Точка отсчета

Щербаков волновался, когда председатель собрания назвал его фамилию. Святославу казалось, что люди теперь смотрели на него совсем по-иному, словно видя впервые. Почему-то они посуровели. Он отлично знал командира роты Сергея Набокова командира взвода Евгения Журавлева, разведчиков Александра Курганского, Сергея Леуса, Юрия Филатова. Вместе прошагали по долинам и горным тропам Афганистана не одну сотню километров. Но они, казалось, стали не такими, как всегда.

Большинство из тех, кто сейчас окружал Щербакова, не были коммунистами: собрание открытое. Секретарь парторганизации, выступая с информацией сказал:

— Особый день сегодня у Святослава Щербакова, и потому хотелось бы услышать мнение о нем не только коммунистов.

Сначала, как и положено, огласили заявление, содержание других документов. Потом Щербаков сбивчиво, еще больше волнуясь, рассказал биографию. Смущался. Казалось, рассказывать-то ему нечего. Родился в городе Пушкине. Детство прошло в разных городах, потому что отец Святослава был офицером. Военная судьба бросала его по разным гарнизонам. Потом капитан Виктор Иванович Щербаков трагически погиб, и Святослава воспитывала мать. Закончил ПТУ и работал газоэлектросварщиком на одном из предприятий Ленинграда. Потом армия. Вот и всё.

Были вопросы. На все ответил убедительно. Наконец председатель собрания спросил, кто желает выступить. Наступила тихая пауза. Святославу показалось, что она слишком затянулась, и он тревожно подумал: «Неужели обо мне никто доброго слова не скажет?» Но вот председатель предоставил слово Сабиру Шемуратову. Все повернули головы к чернявому младшему сержанту. Сабир в роте уважаемый человек. Храбрый до отчаянности, четыре раза ранен. Его боевые заслуги отмечены орденом Красной Звезды и медалью «За отвагу».

— Нет нужды много говорить, — сказал Сабир. — Все мы знаем Святослава Щербакова. Он комсорг нашего взвода. Смелый товарищ. Хороший товарищ... И не партийный я, а считаю — надо его принять в партию.

Шемуратова сменил капитан Набоков.

— Я, товарищи, дал рекомендацию Щербакову для вступления в партию. Выходит, несу перед вами полную ответственность. — Ротный пригладил ладо нью зачесанные на правый бок русые волосы, продолжал: — У нас тут каждый человек проверяется в нелегких делах. Щербаков не однажды такую проверку прошел. Вспомните хотя бы те события, после которых его медалью «За отвагу» наградили...

Среди присутствующих на собрании прокатился шумок: события, о которых . упомянул капитан, все помнили. А в память Щербакова они врезались навсегда.

...В первых числах октября в дальнем рейде в горах побывали разведчики. Они обнаружили в узком, глубоком, протянувшемся почти" на два километра, ущелье базу душманов. Вскоре рота капитана Набокова двигалась туда. Головной шла группа сержанта Щербакова, в которую входили несколько саперов. Она подошла к входу в ущелье, залегла: душманы встретили ее сильным автоматным и пулеметным огнем.

Очень трудным выдался тот день. Воины находились на небольшой площадке, где укрыться кое-как можно лишь за камнями. А бандиты — в скалах, за стенками, специально выложенными из камней. К ним непросто подобраться. Несколько часов прошло в обоюдной перестрелке. Она то притихала, то начиналась с новым ожесточением. Связь штурмовой группы с командиром роты держал радист Виктор Мельчугов. Во второй половине дня он получил для Щербакова распоряжение:

— Отходите назад. Отходите к нам.

Сержант глянул на наручные часы, и в этот момент его ударило по голове, он потерял сознание, уткнулся лицом в камни. Очнулся, когда его уже тормошил Шемуратов:

— Сейчас, командир... Сейчас... Укольчик сделаем — и порядок...

Только теперь Щербаков сообразил, что с ним произошло: вражеская пуля попала в камень, от него рикошетом ударила его по голове. Пуля, к счастью, потеряла убойную силу, но все же удар был сильным.

После укола и перевязки ему стало полегче.

— Теперь у меня на голове чалма. Глядишь, душманы за своего примут,— пошутил сержант.

О случившемся Мельчугов сообщил командиру роты. Как назло, в это время на участке, который отделял штурмовую группу от остальных сил, начали рваться мины. Капитан Набоков приказал Щербакову отойти с наступлением темноты. И еще он добавил, что если сержанту вовсе плохо, то он может передать командование группой Шемуратову.

Голова сильно болела, казалась необычно тяжелой, но Щербаков терпеливо переносил боль, продолжал руководить группой. Наконец потемнело, и только тогда сержант отвел своих товарищей к НП роты

Капитан Набоков подтвердил свое раннее решение: Щербакову передать группу Шемуратову, самому же отправляться на медпункт. Но сержант не торопился, попросил оставить его в роте, ссылаясь на то, что чувствует себя лучше, чем некоторое время назад. Набоков после недолгих колебаний разрешил Святославу остаться в группе.

За ночь рота отдохнула, а утром, обстреляв позиции душманов из минометов и гранатометов, вновь попыталась войти в ущелье. Однако огневой налет мало что дал. Душманы отсиделись за камнями, в укрытиях и наших бойцов встретили ожесточенным огнем. Пришлось им срочно занимать оборону. Ситуация усугублялась тем, что основные силы бандитов находились не на дне ущелья, а выше, на площадке с левой стороны. Их особенно трудно было достать огнем.

В район боевых действий прибыл полковник. Состоялся разговор с капитаном Набоковым о том, как выполнить боевую задачу с минимальными для роты потерями. Старший командир, исходя из своего опыта, посоветовал Набокову ударить по душманам на площадке, господствующей над ущельем. Это следовало сделать, пока они не рассредоточились.

Площадка находилась на высоте пятнадцать метров, имела внушительные размеры. Душманы выложили из камней несколько стен. Они сверху видели почти все ущелье, их же снизу было не видно. Пока они там находились, о продвижении роты Набокова речи быть не могло.

На правой стороне ущелья тоже была площадка. Только крохотная. Казалось, на ней никого нет. Забраться сюда со стороны ущелья очень трудно: стена почти отвесная. Но именно с этой площадкой были связаны расчеты полковника. Он думал о том, как поднять на нее хотя бы одну штурмовую группу. Она, оказавшись на одной высоте с мятежниками, могла неожиданно обстрелять их через ущелье и облегчить прорыв.

