1 Автор выражает глубокую признательность Барбаре Клайн, Мэри Ингландер и Линн Стейнберг за помощь в подготовке этой статьи.

Первая публикация в «The Social Psychology of Psychological Research», ed. by Arthur G. Miller, New York: The Free Press, 1972, pp. 139-154. Перепечатываете^ с разрешения Александры Милграм, -Отвечая на критику Орна и Холланда, я буду упоминать только имя Орна, что ни в коем случае не означает, что я недооцениваю вклад доктора Холланда. Я использую имя одного автора для краткости, а также желая подчеркнуть, что объектом моей критики является методология, которая ассоциирует­ся в сознании многих людей с именем Орна.

интерпретации феномена подчинения в терминах требуемых характеристик (de­mand characteristics) можно оспорить на основании двух моментов.

1) При такой интерпретации послушание выступает как побочный результат, что мешает нам обратиться к анализу сути данного явления.

2) Предлагаемая интерпретация, претендуя на объяснение феномена, на деле лишь умаляет его значение.

Есть и еще одно соображение, заставляющее усомниться в правомерности кри­тики Орна. Мы поступаем абсолютно оправданно, когда принимаем то или иное пове­дение как некую данность, и уже затем выдвигаем предположения, касающиеся его психологической подоплеки. Здесь есть одна тонкость. Перенос внимания с пове­денческого уровня на психологический ни в коем случае не отменяет необходимос­ти подтверждения выдвигаемых предположений фактами. Орн же, как мне кажет­ся, счел, что, сместив акценты, он волен исходить из умозрительных рассуждений, подкрепляя их «примерами из жизни». И в этом его ошибка. Любое утверждение должно основываться на научно обоснованных фактах, но именно им принадлежит решающая роль в дискуссии.

Критические суждения Орна характеризуются тем, что он придает чрезмерное значение одному спорному моменту, который несложно скорректировать с помо­щью контрольных процедур и который поэтому не играет решающей роли. Первое и главное возражение Орна состоит в том, что испытуемые не «приняли за чистую монету» предложенную им экспериментальную ситуацию. Чтобы внести полную ясность в этот вопрос, попробуем определить, в чем именно могли усомниться ис­пытуемые. Во-первых, они могли не поверить в то, что эксперимент направлен на исследование процессов памяти и обучения; во-вторых, они могли сомневаться в том, что ученик действительно подвергается болезненным ударам тока; и, в-треть­их, они могли заподозрить, что основным объектом изучения является вовсе не уче­ник. Из этих трех пунктов особенно важен второй: эксперимент имеет смысл толь­ко до тех пор, пока испытуемый верит в то, что он подвергает ученика болезненно­му наказанию током. Но в том-то и дело, что большинство испытуемых действи­тельно считали, что жертва испытывает боль; только часть их сомневалась в этом, и всего лишь несколько испытуемых не поверили в реальность ситуации. Я утверж­даю это на основании высказываний и поведения испытуемых во время экспери­мента, а также на основании результатов постэкспериментального интервью и ре­зультатов опроса, проведенного через год. Орн утверждает, что мы не представили никаких данных на этот счет. Это неправда. Вот выдержка из первого опубликован­ного нами отчета:

За небольшим исключением практически все испытуемые не сомневались в реаль­ности предложенной им экспериментальной ситуации: они действительно думали, что подвергают человека разрядам электротока, и были уверены в том, что наиболее сильные удары чрезвычайно болезненны. В состоявшейся после эксперимента бесе де испытуемым задавали вопрос: «Насколько болезненными для ученика были послед­ние из примененных вами ударов?» Испытуемые отмечали свои ответы на 14-балль­ной шкале с диапазоном оценок от «Совершенно безболезненные» до «Чрезвычайно болезненные». Все полученные оценки были отнесены испытуемыми к высшей, 14-й категории («Чрезвычайно болезненные») при среднем значении 13,42 (1963, р. 375).

Еще одним убедительным доказательством искренности испытуемых, вовлечен­ных в конфликтную ситуацию, является их напряженное состояние в ходе экспери­мента. Этот факт запротоколирован и представлен в виде стенограмм (1963), дан­ных опроса (1965 Ь) и видеоотчетов (1965 а). Во время наших недавних публичных дебатов с Орном (1969) кто-то из аудитории заметил, что он мог бы согласиться с интерпретацией Орна, если бы имелись хоть какие-то свидетельства того, что испы­туемые действительно заняли лицемерную позицию. Он назвал трактовку Орна не­состоятельной ввиду явно напряженного состояния испытуемых. Предположение Орна, что испытуемые просто притворялись в угоду экспериментатору (в то время как они потели, дрожали и заикались), совершенно лишено оснований. Точно так же можно заявить, что больной, страдающий гемофилией, истекает кровью из же­лания дать заработать своим врачам. Безусловно, я мог бы исправить то негативное представление, которое сложилось обо мне у Д. Баумринд (Baumrind, 1964) и дру­гих, критикующих мой эксперимент на том основании, что он вызвал у испытуемых напряжение, если бы использовал в свою защиту орновскую интерпретацию. Но это было бы нечестно, ибо ситуация действительно содержала в себе конфликт, мощный и острый, и мы не имеем права игнорировать это обстоятельство.

Оценки испытуемыми степени болезненности ударов (табл. 9.1) во всех экспери­ментальных ситуациях оказались очень высокими, приближаясь к максимальным. В ситуации (02), когда испытуемый слышит, но не видит свою жертву, средняя оценка послушных испытуемых составляет 11,36, то есть лежит в верхнем диапазоне 14-бал­льной шкалы («Чрезвычайно болезненные удары»). Более половины послушных ис­пытуемых выбрали максимальную оценку, а один испытуемый даже поставил «плюс», дав тем самым понять, что считает недостаточно сильным определение «чрезвычай­но болезненные». Из 40 испытуемых, побывавших в этой ситуации, только двое (причем оба из категории послушных) ответили, что не думают, что жертва получа­ла болезненные удары (оценки I и 3). Напрашивается предположение, что для этих испытуемых наша имитация оказалась недостаточно убедительной. Однако все не так просто, поскольку здесь вполне мог вступить в действие защитный механизм от­рицания. Возможно, испытуемый, вспоминая свое состояние во время эксперимен­та, когда он подвергал жертву ударам тока, кое-что переосмыслил и сместил некото­рые акценты, что дало ему возможность представить свои действия в более благо­приятном свете. Здесь возникает вопрос: был ли он твердо убежден в том, что жерт­ва не страдает от боли или это осталось только мимолетным предположением, одним из многих, промелькнувших у него в голове?

