6. Проблема присвоения человеком общественно-исторического опыта

На протяжении своей истории человечество развило величай­шие духовные силы и способности. Тысячелетия общественной истории дали в этом отношении бесконечно больше, чем миллионы лет биологической эволюции. Достижения в развитии способностей и свойств человека накапливались, передаваясь от поколения к поколению. Следовательно, эти достижения необходимо должны были закрепляться. Но мы уже видели, что в эру господства соци­альных законов они не закреплялись в морфологических особенно­стях, в форме наследственно фиксируемых изменений. Они закреплялись в особой, а именно во внешней («экзотерической») форме.

Эта новая форма накопления филогенетического опыта оказалась возможной у человека в силу того, что в отличие от деятельности животных специфически человеческая деятельность имеет продуктивный характер. Такова прежде всего основная деятельность людей — трудовая.

Труд, осуществляя процесс производства (в обеих его формах — материальной и духовной), запечатлевается в своем продукте. «То, что на стороне рабочего, — говорил Маркс, — проявля­юсь в форме деятельности [Unruhe], теперь на стороне продукта выступает в форме покоящегося свойства [ruhende Eigenschaft], в форме бытия»³⁵.

Процесс превращения труда из формы деятельности в форму бытия (или предметности — Gegenstanlichkeit) можно рассматривать с разных сторон и в разных отношениях. Можно рассматривать его со стороны количества затрачиваемой рабочей силы и в отношении к количеству произведенного продукта, абстрагируясь от конкретного содержания труда. Но можно рассматривать этот процесс со стороны самого содержания трудовой деятельности в его отношении к производящим индивидам, отвлекаясь от других его сторон и отношений. Тогда указанное превращение выступит перед нами как процесс воплощения, опредмечивания в продуктах деятельности людей их духовных сил и способностей, а история материальной и духовной культуры человечества — как процесс, который во внешней, предметной, форме выражает достижения развития способностей человеческого рода. С этой точки зрения каждый шаг в усовершенствовании и утончении, например, орудий и инструментов может рассматриваться как выражающий и закрепляющий в себе известную ступень развития психомоторных функций человеческой руки, усложнение фонетики языков — как выражение развития артикуляторных способностей и речевого слуха, прогресс в произведениях искусств — как выражение эстетического развития человечества и т. д. Даже в обыкновенной материальной промышленности под видом внешних вещей мы имеем перед собой опредмеченные человеческие способности или опредмеченные {112} «сущностные силы» человека (Wesenskrane des Menschen).

Нужно особенно подчеркнуть, что при этом речь идет о психи­ческих, способностях людей. Хотя та совокупность способностей, которую человек пускает в ход в процессе труда и которая запе­чатлевается в его продукте, необходимо включает в себя также и его физические силы и способности, однако эти последние лишь практически реализуют ту специфическую сторону трудовой дея­тельности человека, которая выражает ее психологическое содер­жание. Поэтому Маркс говорит о предметном бытии промышлен­ности как о чувственно представшей перед нами психологии и да­лее пишет: «Такая психология, для которой эта книга, т. е. как раз чувственно наиболее осязательная, наиболее доступная часть истории, закрыта, не может стать действительно содержательной и реальной наукой»³⁶.

Эта мысль Маркса часто цитировалась в нашей психологичес­кой литературе, но ей обычно придавался суженный, по преиму­ществу исторический, генетический смысл. В действительности же она имеет для научной психологии общее и притом решающее зна­чение. Значение это в полной мере выступает при рассмотрении другой стороны процесса — при рассмотрении его не со стороны опредмечивания (Vergegenstandigung) человеческих способностей, а со стороны их присвоения (Aneignung) индивидами.

В процессе своего онтогенетического развития³⁷ человек всту­пает в особые, специфические отношения с окружающим его миром предметов и явлений, которые созданы предшествующими поколе­ниями людей. Специфичность их определяется прежде всего при­родой этих предметов и явлений. Это с одной стороны. С другой — она определяется условиями, в которых складываются эти отно­шения.