— Есть у вас люди, которые смогут подняться по отвесной стене на правую площадку? — спросил полковник Набокова.

— В роте много смелых, решительных людей,— ушел от прямого ответа командир роты.

— Смелость смелостью, но тут, пожалуй, успех зависит от мастерства. Нужны солдаты, с подготовкой скалолазов. Без этого ничего не получится.

— Лучше всех в горах действует группа Щербакова,— после некоторого раздумья сказал капитан. — Двое из ее состава до армии увлекались альпинизмом.

Командир роты имел в виду Шемуратова и Мельчугова. Сабир до призыва в армию участвовал в нескольких альпинистских походах. Альпинизмом увлекался и Виктор Мельчугов, хотя опыта у него было меньше, чем у Шемуратова. Остальные в группе, хотя и не имели специальной подготовки, тоже кое-чему уже научились за те месяцы, которые провели в горах Афганистана.

Обутые в специальные ботинки, одетые в комбинезоны, вооруженные автоматами, снайперской винтовкой, «подстволиком» (подствольный гранатомет), прихватив с собой альпенштоки, веревки, Щербаков и его товарищи с наступлением сумерек пошли в ущелье.

Двигались вдоль стены осторожно, а потому медленно. Сейчас главным было пройти так, чтобы душманы с противоположной стороны не заметили солдат.

До места, откуда должны были начинать подъем, добрались благополучно. От дна ущелья до площадки, на которую предстояло забраться, пятнадцать — восемнадцать метров. Стена крутая, но с трещинами, небольшими выступами. Этим должен был воспользоваться Сабир, которому предстояло забраться наверх первому, закрепить несколько веревок для подъема остальных членов группы.

Сабир понимал, как много зависит от него, от -его ловкости. Хотя и достаточно опытным альпинистом был Шемуратов, но, когда полез по стене, Щербаков нервно покусывал губы. Риск огромный. Если душманы, находящиеся на левой стороне ущелья, заметят Шемуратова, снайперу снять его нетрудно.

Однако, как ни тяжело и опасно было Сабиру, он благополучно поднялся на площадку. Душманы ничего не заметили. Шемуратов закрепил на площадке веревку. Спустя несколько минут по ней поднялись Щербаков, Мельчугов, остальные бойцы группы. Сержант приказал занять позицию, замаскироваться и ждать рассвета.

— Громко не разговаривать и не курить, - распорядился сержант.— Едва начнет светать, с Шемуратовым по площадке пройдем. Вдруг окажется, что здесь кто-нибудь есть?..

Несколько часов прошли в тревожном ожидании. Наконец стало светать. Предчувствия не обманули Щербакова. Действительно, на площадке были мятежники. Они находились от группы метрах в пятидесяти. Не заметили ее, наверное, потому, что никому из них и в голову не пришла мысль, что кто-то в состоянии подняться к ним по отвесной стене. Душманы преспокойно спали.

Щербаков заметил их сразу, когда прошел вперед несколько метров по краю ущелья. Вернее, они с Шемуратовым сначала увидели на площадке крупнокалиберный пулемет, а затем трех моджахедов, лежавших на подстилке. Решение было однозначно: немедленно захватить пулемет. Направились к нему Щербаков, Шемуратов и Мельчугов. Остальным было приказано их прикрывать, если душманы проснутся раньше, чем к ним удастся приблизиться. Крепко спали душманы...

Щербаков доложил ротному, что группа не только благополучно поднялась на площадку, но овладела вражеской огневой точкой, в руках бойцов оказался исправный, с большим запасом патронов крупнокалиберный пулемет. Набоков похвалил сержанта за умелые действия, просил поблагодарить остальных участников операции и приказал никаких действий пока не предпринимать, ждать указаний.

Вся группа сосредоточилась возле пулемета. Когда совсем рассвело, стало хорошо видно площадку на противоположной стороне, вооруженных людей. В глубине площадки горел костер. Возле него особенно много было душманов. Судя по спокойствию, которое царило там, Щербаков понял: мятежники не заметили, как его группа поднялась наверх, и не ведают пока о том, что он и его товарищи держат теперь их под прицелом.

Через некоторое время капитан Набоков передал по рации:

— Валун!.. Валун!.. Я Долина... Веду своих вперед. Начинайте действовать.

Щербаков открыл огонь из пулемета по противоположной площадке. Душманы заметались, что-то кричали. Ведь они знали, что на той стороне ущелья установлен крупнокалиберный пулемет, который должен прикрывать их с правой стороны. Почему же он стреляет по ним?

Несколько минут, мятежники в растерянности сно-вали по площадке. А когда поняли, что произошло, стали прятаться в укрытия. Группа Щербакова в тот день полтора часа держала душманов под прицелом. За это время рота продвинулась в глубь ущелья, заняла по его правой и левой сторонам несколько выгодных позиций, а затем успешно начала продвигаться к главной базе душманов.

В тот день она полностью выполнила боевое задание. Этому в большой мере способствовали умелые, самоотверженные действия сержанта Щербакова, его товарищей. Вот о чем напомнил капитан Набоков на партийном собрании.

Потом выступали другие. Отзывались о Щербакове тепло. Святослав испытывал некоторую неловкость от похвальных слов. Получалось, что успехи его штурмовой группы были достигнуты только благодаря ему. Конечно, спасибо людям за добрые слова! Но что он значил бы без товарищей, входящих в его группу, без опоры на них, без их храбрости, находчивости в бою? Сколько раз они выручали его из беды! Подумав об этом, Святослав вспомнил декабрь 1984 года.

...Тогда дни уже были короткие, в горах холодно, тревожно. То в одном, то в другом кишлаке появлялись мятежники. Грабили крестьян, разбойничали на дорогах. Когда их набеги участились, афганские власти обратились к советскому командованию с просьбой защитить местное население, сообщили, в каком районе душманы базируются. В помощь бойцам народной милиции наше командование отрядило бронированную группу.

В районе, куда она прибыла, душманов насчитывалось немало. Они ожесточенно сопротивлялись.

Впереди бронированной группы двигались два отделения. Одно из них возглавлял сержант Щербаков. Вместе с ним шли саперы. Их задача — обнаружить противотанковые мины, обеспечить безопасное движение по дороге боевых машин. За первыми двумя отделениями и саперами двигались танк с тралом и боевые машины пехоты.