Ясное и объективное представление о том, как испытуемые оценивают степень своей уверенности в реальности экспериментальной ситуации, можно получить, ознакомившись с их ответами на пункты вопросника, который был разослан им че­рез год после участия в эксперименте. В табл. 9.2 представлено распределение от­ветов на четвертый пункт.

Таблица Оценка испытуемыми болезненности разрядов

Условия	Послушные		Непокорные
	испытуемые		испытуемые
	S	's	S'i
	X	п	X	п	X
Слабая обратная связь	13,50	(20)	13,27	(И)	13,42
Голосовая обратная связь	11,36	(25)	11,80	(15)	11,53
Близость	12,69	(16)	11,79	(24)	12,15
Физический контакт	12,25	(28)	11,17	(12)	И, 93
Запись электрокардиограммы (а)	11,40	(26)	12,25	(14)	11,70
Запись электрокардиограммы (Ь)	11,98	(20)	12,05	(20)	12,02
Бриджпортский эксперимент	11,79	(19)	11,81	(18)	11,80
Женщины	12,88	(26)	12,07	(14)	12,60
В отсутствие экспериментатора	11,67	(31)	12,39	(9)	11,83

Можно по-разному оценивать эти результаты. Говоря о позитивных моментах, отметим, что только 4% испытуемых не безоговорочно верили в то, что ученик под­вергается ударам тока, тогда как 96% испытуемых лишь в той или иной степени считали, что это действительно так. Если рассматривать эти результаты в негатив­ном ключе, можно отметить, что только половина от общего числа испытуемых вполне поверила в обман. Однако если подходить к результатам беспристрастно, справедливее будет сказать, что три четверти от общего числа испытуемых (а имен­но те, кто выбрал ответы 1 и 2), по их собственному признанию, были убеждены в том, что подвергают ученика болезненным разрядам тока. Разумеется, было бы удобнее думать, что испытуемые не поверили в мистификацию, но ведь это не так. Только 20% испытуемых сказали, что у них были серьезные сомнения.

Дэвид Розенхен из Свортмор Колледжа повторил мои эксперименты по изуче­нию подчинения, желая найти базовый критерий для оценки степени подчинения, который он мог бы использовать в своих дальнейших исследованиях. Он разрабо­тал свою, очень тщательную, процедуру опроса испытуемых. Отличие его методики от нашей состоит, в частности, в том, что по окончании эксперимента собеседова-

Таблица 9.2

Ответы испытуемых на вопрос о вере в реальность ситуации

Во время эксперимента Непослушные Послушные Все

_______ испытуемые испытуемые испытуемые

1. Я был убежден, что ученик получает 62,5% (230) 47,9% (139) 56,1% (369) болезненные удары током

2. Хотя у меня и были сомнения, я все же 22,6% (83) 25,9% (75) 24% (158) полагал, что ученик получает удары током

3. Я не знал, получает ученик удары током 6% (22) 6,2% (18) 6,!% (40) или нет

4. Хотя у меня и были сомнения, я все же 7,6% (28) 16,2% (47) 11,4% (75) полагал, что ученик не получает удары током

5. Я был убежден, что ученик не получает 1,4% (5) 3,8% (11) 2,4% (16) удары током______^^________________________________________________......

ние с испытуемыми проводит независимый эксперт. Он требует от испытуемого подробного отчета о его переживаниях во время эксперимента и досконально ис­следует его отношение к экспериментальной ситуации, задавая при этом самые прямые вопросы, например: «Неужели вы и в самом деле не почувствовали никако­го подвоха?» При том, что вывод о полной вовлеченности испытуемого в экспери­ментальный конфликт делался на основании очень строгих критериев, Розенхен сообщает, что (согласно оценке независимых экспертов) 68,9% испытуемых пол­ностью поверили в подлинность ситуации, причем 85% этих испытуемых до самого конца выполняли предписания экспериментатора. (Должен заметить, что в выбор­ке Розенхена испытуемые были моложе по сравнению с теми, кто участвовал в ори­гинальном исследовании, и этим, вполне возможно, объясняется более высокий уровень подчинения)¹.

Результаты моего исследования можно подвергнуть сравнительному анализу. Сопоставляя уровень подчинения «доверчивых» испытуемых с уровнем подчине­ния прочих испытуемых, мы обнаруживаем лишь незначительные отклонения. Так, например, в ситуации 02, когда испытуемый не видит свою жертву (голосовая об­ратная связь), полное подчинение продемонстрировали 58% «доверчивых» испы­туемых (ответы 1 и 2); в группе «абсолютно доверчивых» (ответ 1) послушными оказались 60% испытуемых. Сравнив подобным образом результаты, полученные в других экспериментальных ситуациях, мы получаем весьма незначительное сниже­ние уровня подчинения. Эти колебания не отменяют значения полученных резуль­татов, ибо общие закономерности остаются неизменными.

