи кто-то: «Я не знаю, является ли то, что я чувствую, болью или чем-то другим», — мы бы, пожалуй, подумали, что он не знает значения слова «боль», и объясни­ли бы его ему. — Как? Может быть, жестами, или же, укалывая №0 иглой, приговаривали: «Понимаешь, вот что такое боль». Такое объяснение слова, как и всякое другое, он мог бы понять верно, неверно или же вообще не понять. Насколько он понял объяс­нение, будет видно из его применения этого слова, как это обычно и бывает.

Ну а заяви он, к примеру: «О, я знаю, что означает „боль", но не знаю, является ли болью то, что я чувствую сейчас», — мы бы просто покачали головой и вынуждены были считать его слова очень странной реакцией, с которой мы просто не знали бы, что делать. (Это примерно то же самое, как если бы мы услышали от кого-то вполне серьезно сказанные слова: «Я отчетливо помню что за некоторое время до моего рождения я думал...») Подобное выражение сомнения не присуще данной языковой игре. Но если устранить проявление ощущений из человеческого пове­дения, то, кажется, у меня вновь могли бы возникнуть основания для сомнений. К высказыванию о том, что человек мог бы прини­мать ощущение за что-то другое, меня подталкивает вот что: если предположить, что нормальная языковая игра выражения ощуще­ния отменена, то возникает потребность в критерии тождества для ощущения; а значит возникает и возможность ошибок.

289. «Когда я говорю, что „мне больно", то уж, во всяком слу­чае, это оправданно для меня самого». — Что это значит? Это значит: «Если бы кто-то пожелал узнать, что я называю „болью", то ему пришлось бы признать, что я использую это слово правиль­но?»

Использовать слово без обоснования не значит использовать его неверно.

290. Конечно, я не идентифицирую свое ощущение с помощью критериев, а применяю одно и то же выражение. Но это не конец языковой игры; это ее начало.

А разве она начинается не с ощущения, которое я описываю? — В слове «описывать» здесь для нас, пожалуй, кроется подвох. Я говорю «я описываю мои душевные состояния» и «я описываю мою комнату». Следует вспомнить о различии языковых игр.

291. То, что мы называем описаниями, — это инструменты спе­циального назначения. Вспомним здесь о чертеже машины, попе­речном разрезе, наметке размеров, которые имеет перед собой ме­ханик. В представлении об описании как о словесной картине фактов есть нечто вводящее в заблуждение; это навевает мысли лишь о картинах, висящих у нас на стенах; которые, каза-тось бы, изображают всего лишь, как выглядит вещь, каковы ее свой­ства. (Это как бы праздные картины.)

292. Не всегда полагай, что высказываемое тобой ты считываешь с фактов, что ты изображаешь их словами в соответствии с пра" вилами! Ибо применение правила в особых случаях тебе все-таки приходится осуществлять без каких бы то ни было инструкций.

293. Коли я говорю о себе самом: я знаю только по собственному опыту, что означает слово «боль», — то разве не следует сказать что и о других? А тогда как можно столь безответственным обра­зом обобщать один случай?

Ну а пусть каждый говорит мне о себе, что он знает, чем являет­ся боль, только на основании собственного опыта! — Предполо­жим, что у каждого была бы коробка, в которой находилось бы что-то, что мы называем «жуком». Никто не мог бы заглянуть в коробку другого; и каждый говорил бы, что он только по внешне­му виду своего жука знает, что такое жук. — При этом, конечно, могло бы оказаться, что в коробке у каждого находилось бы что-то другое. Можно даже представить себе, что эта вещь непрерыв­но изменялась бы. — Ну, а если при всем том слово «жук» упот­реблялось бы этими людьми? — В таком случае оно не было бы обозначением вещи. Вещь в коробке вообще не принадлежала бы к языковой игре даже в качестве некоего нечто: ведь коробка могла бы быть и пустой. — Верно, тем самым вещь в этой короб­ке могла бы быть „сокращена", снята независимо от того, чем бы она ни оказалась.

Это значит: если грамматику выражения ощущения трактовать по образцу «объект и его обозначение», то объект выпадает из сферы рассмотрения как не относящийся к делу.

294. Говоря о другом человеке, что он описывает некую картину, явленную только ему, ты все-таки уже сделал какое-то предположение о том, что ему видится. А это значит, что ты мог бы опи­сать или уже описываешь это более конкретно. Если же ты приз­наешься в отсутствии у тебя какого бы то ни было представления о том, что могло бы видеться этому другому, — что же тогда за­ставляет тебя утверждать, что он что-то видит? Разве это не рав­носильно тому, как если бы я говорил о ком-то: «У него что-то есть. Но деньги ли это, долги или пустая касса, я не знаю.»