Замысел — блокировать горный массив со стороны ущелья. Именно здесь проходила главная дорога, по которой моджахеды выходили на разбойные дела, и эта же дорога вела к их базе. По ней шли сейчас советские воины. Только несколько километров дорога пролегала по долине, затем она втягивалась в ущелье. Это место было наиболее опасным. Здесь душманы оборудовали огневые точки, установили противотанковые мины и фугасы.

Много хлопот было у саперов. Иногда они шли впереди остальных, но большую часть пути двигались вместе с мотострелками. Для отделения Щербакова это был немалый риск, продиктованный обстановкой. Саперам нужно прикрытие.

Едва в горах посветлело, группу обстреляли из пулемета. И хотя стреляли издалека, сержант приказал подчиненным залечь, сам же метнулся вперед и вправо. Намеревался занять позицию, чтобы хорошо видеть отделение и огневую точку противника. Святослав приблизился к правой стене ущелья, рассчитывал пройти вперед, прижимаясь к ней. Но тут над его головой сверкнуло желтое пламя, раздался оглушительный грохот, сверху хлынула лавина песка и камней...

Остался бы Щербаков навсегда погребенным в атом далеком ущелье, если бы те, кто был поблизости от него, повернули назад. Ситуация, была критической. Когда взорвался фугас, душманы усилили огонь из пулемета, мины рвались рядом с местом, где песчано-каменистая лавина засыпала сержанта. Но саперы Иван Бондарев и Виталий Бобченков не кинулись спасаться от мин и пуль, а бросились на выручку Щербакова. Сержант был полностью засыпан камнями и песком, однако они надеялись, что он жив.

Лопатками, а затем руками, обламывая ногти, разгребали саперы песок, щебень, пока не добрались до Щербакова. Они торопились, ибо понимали, что для спасения сержанта дорога каждая секунда.

Святослав был жив. Он сидел, прислонившись спиной к большому валуну. Дышал тяжело, приоткрытым ртом, по скуластому лицу скатывались капля пота. Саперы подхватили его под руки, оттащили за выступ ущелья. Здесь сержант некоторое время сидел. Голова его разламывалась от боли, Святослав плохо слышал. Он это понял, когда к нему подошел командир взвода Журавлев. Стал что-то говорить, жестикулируя, но сержант ничего не слышал, пальцами показал на свои уши. И тогда Журавлев наклонился к его правому уху и стал кричать. Только теперь Святослав едва расслышал слова:

— Твое отделение возглавил Александр Калягин... Тебе в тыл к медикам надо.

Щербаков забеспокоился, заволновался, с надеждой спросил:

— Может, отойдет?.. Так бывает. Раны-то нет...

Журавлев махнул рукой: куда, мол, там! Сказал:

— Жди меня здесь. Скоро машина будет. На ней и отправим.

Санитары собрали раненых, Щербаков же эвакуироваться отказался. Он к приходу машины уже чувствовал себя лучше, хотя голова, правое плечо по-прежнему болели, но слух частично восстановился. Святослав уже отчетливо слышал выстрелы и голоса людей, что его очень обрадовало. И все же не это послужило главной причиной отказа от эвакуации.

В то время, когда машина с ранеными должна была уезжать, закончилась подготовка к новому наступлению группы. Теперь надежды возлагались на боевые машины пехоты. Командир роты рассчитывал под прикрытием их брони, пушечного и пулеметного огня пробиться к базе. Смять огневой заслон душманов и вырваться вперед, расчленить группировку мятежников, уничтожить ее по частям.

Из разговора капитана Набокова с офицерами Щербаков узнал, что на одной из боевых машин оператор неопытный. Он ни в одном бою еще не участвовал. А ведь именно оператор «БМП» ведет огонь из пушки и пулемета.

Щербаков попросил командира роты разрешить ему занять в боевой машине место оператора.

— Товарищ капитан, сработаю отлично... Вы же знаете... А тут дело такое...

Да, капитан Набоков хорошо знал, что сержант был не только толковым командиром отделения, но и отлично стрелял из оружия боевой машины пехоты.

Набоков внимательно посмотрел на Щербакова:

— Сможешь ли? Одно дело, когда здоровый, а ты, вижу, едва на ногах стоишь.

— Мне не пешком идти,— нажимал Святослав.— В машине же сидеть...

Конечно, ротному очень хотелось, чтобы на каждой «БМП» был опытный оператор, потому что не так-то и много было тут этих машин. Но капитан продолжал колебаться.

Неожиданно сержанта поддержал командир взвода.

— Разрешите ему, товарищ капитан,— сказал Журавлев. — Он человек двужильный. Выдюжит. Дело-то особое предстоит.

Набоков разрешил. И потом ни разу не пожалел об этом. Во время наступления меткий огонь пушки и пулемета «БМП», в которой на месте оператора сидел сержант, не один раз в трудных ситуациях выручал роту.

И вот теперь на партийном собрании Щербаков стоял перед товарищами смущенный и не скрывал волнения. После выступлений в прениях началось голосование. Коммунисты были единодушны. Все — за прием.

Товарищи, поздравляя, крепко жали Станиславу руку, как несколько месяцев назад, когда ему вручили первую боевую награду — медаль «За отвагу».

...Со Святославом Щербаковым я встретился, когда он уже вернулся из армии, стал студентом Ленинградского университета. Беседовали мы долго. В конце разговора я спросил, какое событие ему особенно запомнилось там, в Афганистане.

Он, подумав, сказал:

— Собрание, на котором принимали в партию.

— Почему?

— Наверное, потому, что впервые стоял передо мной вопрос: вот прожито почти двадцать лет, а что сделано? А когда отвечал на вопросы товарищей, впервые подумал: нет, Щербаков, живешь ты на свете не для того, чтобы только место на Земле занимать, должна быть наполненной твоя жизнь таким смыслом и содержанием, чтобы она и тебе в радость была, и людям пользу приносила. Вот, пожалуй, с тех пор с такой меркой к себе и отношусь. А отсчет ведется от того собрания.

МИХАИЛ КОТВИЦКИЙ

ДРУЗЬЯ

Нельзя, Романов. Понимаешь, не положено, — глядя на смущенного пациента, стоял на своем человек в белом халате.— У тебя еще остаточные явления — пластинка в руке. Это во-первых. Во-вторых, окрепнуть надо...