Одним словом, подавляющее большинство испытуемых восприняли эксперимен­тальную ситуацию как подлинную. Согласно моей личной оценке, в каждой ситуа­ции было всего 2-4 случая, когда испытуемый не верил в то, что жертва получает болезненные удары. Но я принял за правило не отбрасывать эти показатели, так как избирательное устранение данных, производимое на основании недостаточно опре­деленных критериев, — прямая дорога к необоснованным гипотезам. Даже сейчас я не хочу их отбрасывать, потому что остается неясным, была эта недоверчивость причиной или следствием подчинения. Неужели Орну не приходит в голову, что здесь мы, возможно, имеем дело с рационализацией? Испытуемый чувствует, что его вынудили совершить неблаговидный поступок, и ему ничего не стоит объяснить свое поведение тем, что он якобы был убежден в нереальности ситуации. Я пола­гаю, что некоторые испытуемые приняли такую позицию уже постфактум, стараясь хоть как-то объяснить свое поведение. И это очень удобное объяснение. Оно помо­гает человеку сохранить хорошее представление о себе и, кроме того, дает ему воз-

^: В диссертации Холланда (Holland, 1967), несмотря на серьезные процедурные ошибки, перечеркива­ющие возможность успешного воспроизведения моего эксперимента, тем не менее можно найти дан­ные, подтверждающие мою правоту. Согласно его вычислениям, только 25% испытуемых были успеш­но вовлечены в содержащую подвох экспериментальную ситуацию. Холланд был бы абсолютно прав, если бы установил процентное соотношение послушных и непокорных испытуемых в этой группе. Мои подсчеты показывают, что 70% его «хороших» испытуемых продемонстрировали подчинение. Эта цифра ненамного превышает цифры, полученные в моем исследовании, но она того же порядка. К сожалению, Орн проводил свое исследование в 1967 году и использовал в качестве испытуемых сту­дентов — выпускников психологического факультета. Автору следовало бы держаться как можно дальше от студентов-психологов. Худшей выборки испытуемых не найти для эксперимента, в котором фактор осведомленности играет фатальную роль.

можность похвалиться своим умом и проницательностью, дать понять, что его на мякине не проведешь.

Впрочем, гораздо важнее понимать роль отрицания в процессе подчинения и не­подчинения в целом. Отрицание вовсе не является чем-то вроде Deus ex tnachina, который внезапно возникает в лаборатории, сметая все вокруг. Отрицание пред­ставляет собой лишь один из способов когнитивной регуляции, позволяющий испы­туемому подстраиваться к экспериментальной ситуации, и поэтому не следует пере­оценивать значение этого механизма, — он способен объяснить поведение только некоторых испытуемых.

Ill

Теперь, когда мы разобрались во всех обстоятельствах, рассмотрим аргументы, которыми Орн подкрепляет свою мысль о том, что испытуемые разгадали все хитро­сти эксперимента. Прежде всего, он утверждает, что испытуемые, участвующие в психологических экспериментах, как правило, видят свою задачу в том, чтобы рас­познать «реальную» ситуацию и вести себя в соответствии с ней. Я не допускаю мысли, чтобы люди в массе своей были так недоверчивы, подозрительны и склонны искать подвох в действиях ученых. Не думаю также, чтобы почтовые служащие, школьные учителя, продавцы, инженеры и рабочие (а именно они были нашими ис­пытуемыми) так уж хорошо понимали, что такое психологический эксперимент. Я согласен с Орном, когда он говорит, что в университетских кругах ходят всякие слухи о подобных начинаниях, но ведь эти сплетни — не более чем элемент общей атмосферы университетского городка, к которому наши испытуемые, как это долж­но быть известно Орну, в большинстве своем не имели никакого отношения (Ог-ne,1963, 1965b). Одни из них имели очень высокие интеллектуальные показатели, другие, мягко говоря, не блистали умом. Только очень немногих можно было запо­дозрить в недоверчивом отношении к эксперименту и экспериментатору. Мы не за­метили никаких признаков того, что испытуемые приходили с установкой «пе­рехитрить* экспериментатора; напротив, некоторые даже пытались получить у него консультацию по личным проблемам: видимо, их представление о психологии ассоциировалось с приемом у врача-психоаналитика. Если согласиться с утвержде­нием Орна, то в каком мире мы живем? В мире, населенном недоверчивыми, подо­зрительными людьми, где каждый имеет свои скрытые мотивы и думает только о том, как бы перехитрить другого? Я не думаю, что это соответствует действитель­ности, даже если мы имеем дело с реальностью психологического эксперимента. Меня удивляет и огорчает не столько то, что Орн с подозрением относится к экспе­риментаторской деятельности, сколько то, что он приписывает подозрительность испытуемым. Он полагает, что все они, так же как он сам, ищут тайные мотивы и скрытый смысл, тогда как на самом деле это свойственно лишь отдельным испытуе­мым, отличающимся параноидальным восприятием окружающего.

Орн заявляет, что в самой экспериментальной процедуре есть несообразности, которые выдают обман. По его словам, испытуемого должен настораживать тот факт, что экспериментатор, желающий исследовать предполагаемую взаимосвязь между наказанием и обучением, просит его наказывать током ученика, тогда как мог бы делать это и сам. Если бы Орн прочел ту выдержку из инструкции, которая приведена в первом опубликованном отчете о наших экспериментах (Miigram, 3 S63), он бы понял, что испытуемому отводится определенная роль в эксперименте, и ему разъясняют, почему именно должен наказывать ученика. Вот что говорил экспери­ментатор каждому испытуемому перед началом эксперимента:

Мы пока что не знаем, действительно ли наказание помогает в обучении, как не представляем и того, имеет ли значение, кто именно применяет наказание. Может быть, взрослый обучается быстрее, если его наказывает человек, который моложе или, наоборот, старше его? Мы не знаем этого, как не знаем и многих других вещей. Поэтому мы пригласили на эксперимент людей разного возраста и разных профес­сий. Одни играют роль учителя, другие — роль ученика. Мы хотим выяснить, как именно влияют друг на друга разные люди в ситуации, когда один выступает а роли учителя, а другой в роли ученика, и хотим также узнать, как в этой ситуации наказа­ние сказывается на обучении.

Еще одним моментом, вызывающим недоверие, является, по мнению Орна, «не­соответствие между тривиальностью провозглашаемой цели эксперимента и невоз­мутимостью экспериментатора, с одной стороны, и тяжестью страданий жертвы, с другой». У меня имеются убедительные аргументы, опровергающие это обвинение. Во-первых, люди, не имеющие специальной подготовки, как правило, не способны составить адекватного представления о степени важности и новизны того или ино­го научного исследования, а во-вторых, отстраненная, невозмутимая манера пове­дения официального лица совершенно обычна для нашего времени. Поэтому экспе­риментатор выглядит в своей роли совершенно естественно и это делает ситуацию еще более правдоподобной. Впрочем, спор этот легко разрешим: достаточно по­смотреть, поверили ли в реальность ситуации сами испытуемые¹.