Действительный, ближайший к человеку мир, который более всего определяет его жизнь, — это мир, преобразованный или созданный человеческой деятельностью. Однако как мир обществен­ных предметов, предметов, воплощающих человеческие способности, сформировавшиеся в процессе развития общественно-истори­ческой практики, он непосредственно не дан индивиду; в этом сво­ем качестве он стоит перед каждым отдельным человеком как задача.

Даже самые элементарные орудия, инструменты или предметы обихода, с которыми впервые встречается ребенок, должны быть активно раскрыты им в их специфическом качестве. Иначе говоря, ребенок должен осуществить по отношению к ним такую практи­ческую или познавательную деятельность, которая адекватна (хотя, разумеется, и не тождественна) воплощенной в них челове­ческой деятельности. Другой вопрос, насколько адекватна будет {113} эта деятельность ребенка и, следовательно, с какой мерой полноты раскроется для него значение данного предмета или явления, но эта деятельность всегда должна быть.

Вот почему если внести предметы человеческой материальной культуры в клетку с животными, то хотя предметы эти, конечно, и нe утратят ни одного из своих физических свойств, но проявление тех специфических свойств, в которых они выступают для человека, :станет невозможным; они выступят лишь как объекты приспособления, уравновешивания, т. е. только как часть природной среды животного.

Деятельность животных осуществляет акты приспособления с среде, но никогда — акты овладения достижениями филогенетического развития. Эти достижения даны животному в его природных, наследственных особенностях; человеку они заданы в объективных явлениях окружающего его мира³⁸. Чтобы реализовать эти достижения в своем онтогенетическом развитии, человек должен ими овладеть; только в результате этого всегда активного процесса индивид способен выразить в себе истинно человеческую природу — те свойства и способности, которые представляют собой продукт общественно-исторического развития человека. А это является возможным именно потому, что эти свойства и способности приобретают объективную предметную форму.

«Лишь благодаря предметно развернутому богатству человеческого существа, — говорил Маркс, — развивается, а частью и впервые порождается, богатство субъективной человеческой чувственности: музыкальное ухо, чувствующий красоту формы глаз, — короче говоря, такие чувства, которые способны к человеческим наслаждениям и которые утверждают себя как человеческие сущностные силы. Ибо не только пять внешних чувств, но и так называемые духовные чувства, практические чувства (воля, любовь и т. д.), — одним словом, человеческое чувство, человечность чувств, — возникают лишь благодаря наличию соответствующего предмета, благодаря очеловеченной природе. Образование пяти внешних чувств — это работа всей предшествующей всемирной истории»³⁹.

Итак, духовное, психическое развитие отдельных людей явля­йся продуктом совершенно особого процесса — процесса присвоения, которого вовсе не существует у животных, как не существует у них и противоположного процесса опредмечивания их способностей в объективных продуктах деятельности⁴⁰. {114}

Приходится специально подчеркивать отличие этого процесса от процесса индивидуального приспособления к естественной сре­де, потому что безоговорочное распространение понятия приспособ­ления, уравновешивания со средой на онтогенетическое развитие человека стало чуть ли не общепринятым. Однако применение это­го понятия к человеку без надлежащего анализа только заслоняет действительную картину его развития.

Можно ли, например, трактовать в терминах приспособления или уравновешивания деятельность человека, отвечающую его по­знавательной потребности по отношению к объективно существую­щему в словесной форме знанию, которое становится для него по­буждением и целью или даже только условием достижения цели? Человек, удовлетворяя свою потребность в знании, может сделать соответствующее понятие своим понятием, т. е. овладеть его значе­нием, но этот процесс вовсе не похож на процесс собственно при­способления, уравновешивания. «Приспособление к понятию», «уравновешивание с понятием» суть выражения, лишенные всяко­го смысла.

Не иначе обстоит дело и в том случае, когда объектами отно­шения человека являются материальные, вещественные предметы, созданные деятельностью людей, например орудия труда. Для че­ловека орудие есть не только предмет, имеющий определенную внешнюю форму и обладающий определенными механическими свойствами; оно выступает для него как предмет, в котором запе­чатлены общественно выработанные способы действия с ним, тру­довые операции Поэтому адекватное отношение человека к орудию выражается прежде всего в том, что он присваивает (практически; или теоретически — только в их значении) фиксированные в нем операции, развивая свои человеческие способности⁴¹

То же, понятно, относится и ко всем другим человеческим пред­метам.