Валерий Романов, переминаясь с ноги на ногу, тянул время. Сдаваться он не собирался, мысленно ис-кал выход из непредвиденного положения.

— Доктор, да я же крепкий! — воскликнул он. — Хотите, на руках выжмусь?

Врач, недоуменно глянув на молодого человека, решил дать рассуждениям другое направление.

— Не устраивай, солдат, фокусы. — В его бархатном голосе прозвучала строгая нотка.— Подумай лучше о другом. Может, стоит поменять профессию?..

Валерий переменился в лице. «Поменять профессию, — пронеслось в голове. — Три года учился, получил красный диплом — и все коту под хвост. Нег, доктор, рановато списываешь. Не тот диагноз ставишь...»

Романов — парень с характером. Его девиз: что бы ни случилось — надейся! Он и в десантники попал потому, что сам на том настоял, на деле доказал, что его место не в стройбате, куда его прочили, а в строю -крылатых гвардейцев.

Не стал унижаться, упрашивать врача — бесполезное дело. Решил действовать по-другому. «Фокусы, значит, - мысленно спорил с доктором.— Посмотрим, чья возьмет».

И молодой человек стал усиленно тренировать себя. Выработал свою систему упражнений, занимался с присущим ему усердием. Не все шло гладко, если не сказать больше: рана на руке открылась — пластинка, что ни говори, инородное тело. Тренировки однако, не прекращал, себя не жалел. «Ослабнешь — станешь мягче воды, — наставлял он сам себя,— укрепишься — будешь тверже камня».

Валерий твердо верил в свои принципы, в то, к чему стремился, сохранял чувство светлого и радостного восприятия жизни. «Я здоров, я такой же, как все», — постоянно внушал он себе. Бескомпромиссную проверку устроил публично: принял участие в соревнованиях на очередном туристском слете молодых метрополитеновцев. И не ударил в грязь лицом, влез по шестиметровому канату без помощи ног. Только потом товарищи, заметив рану на руке, ахнули. Но дело сделано, и команда, в которую входил Романов, наняла первое место.

Откуда, резонно спросить, все это у двадцатилетнего парня? Когда он успел стать настоящим мужчиной? Где возмужал, испытал на прочность свой характер?

— Бывшие фронтовики обычно говорят, что солдатами не рождаются, ими становятся в бою,— сказал Валерий в одной из бесед с членами интернационального клуба «Долг».— Раньше я как-то не придавал этим словам значения, не вдумывался в их смысл. А теперь понимаю ветеранов. Не раз вспоминал их там, на афганской земле. Обжигаясь в огне, мы враз взрослели, становились другими. На мир тоже по-другому смотрели...

«Мы» — это сослуживцы. Это Сергей Кузнецов, друг детства. Они росли в соседних дворах, учились в одной школе, занимались в одних и тех же кружках и спортивных секциях.

Они во многом схожи: характером, привычками, целями в жизни. Оба чернявые, крепкие, жилистые. Сергей, правда, поплотнее и ростом повыше.

— Куда подадимся? — спросил как-то Валерий друга.

— Знаешь, я бы хотел водить электропоезда в метрополитене,— ответил Кузнецов.

Он увлекался техникой, любил что-то мастерить.

— Что ж, это, пожалуй, дело. Надо подумать.

Так они пришли в училище, готовящее кадры для нашего метрополитена.

Близилось время призыва в армию.

— Кем бы тебе, Сережа, хотелось служить? Танкистом или радистом, мотострелком или авиатором? — пытал друга Валерий.

— Если честно, хотел бы носить голубой берет, — ответил Кузнецов.

Романов сник.

— Тебя-то возьмут. А меня...

Пошли парни искать аэроклуб. Добились своего — стали в строй гвардейского парашютно-десантного полка. Вместе приняли присягу, служили пулеметчиками в одном взводе.

Всегда рядом, только на учениях, бывало, действовали друг против друга: один на стороне «южных», другой на стороне «северных». Старались перехитрить один другого, состязались в ловкости, мастерстве, находчивости.

Гордились формой, знаком гвардейца. Вслед за поэтом повторяли:

Кусочек неба — голубой берет

С любовью носит гвардия крылатых.

В десанте слабым места нет.

В десант идут отважные ребята.

В начале лета 1983 года Кузнецов и Романов вступили на афганскую землю.

...В тот день Сергей получил телеграмму: «Прилетай, умер отец». Вечером Романов проводил друга, а спозаранку сигнал тревоги оборвал сон гвардейцев. Вертолет доставил их в заданную точку. Дальше — гуськом в горы. По. лепящимся к отвесным скалам тропинкам не проедешь ни на одном вездеходе. Можно положиться только на свои ноги. Шагавший впереди Василий Погорелов вдруг приостановился.

— Что, Вась? — держась на расстоянии, подал голос Романов.

Тот молчал. Прищурясь, неотрывно глядел вправо, в темнеющий проем в скале.

— Слушай, - там, никак, лаз,— проговорил наконец Погорелов, повернув к Валерию смуглое от настоящего загара лицо.

Романов, подойдя ближе, скользнул сосредоточенным взглядом по скале.

— Не вздумай туда заглядывать! — В голосе Валерия прозвучала приказная нотка.— Давай кликнем Мишу.

— Давай,— согласился Погорелов, сверкнув черными, как маслины, глазами.

Они вместе прибыли в роту. Быстро сошлись, помогали один другому. Как-то, действуя в тылу «противника». Романов почувствовал, что сдает: ноги не слушались, спотыкался, теряя ритм. В голове неприятно позванивало. Вдруг кто-то рядом задышал, стал снимать пулемет с плеч. Это был Погорелов, сильный, выносливый. Он вовремя протянул руку помощи. В свою очередь Романов, который играючи посылал пули в «яблочко», охотно «возился» с Василием, обучая его меткой стрельбе. Теперь, если потребуется, они могут заменить друг друга в боевой обстановке.

Приняв сигнал, тяжело дыша, вверх карабкался Михаил Скопов. Невысокий, грудастый, он сапер, как говорится, от бога. Немало всяких мин обезвредил, а еще больше флажков навтыкал в землю, переколол ее щупом. Не зря же на его груди самая почетная награда— медаль «За отвагу».

Понимающе зыркнув голубыми глазами, Михаил подошёл к проему, просунул в дверь • миноискатель. И тотчас наушник стал насвистывать знакомую тревожную мелодию.