Подход с точки зрения «требуемых характеристик» всегда является взглядом paste facto, и в этом его главный недостаток. Такая позиция лишает Орна возмож­ности предполагать, каковы будут результаты научного исследования. Он может лишь оспаривать их, когда они уже получены. Но ведь даже если анализировать имеющиеся результаты с позиции «требуемых характеристик», нельзя не заметить, что практически все слагаемые ситуации подсказывали испытуемому, что он дол­жен прекратить эксперимент, настоятельно побуждали его отказаться от выполне­ния приказов экспериментатора, просто многие испытуемые оказались не в состоя­нии сделать это.

И наконец, порою Орн в своей интерпретации эксперимента ставит все с ног на голову. По его словам выходит, что испытуемому приказывали наказывать сильным и опасным для здоровья электрическим током отчаянно протестующего человека. Но это далеко не так. В экспериментальной процедуре заложен элемент развития, который должен сдерживать испытуемого, выполняя контролирующую функцию.

'Недавно Ринг, Уоллстон и Кори (Ring, Wallston & Corey, 1970) провели аналогичный эксперимент по изучению феномена подчинения. В этом эксперименте поведение экспериментатора было более не­посредственным и неформальным, что, однако, не повлияло на уровень подчинения. Испытуемый на­казывал ученика не ударами тока, а все более резкими и болезненными для слуха шумами, которые через наушник поступали ученику в ухо. Девяносто один процент испытуемых продемонстрировали подчинение.

Начальные стадии эксперимента протекают гладко и спокойно, здесь мало что предвещает конфликт; лишь постепенно, по мере того как испытуемый применяет все более сильные разряды, ситуация становится конфликтной. На ранних стадиях, в которых согласится участвовать любой разумный человек, испытуемый испод­воль, незаметно для себя вовлекается в конфликт, и к тому времени, когда конф­ликт становится очевидным, испытуемый уже действует по инерции, он не может отступить от процедуры и в результате оказывается в ловушке. Постепенность раз­вития ситуации, выраженная в поэтапном нарастании мощности разрядов, играет важную роль в возникновении состояния подчиненности, а также, помимо всего прочего, коренным образом отличает наш эксперимент от других, в частности от эксперимента с азотной кислотой, в котором нет этого временного компонента.

Поскольку Орн часто ссылается на свои эксперименты, считаю нужным проком­ментировать их. Многие из них трудно назвать экспериментами в строгом смысле слова, это скорее инциденты — случаи, происшедшие с одним или двумя индивида­ми. Орн редко берет на себя труд исследовать эти эпизоды при более широкой вы­борке испытуемых, что позволило бы получить полный набор возможных реакций. Впрочем, обращение к инцидентам по сравнению с другими методами, которыми пользуется Орн, можно считать сильной стороной его исследования, так как зачас­тую он обходится вообще без всяких фактических данных, с важным видом подкреп­ляя свои утверждения разными анекдотическими историями, Метод анекдота вряд ли может быть использован в науке, Насколько мне известно, ни один спор еще не был разрешен с его помощью. Но¹ тем не менее ничто не мешает нам проанализиро­вать истории Орна, хотя бы для .того, чтобы показать их неуместность в данном кон­тексте.

Ори рассказывает о случае, происшедшем лет восемьдесят назад. Одну женщи­ну под гипнозом спровоцировали на ряд асоциальных поступков (например, заставили наброситься с ножом на жертву), но не смогли заставить раздеться перед группой мужчин, и из этого Орн заключает, что женщина не верила в то, что нож, который она держит в руках, настоящий и что им можно поранить человека. Но этот вывод совершенно безоснователен. Мы не можем даже предполагать, какие мысли были в голове у женщины, и ни у меня, ни у него нет в руках объективных фактов, которые бы свидетельствовали в пользу одного из нас.

Однако можно найти и другой, более существенный изъян в рассуждениях Орна. Он утверждает, что такой поведенческий акт, как раздевание, имеет совершенно конкретное значение, которое «выходит за рамки той или иной ситуации» (Огпе, 1968, р. 228), и именно поэтому никогда не будет совершен под гипнозом. Можно себе представить, как гипнотизер, возвышаясь над бедной женщиной, зловещим го­лосом повторяет: «Ты в моей власти! Раздевайся! Раздевайся!» Рассуждения Орна, возможно, и представляют интерес, но остается непонятным, какое отношение они имеют к нашим экспериментам, ведь мы ставили своей задачей понять, чего может добиться от человека авторитетное лицо, применяя свою власть через обычные ка­налы воздействия.

Офицеру не нужно обладать особым магнетизмом или принимать угрожающие позы для того, чтобы заставить солдата подчиниться приказанию. Отношения сто­рон жестко определены иерархической социальной структурой, и это имеет решаю­щее значение для поведения. Социальная структура не есть нечто мистическое. В сознании подчиненного она представлена убеждением, что другой человек в силу своего статуса имеет право диктовать ему определенный тип поведения.

Впрочем, давайте вернемся к той нераздевшейся женщине, только перенесем фо­кус своего внимания с несущественного вопроса о гипнотизме на более существен­ную проблему и поговорим о социальной структуре. Известно, что в ситуации, пред­полагающей жестко установленную структуру ролевых отношений, например на приеме у гинеколога, женщина не только раздевается, но и позволяет врачу тща­тельно Исследовать ее тело. И здесь напрашивается следующий вывод: даже гипноз не может вызвать того, что легко и рутинно вызывают легитимированные социальные роли. Именно это и было предметом нашего исследования: наши испытуемые не были загипнотизированы, но им была отведена определенная роль, ставившая их в подчиненное положение по отношению к экспериментатору.