Основное различие между процессами приспособления в собст­венном смысле и процессами присвоения, овладения состоит в том, что процесс биологического приспособления есть процесс измене­ния видовых свойств и способностей организма и его видового по­ведения. Другое дело — процесс присвоения или овладения. Это процесс, в результате которого происходит воспроизведение инди­видом исторически сформировавшихся человеческих способностей и функций. Можно сказать, что это есть процесс, благодаря кото­рому в онтогенетическом развитии человека достигается то, что у животного достигается действием наследственности, а именно воплощение в свойствах индивида достижений развития вида.

Формирующиеся у человека в ходе этого процесса способности и функции представляют собой психологические новообразования, по отношению к которым наследственные прирожденные механизмы {115} и процессы являются лишь необходимыми внутренними (субъективными) условиями, делающими возможным их возникновение; о они не определяют ни их состава, ни их специфического качества.

Так, например, морфологические особенности человека позволяют сформироваться у него слуховым способностям, но лишь объективное бытие языка объясняет развитие речевого слуха, а фонетические особенности языка — развитие специфических качеств этого слуха.

Точно так же логическое мышление принципиально невыводимо из прирожденных мозгу человека процессов и управляющих ми внутренних законов. Способность логического мышления может быть только результатом овладения логикой — этим объективным продуктом общественной практики человечества. У человека, живущего с раннего детства вне соприкосновения с объективными формами, в которых воплощена человеческая логика, и не общения с людьми, процессы логического мышления не могут формироваться, хотя бы он встречался бесчисленное число раз такими проблемными ситуациями, приспособление к которым требует формирования как раз этой способности.

Впрочем, представление о человеке, стоящем один на один перед окружающим его предметным миром, является, конечно, опущением совершенно искусственным. В нормальных обстоятельствах отношения человека к окружающему его предметному миру всегда опосредствованы отношением к людям, к обществу. Они включены в общение, даже когда внешне человек остается один, когда он, например, занимается научной и тому подобной деятельностью.

Общение — в своей первоначальной, внешней форме как сторона совместной деятельности людей, т.е. в форме «непосредственной коллективности» или в форме внутренней, интериоризованной_, — составляет второе необходимое и специфическое условие процесса присвоения индивидами достижений исторического развития человечества.

Роль общения в онтогенетическом развитии человека достаточно хорошо изучена в психологических исследованиях, посвященных раннему возрасту⁴². С интересующей нас стороны общий итог этих исследований может быть выражен следующим образом.

Уже в младенческом возрасте практические связи ребенка с окружающими его человеческими предметами необходимо включены {116} в общение со взрослыми — в общение, тоже, разумеется, первона­чально «практическое».

Субъективной предпосылкой возникновения этих ранних обще­ний является пробуждение у ребенка специфической реакции, вы­зываемой у него человеком, которую Н. Л. Фигурин и М. П. Дени­сова назвали комплексом оживления⁴³. Из этой комплексной реак­ции и дифференцируется далее практическое общение ребенка с окружающими людьми.

Общение это с самого начала имеет характерную для человече­ской деятельности структуру опосредствованного процесса, но в ранних, зачаточных своих формах оно опосредствовано не сло­вом, а предметом. Оно возникает благодаря тому, что на заре раз­вития ребенка его отношения к окружающим предметам необходи­мо осуществляются при помощи взрослого: взрослый приближает к ребенку вещь, к которой тот тянется; взрослый кормит ребенка с ложки; он приводит в действие звучащую игрушку и т. п. Иначе говоря, отношения ребенка к предметному миру первоначально всегда опосредствованы действиями взрослого.

Другая сторона этих отношений состоит в том, что действия, осуществляемые самим ребенком, обращаются не только к пред­мету, но и к человеку. Ребенок, манипулируя предметом, например бросая его на пол, воздействует этим и на присутствующего взрос­лого; это явление, которое иногда описывается как «вызов взрос­лого на общение»⁴⁴. Возникновение в поведении ребенка мотива общения обнаруживается в том, что некоторые его действия начи­нают подкрепляться не их предметным эффектом, а реакцией на этот эффект взрослого. Об этом выразительно говорят, например, данные исследования С. Фаянс, изучавшей манипулирование с предметами у детей ясельного возраста: когда взрослый скры­вается из поля восприятия ребенка, то действия ребенка прекра­щаются; когда взрослый снова появляется перед ним, они возоб­новляются⁴⁵.

