Фактор пространственной близости жертвы

Эта серия включала в себя четыре экспериментальные ситуации, отличающиеся друг от друга степенью психологической дистанцированное™ испытуемого от жер­твы, которую он подвергает наказанию электрическим током.

В первом случае в ситуации слабой обратной связи ученик находился в другой ком­нате и испытуемый не мог видеть или слышать его. Лишь после наказания разрядом мощностью в 300 вольт ученик начинал стучать в стену. После применения 315 вольт он совсем замолкал и уже не подавал признаков жизни.

Вторая ситуация (голосовая обратная связь) в целом была идентична первой, только теперь испытуемый мог слышать протесты жертвы. Как и прежде, жертва и испытуемый находились в смежных комнатах, но дверь была оставлена приоткры­той, и учитель отчетливо слышал жалобы и протесты ученика¹.

'Нелегко описать все особенности голосовых реакций жертвы, — у нас просто нет адекватной системы для словесного обозначения интенсивности голоса, его модуляций и тембра. А между тем эти характе­ристики играют решающую роль в создании эффекта интенсификации реакции по мере нарастания мощности электрического разряда. (Полное представление о реакциях жертвы можно получить, толь­ко прослушав их в записи.) Если все же попытаться описать эти реакции словами, можно сказать сле­дующее. Вначале ученик не проявляет признаков дискомфорта, и только после применения удара в 75 вольт испытуемый впервые слышит недовольное ворчание жертвы. Такая же реакция следует за ударами в 90 И 105 вольт, а после разряда в 120 вольт ученик кричит экспериментатору, что ему боль­но. После применения тока в 135 вольт до испытуемого доносятся стоны ученика, а после 150 вольт ученик кричит: «Эй! Выпустите меня отсюда! Я больше не хочу участвовать в вашем опыте!» Эти крики звучат после каждого последующего удара, становясь все более громкими и требовательными. Полу­чив удар в 180 вольт, ученик кричит; «Мне больно! Я больше не вынесу!», а удар в 270 вольт вызывает настоящий вопль. Все это время ученик требует, чтобы его отпустили, повторяя, что он не желает участвовать в эксперименте. После 300 вольт он в отчаянии кричит, что больше не будет отвечать учителю, а после 315 вольт, издав пронзительный вопль, вновь повторяет свой отказ. Начиная с этого момента он уже не отвечает по своему тесту и только издает истошные вопли в ответ на каждый следу­ющий разряд. И так продолжается до удара в 450 вольт, хотя, разумеется, многие испытуемые реши­тельно отказывались от дальнейшего участия и покидали лабораторию раньше.

Мы описали реакции жертвы в ситуации, когда она находилась в одной комнате с испытуемым. Для других ситуаций был разработан иной набор голосовых реакций, более интенсивных и требователь­ных. Естественно, для сопоставления результатов, полученных в разных экспериментальных ситуаци­ях, потребовалось установить новые критерии соотнесения характера реакции с интенсивностью уда­ра. У нас есть все основания полагать, что подавляющее большинство испытуемых, как послушных, так и непокорных, не усомнились в подлинности реакций жертвы. Доказательством тому служат: а) напряженное состояние испытуемых (см. раздел «Состояние испытуемых»); б) результаты запол­ненной испытуемыми «Шкалы болевых ощущений» (сразу после эксперимента испытуемых просили оценить, насколько сильную боль, по их мнению, испытывала жертва); в) субъективные отчеты о чув­ствах и переживаниях, полученные от испытуемых после эксперимента; г) ответы испытуемых на воп­росник, разосланный им через несколько месяцев после их участия в эксперименте (ответы поддаются количественному анализу). Этот вопрос будет подробно освещен з моей монографии.

Третья экспериментальная ситуация (тесная пространственная близость) была аналогична второй, но с той разницей, что теперь жертва и испытуемый находились уже в одной комнате и сидели на расстоянии всего полуметра друг от друга. Таким образом, испытуемый имел возможность не только слышать, но и воочию наблю­дать реакции своей жертвы.

Четвертая и последняя стадия этой экспериментальной серии, моделирующая ситуацию прямого физического контакта, была идентична третьей — за тем исклю­чением, что для получения электрического удара ученик должен был положить руку на прибор. Когда после разряда в 150 вольт ученик отказывался делать это, экспе­риментатор приказывал испытуемому, чтобы он самолично положил руку прови­нившегося ученика на прибор. Таким образом, подчинение приказу эксперимента­тора в данной ситуации требовало от испытуемого вступить в физический контакт со своей жертвой.

В каждой экспериментальной ситуации принимало участие сорок взрослых ис­пытуемых. Полученные результаты показали существенное снижение тенденции подчинения авторитету экспериментатора по мере сокращения дистанции между испытуемым и жертвой. Средние показатели критической интенсивности электри­ческого удара, после применения которого испытуемые отказывались от продолже­ния эксперимента, представлены на рис. 8.1.

Если говорить о процентном соотношении покорных и непокорных испытуемых в каждой экспериментальной ситуации, то здесь мы имеем следующие результаты: в первой ситуации отказались подчиниться экспериментатору 34% испытуемых, во второй — 37,5%, в третьей — 60%, в четвертой — 70%.