Хочу указать и на такой момент. Женщина, пришедшая к врачу, не отрицает, что она раздевается перед посторонним мужчиной, а определяет значение этого акта та­ким образом, что он становится позволительным. В нашем эксперименте испытуемый не отрицает, что он подвергает ученика ударам тока, но определяет значение этого акта в соответствии с конструктивными целями эксперимента, о которых говорил ему экспериментатор. Переопределение значения поступка в ситуации подчинения — вовсе не альтернатива послушанию, а его типичная когнитивная компонента¹.

Орн утверждает, что из экспериментального контекста нельзя извлечь никаких выводов относительно механизмов подчинения, действующих в реальной жизни. Доказательная база этого утверждения ограничивается спекулятивным анекдотом. Анекдот преподносится как аналогия моему эксперименту, но при внимательном анализе оказывается совершенно неубедительным.

Орн заявляет:

Если вы думаете, что из экспериментального контекста можно извлечь однознач­ные выводы относительно механизмов подчинения, действующих в реальной жизни, то я советую вам провести такой эксперимент. Попросите своего секретаря напеча­тать письмо и затем, убедившись, что оно напечатано без ошибок, разорвите его и попросите секретаря снова напечатать его. Убежден, что после двух-трех экспери­ментальных проб вы останетесь без секретаря.

Мне трудно понять, какое отношение имеет этот анекдот к моему эксперименту или к реальной жизни. В моем эксперименте поведенческий акт обоснован разум-

Юрн может поставить вопрос так: можно ли придумать некий эксперимент, в котором женщина бу­дет раздеваться? Безусловно, такой эксперимент возможен. Естественно, необходимость раздевания должна быть разумно обоснована экспериментатором. Подобный опыт был проведен в Вашингтон­ском университете Мастерсом и Джонсон (Masters & Johnson, 1966). Их эксперимент был посвящен исследованию сексуальных реакций, и женщины-испытуемые — некоторые из них были проститутка­ми, но остальные обычными женщинами — не только раздевались перед исследователями, но и мас­турбировали и даже вступали в половой акт. Почему Орн не написал по этому поводу статью? Он мог бы заявить, что женщины не верили в реальность коитуса, потому что исследователи были абсолютно невозмутимы.

ными соображениями, а именно — необходимостью исследования роли наказания в обучении. Но даже если отрешиться от экспериментального контекста и посмот­реть на феномен подчинения в реальной жизни, то и здесь этот анекдот вряд ли уместен. Даже в армии все деструктивные приказы получают разумное обоснова­ние. Когда военные сжигают деревню, в которой живут ни в чем не повинные мир­ные люди, они делают это либо для устрашения населения, либо для того, чтобы вынудить его к сотрудничеству, либо во имя возмездия. Если бы начальник привел секретарше хоть какие-то обоснования своего поступка, то история имела бы дру­гой финал.

Эксперименты по изучению криминального поведения, которые часто вспоми­нает Орн, также имеют мало сходства с моим экспериментом или с реальной жиз­нью. В этих экспериментах испытуемому приказывали ударить ножом манекен или плеснуть в него азотной кислотой. Как утверждает Орн, испытуемый подчинялся, потому что знал, что никому не причинит вреда. То же самое, по мнению Орна, про­исходит в эксперименте по изучению подчинения. Но я не согласен с этим утверж­дением. В эксперименте с азотной кислотой от испытуемого требуют совершить бессмысленный акт агрессии, тогда как в моем эксперименте акт агрессии вписан в систему конструктивных целей, мотивирован необходимостью исследования про­цессов памяти. Подчинение выступает не как конечная цель, а как инструменталь­ный элемент ситуации, которая представляется испытуемому важной и значитель­ной. Кроме того, в отличие от эксперимента с азотной кислотой, в моем экспери­менте экспериментатор однозначно отвергает возможность причинения человеку вреда. Он говорит: «Хотя удары могут быть чрезвычайно болезненными, они не вы­зывают повреждения тканей*. (Кроме того, испытуемый видит, как ученику после прикрепления электрода наносят на запястье специальную пасту, которая «предот­вратит ожоги и появление волдырей».) Сигналы о причиняемом вреде исходят из других источников, и испытуемому приходится сопоставлять информацию, которую дают ему его органы чувств, с информацией, полученной от экспериментатора, — в конечном итоге он сам должен решить, может ли он доверять словам эксперимента­тора и следует ли и далее выполнять его требования. Большинство аргументов Орна игнорируют этот важнейший аспект эксперимента, и поэтому они просто неуме­стны¹.

Суммируя, перечислю те несколько моментов, которые отличают наши экспери­менты по изучению подчинения от образцов, представленных Орном. Во-первых, и это мне кажется совершенно очевидным, речь идет не о личной власти экспери­ментатора, как в случае с гипнозом, а о влиянии на поведение индивида структуры социальных отношений, в которую он включен . Индивид и авторитетное лицо нахо­дятся в четко определенных иерархических отношениях. Во-вторых, авторитетное лицо ясно и здраво обосновывает свои требования (в отличие от экспериментов с азотной кислотой), и эти обоснования встречают понимание испытуемого. В-треть­их, эксперимент имеет важный временной компонент. Он начинается со взаимного согласия трех сторон, и лишь постепенно развитие ситуации приводит к конфликту.

¹ По мнению Орна, испытуемые, плескавшие в человека азотной кислотой, делали это потому, что не верили в возможность причинения ему вреда. Я же полагаю, что дело не только и не столько в неверии испытуемых, сколько в том, что они не чувствовали ответственности за совершаемый поступок.

Проблема экологической валидности содержит в себе два разных, хотя и в рав­ной степени важных вопроса, которые недостаточно четко разделены в анализе Орна. Первый вопрос: находясь в ситуации психологического эксперимента, дей­ствительно ли испытуемый верит в то, что подвергает человека, против его воли, болезненным ударам тока? Голословные заявления не помогут нам найти ответ на этот вопрос, его нужно искать в фактах. И второй, независимый от первого, вопрос: распространяется ли тип поведения, который мы наблюдали в лаборатории, за пре­делы экспериментального контекста или экспериментальная ситуация настолько специфична, что ничто из того, что мы наблюдали в лаборатории, не дает нам осно­ваний говорить о подчинении авторитету в более широком социальном контексте?