— Тут, братцы, что-то есть,— пробасил Скопов, отшатнувшись.

В скале хранились всякие мины — пластиковые и деревянные, электронные и самодельные, часовые и нажимные,— до чего же изобретательно трудится человек на свое уничтожение!

Гвардейцы беспокойно переглянулись. Подошел гвардии сержант Постулати — заместитель командира взвода. Окинув взглядом хмурые остробокие загривки, сдавленно проговорил:

— Уносим ноги!

Враг коварен, обучен и подготовлен для боев в горах как крупными силами, так и мелкими группами. Оснащен новейшим современным оружием, умело использует гористую местность, испещренную секретными ходами, щелями, укрытиями.

И точно: срикошетив, взвизгнула пуля, вторая... третья...

— Засекли, сволочи!— бросил кто-то в сердцах.

Вжимаясь в колючую и раскаленную желто-серую гальку, солдаты сноровисто и бесшумно, словно привидения, расползались в стороны, цепким взглядом ощупывая близлежащие ложбинки, бугорки, кустики.

Сверху немилосердно, жгло солнце, лучи которого, казалось, упирались прямо в голову. Приглядев подходящую позицию, Романов решил занять ее, но сухой щелчок в гальку заставил его отказаться от своего намерения. Выждав, он все же откатился в ложбинку, подготовил пулемет к бою.

— Не стрелять! — раздался рядом голос Сергея Постулати.

Высокий, загорелый атлет, весь налитой энергией, он подавал пример стойкости и храбрости, умело обучал подчиненных. И делал это разумно, основательно. «Мало знать, нужно и уметь: знание и умение врозь — хоть брось»,— говорил сержант. В бою зол и упорен, опасность захватывала его целиком. И весь он — в ней.

Вскинув бинокль к глазам, Постулати тщательно обшарил буроватые изрезанные отроги. Тщательно замаскировавшись, мятежники выжидали подходящий случай, чтобы расправиться с нашей группой. Находясь в боевом охранении, она имела задачу занять одну из высот, что господствовала над дорогой.

Томительно тянулось время — время игры со смертью.

— Давай, Вася, тушенку съедим,— предложил

Романов, успевший зарыться в прокаленную гальку.

— Давай,— живо откликнулся Погорелов, лежавший справа за выступом.— Сейчас открою.

Подкрепились. Глотнули теплой, неприятной водички. И опять положили пальцы на спусковые крючки.

— Вперед!

Постулати что-то задумал. Увлекаемая им дозорная группа сжималась в тугой кулак, готовый, как взведенная пружина, немедленно развернуться и ударить.

Сигнал — и хлесткие короткие очереди привели «духов» в замешательство. Они беспорядочно отстреливались. Пули поднимали фонтанчики пыли то слева, то справа, но точно определить упреждение стреляющие так и не смогли.

Засекая цели, Романов продвигался со своим «ручником» от укрытия к укрытию. Вдруг рядом цокнула пуля. Каменные крошки просвистели над ухом. Один осколок впился в плечо. Рука онемела.

Справа мелькнул Погорелов. Ловкий и смышленый, он прикрыл Валерия огнем, и тот, выдернув осколок, отполз в укрытие. Вставил новый диск, нажал на спусковой крючок...

А пулемет молчал. В чем дело? Дернул затвор. Заклинило. Гильза застряла в патроннике.

И надо же такому случиться! Схватил штык-нож, стал выковыривать гильзу. Она, как назло, не поддавалась. Руки подрагивали — волновался. А это делу не помогало. Отчитал самого себя: надо владеть не только оружием, но и собой. Выдержка и самообладание — сейчас главные помощники.

Наконец гильзу извлек из патронника. Перезарядил, в сердцах дал очередь. Над каньоном пунктиром пронеслась огненная трасса. Досадуя на непоправимую оплошность, Романов схватил пулемет, перебросил его через плечо. Изловчившись, сам вылетел, откатился в окопчик, словно для него припасенный. А наемники уже вели густой огонь по его прежней позиции.

Обстановка накалялась. Ранило Постулати. В стороне отчаянно отстреливался Погорелов. Ему на помощь бросился Сергей Вилкин. Непрерывно стучал «ручник» Романова. Здесь, на крохотном пятачке, горстка храбрецов как кость в горле у моджахедов. Озверев, они предпринимали отчаянные усилия, чтобы расчленить группу и уничтожить до прибытия подкрепления.

На какое-то время огонь с обеих сторон прекратился. Стало тихо до звона в ушах.

— Мгу-у-у,— простонало вдруг за валуном.

Романов вздрогнул, холодок опахнул душу. Он инстинктивно, подался вперед и замер: перед ним лежал Степан Катаев.

— Там, внизу,— прошептал он, беспомощно шевеля губами.

Катаеву немедленно оказали помощь, но спасти его не смогли. Обида давила, гнев, смешанный с жалостью, угнетал. Каждый понимал, что там, за скалой, откуда выбрался Катаев, нуждаются в поддержке боевые товарищи.

— Разрешите, товарищ гвардии старший лейтенант,— обратился Романов к офицеру Попову, возглавлявшему группу. Он находился рядом, управлял боем, корректировал огонь пулеметчика.

Офицер некоторое время сосредоточенно молчал, потом вдруг протянул Романову бинокль:

— Возьми. Да смотри поосторожнее.

Схватив автомат, Валерий заработал руками и ногами. Слева и справа ползли Иван Васильев, Валерий Глущенко, Владимир Третьяк. Тонкие, гибкие, отчаянные ребята. Здесь, в горах, они, пожалуй, больше ползали, чем ходили, что и помогало им в сочетании с ловкостью, выносливостью скрытно сближаться с противником, внезапно его накрывать.

Впереди скала. Обойти? Не так-то просто и рискованно. Романов перехватил взгляд Васильева. На его почерневшем лице яснела, высвечивалась дерзкая мысль.

— А если спуститься? — советуясь взглядом, предложил Иван.

Небольшого росточка, живой, с мгновенной реакцией, он искусно маневрировал, метко стрелял. Казалось, никогда не уставал, легко, с бесшабашной веселостью выполнял все, что поручали. А когда наступала минута отдыха, сыпал анекдоты, декламировал, пел. Все, что касалось сослуживцев, ему было глубоко небезразлично.

— Сверху же «духи». Рискуешь стать мишенью.