Как объяснить этот результат? Можно предположить, что по мере физического «сближения» с жертвой испытуемый все больше осознает тяжесть ее страданий и в соответствии с этим регулирует свое поведение. Такое истолкование не лишено смыс­ла, но наши данные не подтверждают его правомерности. Завершив эксперимент, мы просили каждого испытуемого оценить по 14-балльной шкале тяжесть страданий жер­твы и не обнаружили по данному параметру сколько-нибудь существенных разли­чий между четырьмя экспериментальными ситуациями. Поэтому можно предполо­жить, что здесь задействованы иные поведенческие механизмы.

Провоцирование эмпатических реакций. Не только в тех случаях, когда испы­туемый не получает обратной связи с жертвой, но даже и тогда, когда он слышит, но не видит свою жертву, он отчужден от ее страданий и мыслит их как нечто далекое и абстрактное. Умозрительно он понимает, что своими действиями причиняет дру­гому человеку боль, однако этот факт лишь осознан, но не прочувствован им. Это довольно распространенное явление. Вспомним хотя бы события военного време­ни. Летчик, сбрасывающий бомбу, естественно, представляет себе, что он несет лю­дям боль и смерть, но в этом знании нет аффективного компонента и потому челове­ческие страдания, ставшие результатом его действий, не пробуждают в нем эмоци­онального отклика. Вполне возможно, что визуальные сигналы, ассоциированные

(В соответствии с правилами проведения опыта перед очередным наказанием ученика испытуемый должен был вслух назвать интенсивность применяемого электрического разряда.

Таким образом, помимо реакций со стороны жертвы, испытуемый получал дополнительную возмож­ность еще раз подумать о том, что речь идет об ужесточении наказания).

со страданиями жертвы, служат своего рода триггером эмпатических реакции, ко­торые, в свою очередь, позволяют испытуемому более глубоко ощутить внутреннее состояние жертвы. Можно также предположить, что эмпатические реакции могут побуждать и, порождая чувство дискомфорта, заставлять испытуемого искать вы­хода из ситуации, вызывающей эти реакции. Если это так, то последовательное сни­жение тенденции к подчинению в четырех экспериментальных ситуациях связано с последовательным увеличением разнообразия эмлатических сигналов.

Сужение когнитивного поля и защитный механизм отрицания. В ситуации, когда испытуемый дистанцирован от жертвы, возможно сужение когнитивного поля: жертва как бы выпадает из сознания испытуемого, акт нажатия на тумблер не ассо­циируется с ее страданиями, и потому испытуемый не оценивает свой поступок в моральном плане. Когда жертва находится рядом, испытуемому гораздо труднее ис­ключить ее из своего сознания. Она неизбежно вторгается в него, потому что нахо­дится в поле зрения испытуемого. В ситуации дистанцирования жертва напомина­ет испытуемому о своем существовании и дает ему знать о своих страданиях только после удара в 300 вольт. Однако эта обратная связь носит спорадический характер и к тому же быстро прерывается. В ситуации тесной пространственной близости, когда испытуемый имеет возможность видеть жертву, она становится постоянным элементом когнитивного поля, и здесь уже не может быть задействован механизм отрицания. Один из испытуемых — участников первой экспериментальной ситуа­ции сказал: «Забавно, но, фактически, как-то даже забываешь о том, что за стеной сидит человек, хотя и слышишь его. Какое-то время, причем довольно продолжи­тельное, я только и делал, что читал надписи да щелкал тумблерами».

Реципрокные поля. В ситуации тесной пространственной близости не только испытуемый имеет возможность видеть жертву, но и ученик — наблюдать за своим учителем. Теперь уже и действия испытуемого становятся объектом наблюдения жертвы. Наверное, легче чинить неприятности другому человеку, когда он не видит тебя, нежели в том случае, когда он наблюдает за тобой. Если жертва следит за направленными против нее действиями, это может вызвать у исполнителя чувство стыда или вины, которые, в свою очередь, могут остановить его. В языке есть множе­ство выражений, описывающих это чувство дискомфорта, а также подразумеваю­щих недопустимость прямой конфронтации с другим человеком. Так, например, мы говорим, что гадость легче сказать «за спиной», чем «в лицо». Если мы лжем челове­ку, нам трудно бывает «смотреть ему в глаза*. Мы «смотрим в пол», испытывая чув­ство стыда, и «отворачиваемся в смущении*, стараясь избавиться от дискомфорта. Человеку, приговоренному к расстрелу, завязывают глаза, и смысл этого ритуала не только в том, чтобы уменьшить страдания жертвы, но и в том, чтобы избавить от стресса исполнителя приговора. Одним словом, когда испытуемый оказывается ря­дом со своей жертвой, он, несомненно, чувствует, что он более полно представлен в поле ее восприятия, и это может вызывать у него чувство неловкости, смущение и в конечном счете способно даже побудить его отказаться от применения наказания.