Таким образом, уже на самых первых этапах развития индиви­да предметная действительность выступает перед ним через его взаимоотношения с окружающими людьми и поэтому не только со стороны своих вещественных свойств и своего биологического смысла, но и как мир предметов, которые постепенно раскрыва­ются для него человеческой деятельностью — в их общественном значении.

Это и составляет ту первоначальную основу, на которой проис­ходит овладение языком, речевым общением. {117}

Не касаясь сейчас того нового, что вносит в психическое развитие речи (об этом написаны многие тысячи страниц), я только хочу еще раз подчеркнуть, что хотя языку принадлежит огромная, действительно решающая роль, однако язык не является демиургом человеческого в человеке⁴⁶. Язык — это то, в чем обобщается и передается отдельным людям опыт общественно-исторической практики человечества; это, следовательно, также средство общения, условие присвоения этого опыта индивидами и вместе с тем форма его существования в их сознании.

Иначе говоря, онтогенетический процесс формирования человеческой психики создается не воздействием самих по себе словесных раздражителей, а является результатом описанного специфического процесса присвоения, который определяется всеми обстоятельствами развития жизни индивидов в обществе.

Процесс присвоения реализует у человека главную необходимость и главный принцип онтогенетического развития — воспроизведение в свойствах и способностях индивида исторически сложившихся свойств и способностей человеческого вида, в том числе также и способности понимать язык и пользоваться им.

Когда мы говорим о социальной среде, в которой живет человек, то мы вкладываем в это понятие другой смысл, чем тот, который оно имеет в биологии, — условий, к которым приспосабливается организм. Ближайшая социальная среда человека — это та общественная группа, к которой он принадлежит и которая составляет круг его непосредственного общения. Она, разумеется, оказывает на него то или иное влияние.

Однако вопреки буржуазно-психологическим представлениям об онтогенетическом развитии человека как об «адаптации к своей среде» приспособление к ней вовсе не составляет принципа его развития. Успех развития человека может заключаться, наоборот, в выходе за ограниченность своей ближайшей среды, а вовсе не в приспособлении к ней, которое в этих обстоятельствах будет только препятствовать возможно более полному выражению в нем богатства подлинно человеческих черт и способностей. Вот почему понятие о приспособлении человека к окружающей его общественной среде звучит по меньшей мере двусмысленно — и в социальном и в этическом отношениях.

Развитие, жизнь человека требует, конечно, поддержания непрерывного взаимодействия, обмена веществ между ним и природ­ой средой. Это взаимодействие, этот обмен веществ между человеком и природой осуществляют процесс его приспособления к природе. Однако человек не просто приспосабливается к окружаю­щей его природе, но производит средства для своего существования. Благодаря этому в отличие от животных человек своей {118} деятельностью опосредствует, регулирует и контролирует этот процесс⁴⁷. При этом средства, способности и умения, необходимые для осуще­ствления деятельности, опосредствующей его связь с природой, он находит в обществе, в том мире, который преобразован обществен­но-историческим процессом. Чтобы сделать их своими средствами, своими способностями, своими умениями, он должен вступить в отношения к людям и к предметной человеческой действительно­сти. В развитии этих отношений и совершается процесс его онто­генетического развития. Как и развитие животных в естественной среде, развитие человека имеет экологический характер (т. е. зависит от внешних условий), но в отличие от эволюции животных оно не является процессом приспособительным в собственном, био­логическом, значении этого термина.

Если в условиях антагонистического классового общества боль­шинство людей, принадлежащих к эксплуатируемым классам и угнетенным народам, вынуждено заниматься почти исключительно грубым физическим трудом, то связанные с этим затруднения в развитии высших духовных способностей объясняются не их «не­приспособленностью» к более высоким требованиям, а тем не за­висящим от них самих местом в системе общественных отношений, которое выпадает на их долю. Последнее, определяя собой возмож­ности присвоения ими человеческой деятельности, определяет и возможность их «приспособления» — развития их человеческой природы, их человеческих способностей и свойств.