Орн отмечает, что поведение легитимировано отношениями «испытуемый— экспериментатор», однако видит в этом лишь досадное исключение из правил, ме­шающее подтвердить общеизвестные истины. Но это как раз то, что мы и пытаемся исследовать, а именно поведение человека, который находится внутри легитими­рованной социальной структуры. То, в чем Орн видит только помеху, на самом деле обеспечивает ученого стратегией исследования.

Орн пытается доказать, что обнаруженное поведение могло возникнуть только в нашем экспериментальном контексте, но подкрепляет свою точку зрения весьма странными аргументами. Он говорит: «...чтобы заставить человека совершить эти действия, он должен быть поставлен а реальные отношения "испытуемый — экспе­риментатор". Несмотря на многочисленные попытки, мне не удалось заставить кого-либо из своих коллег подвергнуть ударам тока другого человека*. Если перефрази­ровать первую часть высказывания Орна, получается, что для подчинения одного человека воле другого необходима легитимированная иерархия ролей. И это верно. Но второй аргумент, подразумевающий, что способностью вызывать подчинение обладают только отношения «испытуемый—экспериментатор», не просто безосно­вателен, но и свидетельствует о слепоте автора к реалиям социальной жизни, кото­рая изобилует иерархическими отношениями и в значительной мере держится на них. Коллеги Орна не выполнили его требование по той же самой причине, по кото­рой зрители, наблюдающие за военным парадом, остаются на месте, когда маршал командует «шагом марш» и строй дружно марширует. Солдаты в данном случае вы­ступают как подчиненный элемент конкретной иерархической структуры, зрители же не входят в эту структуру. Только неспособность или нежелание объяснить на­блюдаемые различия в поведении могут привести нас к выводу, что военный парад представляет собой уникальную социальную ситуацию. Но можно попытаться взгля­нуть на вещи глубже, и тогда мы обнаружим некий общий принцип, который заклю­чается в том, что иерархическая структура имеет власть только над тем человеком, который является ее частью. Именно такая ситуация, когда человек вписан в опре­деленную иерархическую структуру, и составляет предмет нашего исследования.

Мне думается, что все несуразности в рассуждениях Орна проистекают из не­умения провести четкую грань между иерархически структурированной социаль­ной ситуацией и ситуацией, не имеющей иерархической структуры. Обращение то к одной, то к другой ситуации, без учета коренного различия между ними, и порож­дает неразбериху.

Ситуация психологического эксперимента имеет те же основополагающие структурные качества, что и другие ситуации с ролевой субординацией. Во всех случаях действия человека обусловлены не столько содержанием предъявляемых к нему требований, сколько положением, которое занимает этот человек по отноше­нию к тому, от кого исходят требования. Именно это мы имеем в виду, говоря о важ­ной роли социальной структуры, и именно это продемонстрировано в моем экспе­рименте.

VI

Эксперимент по изучению подчинения содержит элемент мистификации: испы­туемый думает, что ученик подвергается болезненным ударам тока, тогда как на са­мом деле роль ученика играет актер. Орн заявляет, что некоторые особенности экс­периментальной ситуации не позволяют ученику принимать все происходящее в ла­боратории за чистую монету. Однако результаты наблюдений показывают, что Орн ошибается: большинство испытуемых не сомневаются в том, что все происходит «на самом деле».

Существует множество способов сбора данных, и если факт использования в опыте дезинформации испытуемого порождает сомнения в валидности полученных результатов, исследователь может сделать следующее. Во-первых, он может учи­тывать поведение только «доверчивых* испытуемых, тех, которые приняли иллю­зию за реальность. Мы уже говорили, что такая проверка результатов исследова­ний Милграма и Розенхена дала примерно те же показатели степени подчинения, что были получены в первоначальном исследовании. Есть и другой способ, позволя­ющий проверить валидность результатов. Можно изучать такие ситуации, которые не требуют мистификации испытуемого, поскольку испытуемый сам выступает в роли жертвы. Обнаружилось, что даже в тех случаях, когда испытуемые не могут отрицать подлинность происходящего, поскольку это происходит как раз с ними, они тем не менее демонстрируют очень высокий уровень подчинения. Так, напри­мер, Тернер, Соломон (Turner & Solomon, 1962) и Шор (Shor, 1962) сообщают, что их испытуемые с готовностью позволяли подвергать себя сильным ударам тока.

Необыкновенно интересный эксперимент провел Кудирка (Kudirka, 1965). В его эксперименте испытуемым предлагали съесть очень горькие крекеры, пропитанные концентрированным раствором хинина, — задание хотя и крайне неприятное, но не опасное для здоровья. Крекеры имели отвратительный вкус, и испытуемые морщи­лись, ворчали и стонали, пережевывая их, а у некоторых они даже вызвали тошноту. Поскольку в данном случае жертвой был сам испытуемый, спекуляции по поводу веры в реальность происходящего просто невозможны. Уже первые результаты до­казывали, что требование, исходящее от авторитетного лица, обладает мощной си­лой воздействия: асе до одного испытуемые подчинились экспериментатору. Поэто­му продолжать эксперимент в прежнем формате было просто бессмысленно, Для того чтобы ослабить убедительность требования, Кудирка удалил экспериментато­ра из лаборатории. Но даже в отсутствие экспериментатора 14 из девятнадцати ис пытуемых беспрекословно выполнили задание полностью: каждый из них прожевал и проглотил, зачастую с явным отвращением, 36 пропитанных хинином крекеров.