Васильев вымученно улыбнулся в ответ:

— Кто не рискует, тот не выигрывает.

И решительно:

— Снимайте, братцы, ремни.

Ребята молча повиновались. Сняв с себя ремни, стали связывать их. Получился добротный канат.

Точно заправский скалолаз, Васильев перемахнул через камни, вцепился жилистыми руками в загривок скалы и завис над ней. Можно было только дивиться его неутомимости, выносливости, тонкому психологическому чутью.

Солнце, перевалив через свою высшую точку, по-прежнему нестерпимо палило. Не шелохнувшись, словно вареные, висели крохотные листья на жухлых деревцах. Монотонно басило горное эхо, рожденное рычанием двигателей боевых машин. Не чувствуя, не видя и не слыша всего этого, солдаты, четко и разумно взаимодействуя, мужественно выполняли уставную заповедь: сам погибай, а товарища выручай.

Они надежно прикрывали Васильева. Как только сверху грохотнул выстрел, тотчас раздались прицельные очереди, заставившие замолчать душманского стрелка.

— Рядом еще один. Ну-ка, щелкни, Володя, его, — не отрывая от глаз бинокль, проговорил Романов.

Третьяк не заставил себя ждать. В арсенале этого меткого стрелка было немало приемов, позволявших перехитрить противника, подстеречь его, взять, как говорится, на мушку. Когда предоставлялась возможность, он охотился с кем-нибудь в паре. Один наблюдал, а другой вел огонь, не выдавая себя, искусно маскируясь. Выследить цель — значит получить хорошую возможность поразить ее.

Тем временем возобновилась перестрелка на нижнем пригорке. Прислушиваясь к ней, Глущенко неопределенно сказал:

— Погорелое там, поди, один.

Романов, перезарядив автомат, тяжело вздохнул:

— Что ты хочешь сказать?

— Помочь бы Васе.

— А я что, разве против?

— Да вроде бы как старший,— пояснил свою мысль Глущенко.— Если не против, разрешишь, то я... я проберусь к нему...

Романов благодарно поглядел в глаза своего тезки. За его словами крылось многое и доброе.

Он достал предпоследнюю гранату и протянул Валерию, который уже навострил пятки.

— Старшему лейтенанту я доложу,— заключил Романов.

Попов взбирался по горным кручам, как и все. Уставал, естественно, как и все, но находил в себе силы подавлять то, что не должно распространяться на других. В его голосе было столько человеческого участия, что ребята силились тут же улыбнуться ему в ответ. Он был заместителем командира роты по политической части, и разных забот у него не счесть, но бойцы всегда ощущали его незримое присутствие — и в походе, и в бою. Вот и сейчас, выслушав раненого Васильева, офицер должен был принять решение.

Схватка, напоенная кровью, распалась на отдельные мелкие очаги, которые „то разгорались, то затухали. Гвардейцы мужественно дрались, но силы их с каждым часом таяли.

И день кончался. Хотя было еще светло и далеко видно, но синева уже трогала дальние горы. Подавляя боль, люди вслушивались в тревожное безмолвие. Каждый понимал, что означает оказаться в западне. Одно дело, когда справа и слева чувствуешь локоть соседей, другое, когда ты один на один с бандитами. Сгустятся сумерки, и они, сплотившись, наверняка атакуют. А что произойдет потом — без особого воображения легко представить. Таков, в сущности, был ход мыслей.

И тут Попову доложили, что связист тяжело ранен. Убедившись, что и рация окончательно вышла из строя, офицер после некоторого раздумья сказал:

— Ну-ка, Романов, сползай во вторую группу.

— Есть! — приподнявшись, откликнулся солдат. В воспаленных глазах отчаянная решимость. — Я мигом...

Офицер задержал на нем потеплевший взгляд:

— Смотри, Валера. Зазря не рискуй. На тебя вся надежда...

Романов быстро разоблачился, остался в одной тельняшке и в панаме. Оглядел товарищей и юркнул за каменный выступ. Дальше — открытое пространство. Прополз его, превратившись в неприметный бугорок. Расстояние небольшое, но преодолевал его долго. Приподнялся и пружиной бросился вперед. И так метр за метром — всё ближе к канавке небольшого кукурузного поля.

Визгнула пуля. «Шальная? А может, засекли? Слава богу, не моя,— пронеслось в голове.— Свою не услышишь». Опытный солдат, он знал, что пуля не щадит горячих и неосмотрительных, отважных, но беспечных. И потому выкладывался, терпеливо полз, чтобы не стать мишенью.

Вот и арык. Неширокий, он бурно нес мутную воду. Плюхнулся — и тысячи иголок впились в разгоряченное тело. Давало знать и течение. Зацепился за берег, возле бронетранспортера увидел офицера. Подбежал к нему, доложил. Выслушав, тот развел руками. Отошел, прихрамывая: на штанине огромное кровавое пятно. Пока офицер отдавал распоряжение, подошел Михаил Миркунов.

— Я тоже с ним пойду,— твердо сказал он.

— Ты же...

— Там мои друзья.

— Тогда переобуйся, что ли,— сочувственно проговорил офицер.— В кедах, должно, полегче...

Миркунов, лихой и ловкий, ненароком подвернул ногу. Она опухла, отдавала острой болью. С трудом натянул кеды, через силу заковылял. Губы упрямые, взгляд сосредоточенный. Он больше делал, чем говорил.

Быстро темнело. Из-за гор поднималась луна, одеваясь в светлый ореол. Вспыхивали яркие бархатные звезды. Солдаты, пробираясь обочиной поля, несли раненых.

У ночи, говорят, глаз совиный, а слух летучей мыши. И хотя душная липкая тишина была привычной, но давила на психику, угнетала. Не дай бог ненароком оступиться, чем-то выдать себя, не сдержать, допустим, стон или кашель...

Изнуренные, почти до бесчувствия усталые, добрались до бронемашин. Взобрались наверх, расслабились. Взревели двигатели, и стальные громадины, покачиваясь на колдобинах, выбирались из глухого ущелья.

Неожиданно бронетранспортер резко затормозил. На обочине согнувшись, стоял афганский солдат. Он был ранен, взывал о помощи. Романов приподнялся, протянул руку. Рывок — и смуглолицый паренек оказался рядом, на броне...

Так закончился этот бой. Потом был еще один. Так же немилосердно жгло солнце. Казалось, живому нет места. А солдаты шли, прикрывая афганские подразделения. На кладбище застряли.