На всем протяжении истории классового общества воплощение достижений развития совокупной деятельности человечества и со­вокупности человеческих способностей в развитии отдельных индивидов оставалось односторонним и частичным. Только уничто­жение господства частной собственности и порождаемых ею антаго­нистических отношений создает такие условия, которые уничтожа­ют необходимость подобной односторонности индивидов⁴⁸. Этим создаются условия, при которых основной принцип онтогенетиче­ского развития человека — воспроизведение в свойствах и способ­ностях индивида всесторонних свойств и способностей, сформиро­вавшихся в ходе общественно-исторического процесса, — впервые получает полный простор для своего проявления.

Это значит, что проявление основного принципа уже не ограни­чено практическим «отчуждением» от человека мира человеческих достижений и что теперь впервые полностью может реализовать­ся призвание, важнейшее назначение, первейшая задача всякого человека — всесторонне развивать все свои способности.

Изучение конкретных законов процесса реализации этого при­звания, этого назначения человека и составляет важнейшую зада­чу научной психологии нашей эпохи.

Каковы же ближайшие условия и содержание указанного про­цесса? {119}

ОСНОВНЫЕ МЕХАНИЗМЫ ПОВЕДЕНИЯ В ОНТОГЕНЕТИЧЕСКОМ РАЗВИТИИ ЖИВОТНЫХ И ЧЕЛОВЕКА

У животных известны совместно действующие механизмы поведения двух типов. Это, во-первых, врожденные, наследственные механизмы поведения (безусловные рефлексы, инстинкты), во-вторых, механизмы, осуществляющие индивидуальное приспособление.

Важная особенность врожденного видового поведения состоит в том, что его развитие тесно связано с развитием экзосоматических органов (органов, обслуживающих связи животного с внеш­ней средой) и представляет собой как бы функциональную сторону их эволюции.

Изменения видового поведения происходят, как и все наследственные изменения, путем отбора и суммирования мелких изменений и являются процессом весьма медленным, отвечающим медленным изменениям внешней среды; они имеют вместе с тем фундаментальное приспособительное значение⁴⁹.

Другое дело — механизмы индивидуального поведения. Главное отличие этих механизмов от механизмов видового поведения состоит в том, что в них фиксирована лишь способность к поведению, осуществляющему индивидуальное приспособление, в то время как в механизмах видового поведения зафиксировано само поведение. Хотя эти механизмы отвечают быстрым изменениям среды, их эволюция также связана с весьма медленными наследственными изменениями, однако непосредственно только с изменениями мозга, органа с максимальным полиморфизмом функций.

Центральное значение имеет вопрос о соотношении этих двух механизмов в поведении индивидуального животного.

Огромный экспериментальный материал, накопленный современными исследованиями животных, свидетельствует о том, что проявление наследственного поведения вполне независимо от влияния индивидуального опыта, практически не существует. Даже такие животные, известные крайней машинообразностью своих инстинктов, как насекомые, приспосабливают, вопреки старым представлениям Ж. Фабра, свое поведение к изменчивым элементам внешней среды⁵⁰.

Не иначе обстоит дело и с такими врожденными актами, как, например, клевательные движения цыплят; экспериментальные работы ряда авторов, применявших, в частности, методику «отсроч­ив начала клевательных движений, выявили, что для успешной реализации этих актов необходим известный период упражнения, {120} в течение которого происходит их приноравливание и координиро­вание⁵¹.

Наконец, известно, что у высших млекопитающих онтогенетиче­ское проявление безусловнорефлекторной деятельности зависит не только от сроков созревания соответствующих нервных механизмов, но и от влияний внешних условий, в результате которых врож­денные механизмы поведения быстро обрастают условными реф­лексами⁵².

Таким образом, в процессе онтогенетического развития живот­ного его наследственное поведение приспосабливается, прилажи­вается к изменчивым элементам внешней среды. А так как в среде изменчивые элементы всегда существуют, то всегда существует и индивидуальная изменчивость видового поведения животных⁵³.