Орн и сам провел эксперименты (Orne, 1962b), в которых испытуемые выполня­ли чрезвычайно скучное, глупое и бессмысленное задание (например, сначала скла­дывали длинные ряды чисел, а затем разрывали бланк с ответами), провел для того, чтобы показать, как велика власть экспериментатора над испытуемым. Орн гово­рит, что, несмотря на очевидную бессмысленность этих действий, испытуемые вы­полняли их, потому что они производились в контексте психологического опыта. Однако, перейдя к анализу моего эксперимента, Орн занимает уже другую пози­цию. Власть экспериментатора, которую он так тщательно исследовал, вдруг ока­зывается фикцией. Если его испытуемые выполняли задание экспериментатора на полном серьезе, то мои испытуемые, как пытается убедить нас Орн, выполняли за­дание «понарошку». В лучшем случае это пример извращенной логики, нельзя же, в самом деле, думать и так, и иначе. С одной стороны, Орн постулирует огромную власть экспериментатора над испытуемым, а с другой стороны, отрицает ее суще­ствование в моем эксперименте. Логичнее было бы рассматривать мой эксперимент как следующий шаг в общей линии исследований, демонстрирующих власть авто­ритета, — линии, начало которой было положено исследованием Франка (Frank, 3 944) и которая нашла продолжение в эксперименте Орна (Orne, 1962b), а также в моем исследовании.

Рассуждения Орна неубедительны еще и потому, что он не понял значения бридж-портского эксперимента, в котором было исключено возможное влияние универси­тетского контекста. На протяжении многих лет Орн неустанно повторял, что уни­верситетская среда, как и больничная, слишком благоприятствует получению ис- , комого результата, и указывал на недостоверность результатов экспериментов по изучению антисоциального поведения, проведенных в этой среде. Если уж речь заш­ла о факторе среды, то бриджпортский эксперимент показывает, что университетс­кая среда не оказывает столь существенного, как кажется Орну, влияния на резуль­таты исследования, что изучаемый социальный феномен может проявить себя в рам­ках любой, даже самой элементарной, социальной структуры, функционирующей независимо от официальных организаций.

Орн завершает свою критику призывом проводить «такие эксперименты, участ­ники которых не будут знать о том, что они участвуют в научном исследовании», — только тогда, но его мнению, мы поймем истинную природу человека. Я хочу обра­тить внимание Орна на одно исследование, в котором наивными испытуемыми были медсестры (Hoflinget al., 1966). Во время дежурства медсестры неожиданно полу­чали по телефону указание, касающееся лечения больных. Голос звонившего был незнаком им, но человек представлялся именем известного терапевта. Названный им препарат не фигурировал в листе назначений, и поэтому медсестра не имела права давать его пациенту, к тому же названная доза в два раза превышала макси­мальную, указанную на упаковке. Назначение лечения по телефону было грубым нарушением установленной практики. Но, несмотря на все эти обстоятельства, 21 из 22 медсестер дала пациенту указанный препарат. Большинство медсестер из контрольной группы, отвечая на пункты вопросника, сказали, что они не дали бы больному назначенный по телефону препарат. Поразительная аналогия между ре зультатами Хофлинга, полученными в естественных условиях, и результатами мое­го лабораторного исследования подтверждает валидность полученных мной ре­зультатов.

Экологическая валидизация данных, в сущности, означает определение диапа­зона условий, в которых можно наблюдать изучаемый феномен. Если Орн хочет сказать, что необходимы дальнейшие исследования, что мой эксперимент не дает ответа на все вопросы, то с этим я абсолютно согласен. Однако критика Орна остав­ляет впечатление, что он отрицает саму возможность научного познания.

Ревностно следуя своим доктринам и пытаясь приспособить к ним факты, Орн не стесняется представить в искаженном свете мой эксперимент по изучению фе­номена подчинения (см. гл. 8) и зачастую продолжает настаивать на своем вопреки очевидности. Тем самым он только дискредитирует свои методологические идеи. Возникает вопрос; полезна ли его теория в плане научного анализа, или же эта тео­рия постепенно превращается в аутистические построения, в которых все громче звучит'тема недоверия, сговора и тайных мотивов. Разумеется, у нас есть все осно­вания задаться вопросом, верили ли испытуемые в то, что жертва подвергается бо­лезненным ударам тока, но ответ нужно искать в области фактов, а не в области допущений.

Аргументы Орна, основанные главным образом на анекдотических историях, весьма сомнительны и способны удовлетворить разве что достаточно невзыскатель­ных людей. Складывается впечатление, что Орн постоянно преследует одну и ту же цель — пытается опровергнуть реальность того или иного явления, будь то гипноз (Огпе, 1959, 1965), сенсорная депривация (Огпе, 1964), психологический экспери­мент (Огпе, 1962b) или подчинение (Огпе, 1968).

Доктрина Орна начинается с допущения о подозрительности и недоверчивости испытуемых, впрочем, за исключением тех случаев, когда доверие используется в качестве аргумента, опровергающего значимость эксперимента, — тогда испытуе­мые у него вдруг становятся доверчивыми (Огпе, 1968, р. 291). Затем в дело вступа­ют «требуемые характеристики»; экспериментатор имеет дело вовсе не с тем, что он собирался изучать, ибо испытуемый сделал невозможным объективное исследова­ние, выдавая экспериментатору только то, что тот хочет от него получить. Никаких фактов, которые подтверждали бы эту точку зрения, просто не существует; напро­тив, результаты недавнего исследования, проведенного Сигалом, Аронсоном и Ван Хусом (Sigall, Aronson & Van Hoose, 1970), опровергают ее.

Впрочем, Орн понимает, что аргумент о «содействии (cooperating) со стороны испытуемого» не может аннулировать результаты эксперимента по изучению под­чинения, поскольку здесь экспериментатор совершенно недвусмысленно сообщает испытуемому, что именно он «хочет» от него, и то, в какой мере испытуемый дает ему это, составляет искомую величину. С учетом этого обстоятельства Орн вновь меняет тактику аргументации. Теперь он пытается убедить нас, что поведение как таковое ничего не доказывает, что оно всегда имеет скрытый смысл. Нетрудно заме­тить, что в своем стремлении обнаружить скрытый смысл поведения Орн игнориру­ет его явное значение (в общем-то, и сам разговор о подспудном смысле он затевает только для того, чтобы опровергнуть очевидные факты).