Ослепительно сверкнула молния, и тотчас же, без паузы, ударил гром. Валерий крутнулся в воздухе и упал, оглушенный. Кружилась голова, звуки доходили как бы сквозь вату и казались ненастоящими. Горела правая щека, обагренная кровью. Боль в руке жгучая, в крик. Куда-то проваливался, терял сознание.

Очнулся Романов в реанимации. Там узнал, что рядом, в трех метрах от него, разорвалась мина...

Через пару дней прибыл Сергей Кузнецов. Со «взлетки» прямиком в городок. Спешил, обвешанный сумками с подарками. Издали увидел свою палатку. Подошел, а она оказалась закрытой. Заглянул в соседнюю. Обвел глазами товарищей, чистивших оружие.

— Нет, друг, Валерия,— ответил на молчаливый вопрос Погорелов.— Весь в бинтах лежит.

Романов был любимцем роты. Проявил себя во всех отношениях, мог увлечь за собой ребят и постоять за них.

— О, да ты гитару привез,— нарушил Василий затянувшуюся паузу.— А я песню новую знаю.

— Что ж, давайте погрустим,— поставив автомат в пирамиду, предложил Сергей Вилкин.

Погорелов настроил гитару, тронул струны, и поплыла песня о нелегкой службе на горячей земле, о желанной встрече с верным другом.

В хлопотах текли, сменялись солдатские .будни. Как-то в роту заглянул афганский солдат Касым Гулям. Он пришел поблагодарить русского парня, который протянул ему руку помощи, раненного вытащил на броню.

Разговорились. Ребята узнали о его нелегком детстве. Когда Касыму было шесть лет, умерла мать, и он с младшим братом помогал отцу — смотрел за козой и курицами, мыл посуду и подметал пол. Времени у него хватало, так как в школу не ходил. На десятки верст в любую сторону от кишлака не было ни учителя, ни одного грамотного муллы.

— Я обязательно передам привет нашему общему другу Романову,— пообещал тогда Кузнецов афганскому товарищу и пригласил его в Ленинград.

Так родилась дружба между афганскими и советскими солдатами, которая как нельзя лучше помогала громить общего врага.

Пусть враг таится за горой,

Ты вступишь в битву как герой.

Вернись с победой, и тебя

Обнимет Родина, любя.

Слова этой легендарной песни, удивительно проникновенной, находили глубокий отзвук в сердцах и думах бойцов-интернационалистов.

Тем временем подкралась зима. Суровая, с пронизывающим, колючим ветром. Дымчатые тучи высевали мелкий снежок, летевший нескончаемым роем.

Вокруг все выбелено. Казалось, что и воздух стал белым. Только дальние горы кое-где темнели и от этого выглядели еще более угрюмыми.

Впереди отделение гвардии младшего сержанта Игоря Артемьева. Уралец, он всем взял — что умом, что видом. Располагал к себе спокойной рассудительностью и чувством внутреннего достоинства. В отделении не так уж и много людей, но каждый — человек. У одного то, у другого это. Служба, как и жизнь, не ровная дорога. Отделенный к каждому находил свой подход, свой заветный ключик.

Перед отделением Артемьева стояла задача: обеспечить беспрепятственное продвижение всего взвода, уберечь его от внезапного нападения, создать выгодные условия для развертывания и вступления в бой. Задача нелегкая, и потому она была доверена самым надежным, выносливым и смелым.

Дорогу попеременно прокладывали два Сергея: Нилкин и Кузнецов. Они время от времени останавливались, поправляли свою нелегкую поклажу. За спиной Кузнецова ручной пулемет, две мины, два боекомплекта, сухой паек. У Вилкина тоже добрая ноша. Он ещё несколько гранат сверх нормы брал.

— Сколько весит мешок-то?— иной раз шутливо спрашивали его.

— Не взвешивал, — серьезно отвечал Вилкин. — Может, пуд, может, два с малым. От усталости зависит...

А Кузнецов добавлял:

— Чем выкладка тяжелей, тем шагается легче — от сознания, что все под рукой.

Шли долго. И все вверх, в горы. Тезки изредка перебрасывались словом-другим, подбадривали друг друга. Трудно сказать, кому из них было легче или тяжелее, кому требовалась помощь или поддержка, по оба испытывали душевное удовлетворение от общения. Когда недельку-другую вместе под огнем побудешь, покрутишься в опасных ситуациях — до до-пышка товарища узнаешь.

Вилкин вспоминал Романова, который преподал ему первые уроки самбо. Потом они вместе с Кузнецовым продолжали тренировки. И это благотворно сказывалось на физической закалке.

— Будешь писать — передавай привет,— заключал Вилкин.—Думаю, что после увольнения мы обязательно встретимся. Приезжайте к нам, в Пензу.

— А ты — в Ленинград.

— Вот и договорились.

Со всех сторон сжимали остроконечные горы, окаймленные снежными шапками. Дышалось все тяжелее — сказывалась нехватка кислорода. В ушах позванивало.

— Как скала ни крута, а все-таки не круче нашего нрава,— не унывал Вилкин.— Верно, тезка?

— Верно,— отозвался Кузнецов, смахнув пот с лица.

Оба мучительно боролись с усталостью. Ноги казались свинцовыми. Лица горели, в горле пересохло.

Вдруг над головами с надрывным воем пронеслись раскаленные белые чушки. Далеко впереди, где едва мерцали огоньки, они гулко шмякались о каменистую землю.

Дыхание близкого боя рождало свежие силы.

Быстро темнело. Из мглы выступали диковинные глыбы, выглядевшие довольно странно. Казалось, что под этими снежными чудовищами кто-то притаился, поджидает, высматривает.

Получив команду рассредоточиться, отделение спешно зарылось в снег. Наконец-то появилась возможность малость расслабиться. На ногах оставался вездесущий взводный гвардии лейтенант Владимир Алексеев.

— Маскировка что шапка-невидимка,— полусерьезно-полушутя говорил он, передвигаясь от окопа к окопу, проверяя готовность подчиненных, подбадривая их.

Родом он из Луги. С детства готовил себя к профессии военного. Занимался в досаафовских кружках, участвовал в военизированных играх на знаменитом Лужском рубеже боевой славы. Туда же не раз приезжал, когда учился в Ленинградском высшем артиллерийском командном училище имени Красного Октября.