С другой стороны, известно, что формирование индивидуально­го поведения животных зависит от свойственного им врожденного видового поведения. Идет ли речь об отдельном условном рефлек­се, о постепенно складывающемся цепном стереотипном поведении или об интеллектуальном поведении животного — во всех этих слу­чаях одинаково необходимо наличие врожденной, инстинктивной основы.

Поэтому для того, чтобы понять индивидуальное поведение животного и возможные изменения его под влиянием внешних ус­ловий, нужно прежде всего учитывать свойственный данному виду животных фонд врожденного поведения. В этой связи И. П. Пав­лов писал: «Полный перечень, подробное описание и естественная система всех этих рефлексов (безусловных рефлексов, инстинк­тов. — А. Л.) есть одна из очередных и важнейших задач физиоло­гии нервной системы»⁵⁴. «И я еще раз повторяю, что в высшей сте­пени важно иметь полный список и надлежащую систематизацию этих рефлексов, потому что вся остальная нервная деятельность организма надстраивается, как увидим дальше, на фундаменте этих рефлексов»⁵⁵.

Сравнительно-физиологические и зоопсихологические данные говорят о том, что формирование у животных индивидуального по­ведения находится в прямой зависимости от свойственных им ин­стинктов; например, животное способно решить трудные задачи, {121}:ли эти задачи находятся как бы в зоне возможностей свойственного ему видового поведения, и не справляется с задачами более легкими, но неадекватными, чуждыми естественным условиям жизни его вида⁵⁶.

У животных, конечно, возможно и такое поведение, которое внешне кажется не имеющим никакого отношения к их инстинктам. Если, однако, проследить процесс формирования такого поведения, то связь его с наследственным, врожденным фондом становится совершенно очевидной. Примером может служить анализ поведения дрессированных животных. Балансирование мячом, которое производит морской лев, или раскатывание лисой ковровой дорожки действительно кажутся не стоящими ни в какой связи с их видовым поведением. Тем не менее эти действия формируются именно из инстинктивных реакций⁵⁷. Сначала у животного вызывается обычное для его вида инстинктивное поведение, включающее в свой состав нужные дрессировщику движения (стадия «наталкивания» — прямого или косвенного). Затем эти движения фиксируются при .помощи безусловного подкрепления, а движения, которые, точки зрения дрессировщика, являются лишними, наоборот, оттормаживаются, отсекаются (стадия «подкрепления» и «шлифования». Обязательность обеих стадий ясно показывает, что формируемое дрессировкой якобы совершенно новое поведение является прямым дериватом видового поведения животного и представляет собой результат прилаживания, приспособления последнего к внешним условиям; необычная же форма его объясняется только крайней искусственностью тех условий, которые создаются дрессировщиком. То же относится и к особо сложному поведению животных, сдаваемому в некоторых рассчитанных на внешний эффект экспериментах вроде экспериментов И. Вольфа с обезьянами⁵⁸.

Нет надобности особо рассматривать с этой точки зрения приобретение индивидуального опыта в условиях, более обычных для животного. Хорошо известно, что различия, которые при этом обнаруживаются исследованием, — это различия в конкретных механизмах и в строении самих процессов поведения, а соответственно и в том отражении среды, которое в них формируется и которое опосредствует их осуществление. Однако усложнения механизмов индивидуального поведения от элементарных условных рефлексов до сложных интеллектуальных действий обезьян выражают прогресс только в одном направлении — в направлении развития у животных способности реализовать свойственное им видовое поведение в конкретных условиях, все более и более отдаленных от общих условий жизни вида. {122}

Так, индивидуальное поведение животных всегда зависит of опыта двоякого рода: от опыта видового, фиксированного в меха­низмах безусловнорефлекторного, инстинктивного поведения и от опыта .индивидуального, складывающегося онтогенетически; при этом основная функция, которую выполняют механизмы формиро­вания индивидуального опыта, заключается в приспособлении ви­дового поведения к изменчивым элементам внешней среды.

Иначе обстоит дело у человека. В отличие от животных у чело­века имеется опыт еще одного рода. Это общественно-исторический опыт, которым человек овладевает в процессе своего онтогенетиче­ского развития.