Феноменальное единство действия. В ситуации слабой обратной связи испы­туемому трудно прочувствовать взаимосвязь между собственными действиями и последствиями этих действий для жертвы. Поведенческий акт и его последствия отделены друг от друга и физически и пространственно. Испытуемый производит свои манипуляции в одной комнате, а протесты и жалобы жертвы звучат в другой. Объективно эти два события коррелируют друг с другом, но субъективно они не складываются в неразрывное целое, образующее причинно-следственную связь. Осознание поступка, смысл которого можно выразить словами «Я причиняю боль человеку», затрудняется уже в силу пространственных параметров спланирован­ной ситуации. В какой-то степени это схоже с исчезновением фи-феноменов, когда мигающие световые пятна слишком удаляются друг от дурга.

В условиях третьей экспериментальной ситуации поступок приобретает уже не­сколько большую взвешенность, поскольку решение причинить человеку боль при­нимается и осуществляется в непосредственной близости от него. И наконец, лишь в ситуации, предполагающей возможность физического контакта, можно го­ворить о всесторонней взвешенности поступка.

Возникновение группы. То, что жертва находится в другом помещении, имеет своим следствием не только ее отдаление от испытуемого, но и сближение испыту­емого с экспериментатором. Мы имеем здесь дело с возникновением групповой структуры, включающей в себя двух человек — испытуемого и экспериментатора, тогда как жертва заведомо исключена из этой группы. Стена, за которой оказывает­ся ученик, лишает его чувства контакта, которое доступно и испытуемому, и экспе­риментатору. В первой экспериментальной ситуации ученик, в сущности, выступа­ет в роли изгоя, — он одинок и физически, и психологически.

В тех же ситуациях, когда жертва оказывается в той же комнате, что и испытуе­мый, у них появляется возможность объединиться против экспериментатора. Ис­пытуемому уже не приходится в одиночку противостоять давлению эксперимента тора — рядом с ним потенциальный союзник, который поддержит его, если он взбун­туется против приказов экспериментатора. Таким образом, изменение простран­ственного размещения участников опыта в различных ситуациях может повлечь за собой также изменение состава участников складывающихся альянсов.

Приобретение поведенческих диспозиций. Замечено, что белые мыши редко нападают на своих маленьких собратьев. Скотт (Scott, 1958) объясняет это обстоя­тельство механизмом пассивного торможения. Он пишет: «Будучи помещено в си­туацию, в которой отсутствуют условия или необходимость совершать определен­ные действия, оно [животное] научается не совершать эти действия. Это можно на­звать пассивным торможением. Данный принцип имеет огромное значение для воспи­тания миролюбия, ибо он означает, что человек может научиться не воевать, просто не воюя».

Точно так же человек может научиться не причинять вреда другим людям, про­сто за счет исключения из его опыта условий для причинения вреда. Однако такое научение происходит только тогда, когда человек находится среди других людей, — оно невозможно в ситуации, при которой человек физически исключен из социума. Можно также предположить, что в подобного рода научении немаловажную роль играет негативный опыт агрессии. Агрессия по отношению к тому, кто находится рядом с тобой, может вызвать ответную агрессию, и это негативное последствие может стать тормозом для агрессивного поведения.

Иначе говоря, человек понимает, что гораздо безопаснее проявлять агрессию «на расстоянии», когда ты недосягаем для жертвы и она не может отомстить тебе. В результате соответствующего опыта поощрений и наказаний человек научается последовательно избегать ситуации «ближнего боя», что, однако, не мешает ему проявлять агрессию тогда, когда он физически недосягаем для жертвы и не рискует своим здоровьем и благополучием. Возможно, этим механизмом объясняются раз­личия в поведении испытуемых при разных условиях эксперимента.

Фактор пространственной близости, как одна из возможных переменных психо­логического исследования, до сих пор не изучен должным образом. Если бы люди, как полипы, все время оставались на одном и том же месте, то это невнимание было бы объяснимо. Но мы находимся в постоянном движении, конфигурация наших про­странственных отношений меняется от одной ситуации к другой, и факт близости или удаленности от другого человека может оказать мощное влияние на психологи­ческие процессы, которые опосредуют человеческое поведение¹. Наше исследова­ние показало, что по мере того как жертва оказывалась все ближе к испытуемому, который по требованию экспериментатора подвергал ее наказанию посредством элек­тротока, все большее количество испытуемых отказывались подчиниться экспери-

Разумеется, говоря о близости, соседстве, соприсутствии жертвы/экспериментатора или о том, что наличие жертвы становится все более ощутимым для испытуемого, мы используем эти понятия В широком смысле, да и сами эксперименты дают пример достаточно вольного обращения с изучаемой переменной. Для того чтобы точнее определить эту переменную, нужно провести эксперименты, в которых по отдельности исследовалась бы роль столь разных факторов, как пространственная бли­зость, степень видимости, степень слышимости, наличие физической преграды между участниками и т. п.

ментатору и прекращали эксперимент. Физическое — зримое и осязаемое — при­сутствие жертвы становится мощным противовесом давлению экспериментатора, толкающим испытуемого на акт неповиновения.