Орн без колебаний вооружается результатами эксперимента по изучению фено­мена подчинения, чтобы поставить под сомнение факт существования гипнотичес ких феноменов (Orne, 1965), а потом принимается за дискредитацию и моего экспе­римента, используя при этом неуместные аналогии и постоянно перевирая факты. Затем он постулирует безоговорочную уникальность психологического экспери­мента: ничто из того, что обнаружено в психологическом эксперименте, не имеет, по мнению Орна, никакого отношения к реальной жизни. В целом его работа не дает каких-либо указаний на перспективы изучения явлений, она лишь разрабаты­вает способы их дискредитации. Орн не видит связи между послушным поведением испытуемого в его собственных экспериментах и покорностью испытуемого в моем эксперименте, он сообщает о результатах своего исследования только для того, чтобы доказать невозможность установления научной истины в якобы лишенной правдоподобия экспериментальной ситуации. И наконец, к интерпретации научно­го исследования Орн подходит так, как если бы оно было лишено всякого содержа­ния, — его интересуют только методологические огрехи. Такой подход, как мне ка­жется, характерен для пройденного этапа развития социальной психологии, но Орн усердно возрождает его. Я не думаю, что столь односторонний подход может при­близить нас к пониманию человеческого поведения. Отдельные замечания Орна не лишены смысла, но его непоколебимая убежденность в справедливости отживших идеологических постулатов неизбежно деформирует общую логику рассуждений, так что она перестает соответствовать логике реальности.

Впрочем, в рассуждениях Орна есть, несомненно, и рациональное зерно. Они подсказывают нам возможные коррективы методологии исследования. Большая изощренность эксперимента, выраженная, в частности, в процедуре тщательного опроса испытуемых, и недопущение очевидных ошибок (например, отказ от исполь­зования студентов-психологов в качестве испытуемых) действительно могут повы­сить качество исследования. Но эти меры — не самоцель, их нужно использовать взвешенно, отталкиваясь от изучаемой проблемы; они не должны быть результатом умонастроений, типичных для подпольщиков или заговорщиков.

VII

Несмотря на риторический пафос, статья Орна иХолланда изобилует ошибками и не относящимися к делу рассуждениями. Перечислю главные недостатки этой работы.

1. Орн исходит из предположения, что испытуемые не верят в то, что они под­вергают ученика весьма чувствительным ударам тока. Он строит свою аргу­ментацию, не принимая во внимание объективные данные, основывается на анекдотических историях и пускается в спекуляции, не учитывающие факти­ческую сторону дела. Орн игнорирует информацию, полученную в ходе пря­мого наблюдения и интервью, результаты опроса, проведенного с использо­ванием оценочных шкал и вопросника, а между тем все эти данные говорят о том, что большинство испытуемых приняли экспериментальную ситуацию за чистую монету.

2. Если нас беспокоит, что некоторые испытуемые не до конца поверили в под­линность ситуации, мы можем рассматривать результаты только тех испыту­емых, в отношении которых скрытый подвох достиг своей цели. Вопрос не в том, все ли испытуемые поверили в подлинность ситуации, а в том, может ли селективный анализ полученных данных изменить общий результат экспе­римента. По данным нескольких исследователей, уровень подчинения в вы­борке «доверчивых» испытуемых остается прежним.

3. Орн подходит к критике моего исследования по аналогии с критикой экспе­риментов, в которых изучались гипнотические феномены. Это неверный ход. Изучая феномен подчинения авторитету, мы пытаемся понять, каким обра­зом влияет социальная структура на поведение индивида. В эксперименталь­ной ситуации заложена иерархическая структура отношений. Примеры, ко­торыми Орн подкрепляет свой тезис о силе социальной структуры, не только не ставят под сомнение достоверность полученных результатов, но, напро­тив, доказывают всеобщность феномена подчинения.

4. Если все упирается в проблему жульничества, то для разрешения этого во­проса достаточно провести эксперимент, в котором испытуемый сам высту­пит в роли жертвы, и тогда заявления о неправдоподобности ситуации станут просто неуместными. Такие эксперименты проведены. Все данные, в том чис­ле и полученные самим Орном, показывают, что подавляющее большинство испытуемых полностью подчиняются экспериментатору и послушно совер­шает действия бессмысленные, скучные, вредные для здоровья и причиняю­щие боль другому человеку. Орн сам говорит, что ему не удалось найти тако­го задания, которое испытуемый отказался бы выполнять. Орну следовало бы серьезнее отнестись к этому выводу и довести его до логического конца.

5. Орн считает заведомо недостоверными результаты экспериментов по изуче­нию антисоциального поведения, проведенных в университетском контексте, но при этом забывает или не хочет проанализировать результаты Бриджпорт-ского эксперимента, в котором влияние данного фактора было исключено.

6. Главный недостаток концепта «требуемые характеристики» заключается в том, что он лишает исследователя возможности предсказать результаты эк­сперимента, он может только приклеить ярлык к полученному результату. Для того, чтобы объявить результат недостоверным, можно выдумать сколь­ко угодно «требуемых характеристик». Пожалуй, наиболее убедительно эти доводы опровергает тот факт, что характеристики ситуации настойчиво под­сказывали испытуемому прекратить эксперимент, но лишь немногие ока­зывались в состоянии разорвать установившиеся отношения с авторитетным лицом.

7. Многие несообразности, обнаруживаемые в аргументации Орна, вырастают из одного логического противоречия. То он заявляет, что испытуемый крайне послушен и готов выполнить любой приказ экспериментатора, то вдруг оспа­ривает существование такого подчинения. Аргументы, приводимые в пользу второй, нигилистической, точки зрения, также весьма противоречивы, Го­раздо логичнее было бы рассматривать мой эксперимент в контексте иссле­дований, показывающих последствия подчинения авторитету, увидеть в нем продолжение того общего направления исследований, немаловажный вклад в которое внес одной из своих ранних работ и сам Орн (Orne, 1962b).

Реакция испытуемого:

неучтенный фактор в этике

экспериментального исследования¹

Социальная психология изучает, каким образом влияет на поведение, мысли и поступки человека присутствие других людей. Знания в данной дисциплине приоб­ретаются не только посредством экспериментов, хотя они являются главным инст­рументом социальной психологии. Поскольку в социально-психологических экспе­риментах в качестве испытуемых используются, как правило, люди, то неизбежно возникают проблемы этического порядка. Некоторые из них и станут предметом нашего разговора.