Опыт этот является видовым в том смысле, что он складывает­ся не в жизни отдельных индивидов, а является продуктом разви­тия многих поколений людей и передается от поколения к поколе­нию. Он, однако, не фиксируется наследственно, и в этом состоит его коренное отличие от видового опыта животных. Хотя он при­обретается в процессе онтогенетического развития человека, его тем не менее нельзя отождествлять с индивидуальным опытом в собственном смысле слова. От индивидуального опыта он отлича­ется не только по своему содержанию, что очевидно, но также по принципиальному механизму его приобретения, присвоения.

Присвоение общественно-исторического опыта создает измене­ние общей структуры процессов поведения и отражения, форми­рует новые способы поведения и порождает подлинно новые его виды и формы. Поэтому механизмы процесса присвоения имеют ту особенность, что это суть механизмы формирования, механизмов. Их исследование представляет серьезные трудности, так как они маскируются общими механизмами формирования индивидуально­го опыта.

Когда взрослый делает первые попытки поить ребенка из чаш­ки, то прикосновение жидкости вызывает у ребенка безусловнорефлекторные движения, строго соответствующие натуральным усло­виям акта питья (естественный водоем, сложенные горстью руки). Губы ребенка вытягиваются, складываясь в трубку, язык выдви­гается вперед, ноздри плотно сжимаются, производятся движения всасывания. Чашка еще не выступает здесь как предмет, определяющий способ осуществления акта питья. Однако очень скоро ребе­нок научается правильно пить из чашки, т. е. его движения пере­страиваются так, что чашка используется теперь адекватно ее на­значению. Край чашки прижимается сверху к нижней губе, и рот ребенка растягивается, язык занимает положение, при котором его кончик прикасается к внутренней поверхности нижней челюсти, ноздри расширяются, и жидкость из наклоняемой чашки вытекает в рот. Возникает совершенно новая функциональная двигательная система, осуществляющая акт питья, включающая в себя новые элементы (наблюдения автора).

Формирование этой новой функциональной системы зависит от объективных свойств самого предмета — чашки, которая отличается {123} от любого «естественного водоема» не только тем, что она способна перемещаться, но и наличием у нее тонкого края; использование ребенком ее свойств, однако, определяется не столько этими свойствами самими по себе, сколько действиями взрослого, который поит ребенка; он правильно приставляет чашку ко рту ребенка и постепенно наклоняет ее; затем, когда он дает чашку в руки самого ребенка, он первое время активно направляет и поправляет его движения. Таким образом, взрослый строит у ребенка новую функциональную двигательную систему, частью непосредственно завязывая ребенку движения (движения удержания чашки у рта движения постепенного наклонения ее), частью вызывая этим у его готовые рефлексы, но принадлежащие к другим натуральным рефлекторным ансамблям».

Подобным же образом у ребенка протекает процесс усвоения и таких специально человеческих действий, как, например, пользование ложкой, лопаткой и т. п. Сначала предмет, взятый ребенком в руку, вовлекается в систему натуральных движений: наполненную ложку ребенок подносит ко рту так, как если бы он действовал с любым «неорудийным», естественным предметом, т. е. не считаясь, например, с необходимостью удерживать ее в горизонтальном положении. Впоследствии — опять-таки под влиянием прямого вмешательства взрослого — движения руки ребенка с ложкой радикально перестраиваются: они становятся подчиненными объективной логике употребления ложки. Меняется общий характер афферентации этих движений, которые переходят на более высокий, предметный уровень⁵⁹, у ребенка складывается функциональная двигательная система, подчиняющаяся топологическим отношениям, — система действий орудийного типа.