295. И вообще, каким по характеру должно быть предложение «Я знаю... лишь на собственном опыте»? Эмпирическим? Нет. - Грамматическим?

Мне представляется это так: положим, каждый говорит о себе, что только по собственной боли он знает, что такое боль. — Дело не в том, чтобы люди действительно так говорили или хотя бы были склонны это говорить. Но если бы так говорил каждый — это могло бы быть своего рода восклицанием. И, не будучи информативным сообщением, оно все же давало бы некую картину, Почему нужно отказывать себе в желании прибегнуть к такой картине души? Представь себе вместо этих слов живописное изоб­ражение-аллегорию.

В самом деле, вглядываясь в самих себя, в процессе философ­ствования мы часто видим перед собой именно такую картину. Прямо-таки живописное изображение нашей грамматики. Не факты, а как бы иллюстрированные обороты речи.

296. «Да, но есть же что-то, что сопровождает мой крик боли! И именно из-за этого я и вскрикиваю. Именно это что-то важно — и страшно!» — Только с кем мы делимся этим? И по какому случаю?

297. Конечно, если в горшке кипит вода, то из горшка выходит пар, и над изображением горшка тоже клубится нарисованный пар. А что, если бы кто-то упорно говорил, что и в изображении горшка должно что-то кипеть?

298. Само то, что в отношении личного ощущения нас так и тя­нет сказать «Вот что важно», уже показывает, насколько мы склонны высказывать нечто такое, что не является сообщением.

299. Невозможность удержаться — будучи во власти философско­го мышления — от того, чтобы не сказать того-то, и неодолимая склонность это сказать не означает, что нас к тому принуждает некое предположение или непосредственное рассмотрение, либо знание, какого-то положения вещей (Sachverhalt).

300. Хочется сказать: к языковой игре со словами «ему больно» принадлежит не только картина поведения, но и картина боли. Или же: не только парадигма поведения, но и парадигма боли. — Говорить, что «картина боли входит в языковую группу со словом „боль"», — недоразумение. Представление о боли не картина, и это представление не заменимо в языковой игре чем-то, что мы назвали бы картиной. — Пожалуй, в определенном смысле пред­ставление о боли входит в языковую игру; но только не в качест­ве картины.

301. Представление — не картина, но картина может ему соот­ветствовать.

302. Пытаться представить себе чью-то боль по образу и подобию своей собственной — задача не из легких: ибо на основе боли, ко­торую чувствуешь сам, нужно представить себе боль, которой не чувствуешь. То есть я должен не просто перенести в своем вооб­ражении боль с одного места на другое, скажем с кисти на руку. Ибо мне не нужно представлять, что я чувствую боль в каком-то месте его тела (что также было бы возможным).Болевое поведение может указывать на место, где ощущается боль, —— но субъект боли — это человек, обнаруживающий боль.

303. «Я могу лишь верить, что другой испытывает боль, но я знаю это, если сам ощущаю ее». — Можно даже принять решение — вместо «Ему больно» говорить: «Я верю, что ему больно». Но не более того. — То, что здесь выглядит как объяснение или высказывание о мыслительном процессе, на самом деле представ­ляет собой лишь замену одного способа выражения другим, кажу­щимся нам более удачным, когда мы философствуем. Попробуй когда-нибудь — в реальной ситуации — усомниться в страхе или боли другого!

304. «Но ведь ты признаешь, что есть разница между болевым по­ведением при наличии боли и болевым поведением в отсутствие таковой». — Признаю? Да разве возможно более разительное от­личие? — «И, тем не менее, ты всякий раз приходишь к выводу, что ощущения сами по себе ничто». — Вовсе нет. Они не нечто, но и не ничто! Вывод состоял бы лишь в том, что ничто выполня­ло бы такую же функцию, как и нечто, о котором ничего нельзя сказать. Мы отвергаем лишь грамматику, которая здесь всячески навязывает себя нам.

Парадокс исчезает лишь в том случае, если радикально преодо­леть представление, будто язык всегда функционирует одним и тем же способом и всегда служит одной и той же цели: переда­вать мысли — будь это мысли о домах, боли, добре и зле и обо всем прочем)./…/

(Витгенштейн Л. Философские работы.Часть1/ Пер. с нем. - М.: Издательство Гнозис, 1994.-С.5-12,18-19, 24-25, 54-57, 68-73, 80-91, 99, 130-132, 171-185.)