Сходную на первый взгляд перестройку движений можно наблюдать и у некоторых высших животных, однако это сходство является только внешним. У обезьян, например, хорошо отрабатываются действия с помощью палки, применяемой для подтягивания себе приманки, и, как показали еще опыты С. А. Новоселовой, у них происходит при этом характерный сдвиг подвижности от проксимальных к преимущественно дистальным звеньям руки. Однако такого рода действия представляют собой продукт каждый раз заново отрабатывающегося приспособления, приноравливания естественных движений животного к внешним метрическим и механическим отношениям, и, как это отмечал еще В. Кёлер⁶⁰, они не 5разуют никакого особого типа поведения. Иначе говоря, хотя у обезьян и возможна выработка отдельных действий с простейшими орудиями, но самый принцип орудийного действия остается для их недоступным, что ясно выражается, например, в характере допускаемых ими при применении «орудий» ошибок. {124}

Другая сторона отличия «орудийных» действий животных от подлинно орудийных действий выражается в том, что они склады­ваются под влиянием самих предметных условий (преграда, нали­чие в зрительном поле палки и т. п.), действия же других живот­ных или человека не играют в их формировании решающей роли. Они не строятся с помощью других, не заимствуются, они не могут выполняться «по образцу»⁶¹.

Животные способны, конечно, к подражанию, но подражание не формирует у них действий нового типа. Нужно сказать, что вообще роль подражания у животных часто неправомерно преуве­личивается. В действительности многие реакции, появление кото­рых относится иногда за счет подражания, возникают и без участия этого механизма. Например, голосовые реакции птиц могут возни­кать без какого бы то ни было подражания. На это указывал в свое время уже В. Вагнер, ссылаясь на старые наблюдения Ж. Ле-Дантека, относящиеся к выводковым птицам⁶², позже этот факт был установлен строго экспериментально в опытах с цыплятами, воспитывающимися в полной изоляции, у которых голосовые реак­ции тем не менее оказались ничем не отличающимися ни в коли­чественном, ни в качественном отношении от голосовых реакций «контрольных» цыплят (Ж. Шельдеруп-Эббе)⁶³. Несколько иначе обстоит дело у гнездовых птиц, но и в этом случае проявляется лишь врожденный имитационный рефлекс.

Более сложную проблему представляет подражание у обезьян. Вокруг этой проблемы возникла довольно широкая дискуссия⁶⁴. Однако главным источником разногласий является здесь не про­тиворечивость фактов, а неодинаковость содержания, которое вкладывается разными авторами в само понятие подражания⁶⁵.

Во всяком случае можно считать установленным, что способности к подражанию и у этих самых «подражательных» животных, а главное, та роль, которую оно играет в их поведении, являются {125} крайне ограниченными. Об этом говорят данные исследования подражания не только у низших обезьян⁶⁶, но и у антропоидов⁶⁷. Поучительными в этом отношении являются факты подражания молодого шимпанзе Иони, описанные Н. Н. Ладыгиной-Коте. Иони часто имитировал действия человека, в частности действия орудийные, например забивание гвоздя молотком. Тем не менее он не схватывал объективной логики действия: то он не прилагал достаточной силы, то не удерживал гвоздя в вертикальном положении, то бил молотком мимо гвоздя. «Таким образом, — пишет автор, — в результате своей большой практики Иони все же никогда не забил ни одного гвоздя»⁶⁸.

Принципиально другой характер имеет подражание у ребенка, хотя у детей и наблюдаются явления рефлекторного подражания вроде эхокинезий, эхомимий или эхолалий, однако в нормальных случаях они утрачивают свое значение уже на втором году жизни; одновременно с этим у них возникают специфически человеческие виды подражания — так называемое интеллектуальное подражание, подражание «по представляемому образцу». Высшие, прижизненно формирующиеся у детей виды подражания хорошо изучены П. Гюйомом⁶⁹ и Ж. Пиаже⁷⁰. Как показали опыты А. В. Запорожца, А. Г. Поляковой и С. А. Кирилловой, важная особенность подражательных действий по представляемому образцу состоит в том, то роль подкрепления в процессе их формирования выполняет не тот или другой раздражитель, воздействующий в результате их осуществления, а само совпадение действия с представлением заданного образца⁷¹. Благодаря этому подражание приобретает новую функцию: в то время как у животных оно ограничено рам­ами уже наличных у них возможностей поведения, у ребенка оно способно переходить эти рамки и создавать новые возможности, формировать совершенно новые типы действий. Это сближает подражание детей с обучением в его специфических формах, процессом, который качественно отличается от learning'a у животных. {126}