Алексеев — храбрый человек. В глазах мудрая кротость, решительность и энергия характера. Наверное, он, как и все, уставал, у него были свои заботы и печали, но офицер их не выказывал. Дорожил жизнью бойцов, казалось, больше собственной. И они берегли его пуще своего глаза. За мужество награжден орденом Красной Звезды и афганской медалью «За отличие в службе».

У солдат лица блестели от пота, который едкой! солью просачивался в глаза. Словно не замечая этого, офицер говорил:

— Ничего, ребята, главное — не раскисать. Человек порой и сам не знает, на что он способен. Даже металла в готовом виде нет. Взять ту же сталь. Из всяких сплавов получается. Так и люди. Вроде бы из одного теста, а крепость у каждого разная...

Такие речи настраивали людей, побуждали к размышлению, рассеивали смутные предчувствия.

А что касается сна, так он у солдат недолог: один зевнул, другой прикорнул, а третий уже встает. Да и о постели не думает. Ему камни — перина, приклад — подушка, а небо — одеяло.

Незаметно промелькнула ночь. И едва обозначился сумрачный рассвет, как дозорные сообщили о приближении душманов. Тотчас четкие команды привели всех в движение: кто на месте переоборудовал ячейки, кто скрытно выдвигался на более выгодный рубеж. «Духи», следовавшие на верблюдах и ишаках, преспокойно пересекали ложбину. Значит, ничего подозрительного не замечали.

Гвардии младший сержант Артемьев кивнул Кузнецову, и тот, изловчившись, выжидательно замер, готовый в следующую же секунду нажать на спусковой крючок. В одной линии, слева и справа, Александр Мамаев, Радик Панфилов, Сергей Вилкин. Лица у всех строгие, озабоченные. Лишь Василий Погорелов, стреляный малый, улыбчиво подмигнул Сергею и сделал понятный жест: дадим-де сейчас волю рукам, соскучившимся по горячему делу.

Чуть погодя прозвучал сигнал взводного, и горную тишину оглушили мощные залпы. Над ложбиной курилась снежная пыль, скрывавшая расползавшихся в разные стороны мятежников. Застигнутые врасплох, они беспорядочно отстреливались, удаляясь в сторону ущелья. Разгадав нехитрый замысел, Алексеем решил прижать «духов» к огромной скале, что возвышалась справа. Открыв мощный фланговый огонь, гвардейцы отсекли наемникам пути желанного отхода.

Гулко стучали пулеметы, с разных точек били автоматы. Прицельно, не сослепу. Находившийся рядом с Кузнецовым взводный корректировал огонь.

— Молодец, Сережа,— похвалил Алексеев, убедившись, что душманы уже не развернутся в боевой порядок.— Молодец, хорошо строчишь. Намертво!

В этом скоротечном бою все действовали искусно. Казалось, превосходили себя в находчивости, решительности, мастерстве. Как будто и не было долгого изнурительного перехода, не было жуткого холода и бессонных ночей. Вот уж поистине прав взводный, сказавший однажды на учениях, предшествовавших •тому бою: «Трудности не изнуряют, а закаляют».

В горах опять стало тихо. Ветер гнал по небу низкие тучи. Они летели в разные стороны и рваными клочьями скрывались за скалами. Небо светлело, стылым казалось далекое солнце, украдкой выглядывавшее из-за рваной пелены.

Гвардейцы спешили: надо было как можно быстрее сменить позицию. Хотя она была обжитая и удобная в тактическом плане, оставаться нельзя: промедление — смерти подобно.

Перекочевали на другую горку. С одной стороны высоченные каменные загривки, с другой — отвесная скала с бездонной пропастью. Вдали разрушенный кишлак — следы сражений афганской армии с душманскими бандами. За годы «необъявленной войны не раз гремели здесь бои, сеявшие горе и разрушения. Местные жители ушли от опасности поближе к Народной армии, живут под ее защитой.

Ловко орудуя малыми лопатками, все глубже зарывались в снег.

— И когда этот ветер угомонится?— посетовал Вилкин. — Надоел уже. До чертиков.

— Разве это ветер?— блестя огненно-карими глазами, парировал Мамаев.— Вот у нас на Урале — ветер! Машины с колес сшибает.

— А горы?— подзадоривал Артемьев.— Не то что эти, безжизненные. В-каждой то золото, то серебро.

— А люди?— уместно вставил Кузнецов.

— Кремень,— деловито заключил Погорелов, рывший окоп рядом.

Игорь Артемьев и Александр Мамаев — земляки. Прямые, добрые, отважные. В высшей степени справедливые, склонные к сопереживанию. Игорь Артемьев — командир, приказывал без нажима, так, что нельзя не выполнить — совесть заест. А уж если кто и оступится — поблажки не жди. Человек он твердый господин своего слова. Да и товарищи молчать не станут, критику наведут. Горячие, ранимые, бывает, крепко поспорят, разойдутся во мнениях, правду-матку не утаят. От этого, от высокой требовательности, настоящая дружба только выигрывает.

Совместная боевая работа, общие испытания, которых за период службы хватает с лихвой, гордость за свою воинскую профессию делают на всю жизнь друзьями самых различных на первый взгляд молодых людей. Уже окончательно уговорено: по увольнении непременно побывают в гостях друг у друга — сперва в Пензе у Вилкина, потом в Казани у Панфилова, затем в Ленинграде у Романова с Кузнецовым…

Ленивое солнце заваливалось за желтый морозный туман. Порошил колючий северяк. Защищаясь, солдаты старательно углублялись, выкладывали укрытие из камней и кусков смерзшегося снега. Когда с оборудованием было покончено, отделенный спросил:

— Кто сходит за обедом?

— На сегодня, говорят, кровяные бифштексы, — Лукаво подмигнул Погорелов.

— Вот и сбегай,— хохотнул Мамаев, с запекшихся губ которого едва не сорвалось озорное словцо. — Уважь, Вася. Кровяных я еще не едал.

Погорелов зыркнул на него сочувственным взглядом. Перехватив его, Кузнецов сказал:

— Аида, Вась. Мы с тобой на одной ноге.

Горка казалась обжитой. Все места, откуда могла прийти беда, тщательно обследовали автоматчики под руководством гвардии сержанта Радика Панфилова, награжденного медалью «За отвагу».

И все-таки она нагрянула. Как всегда, неожиданно. С неба донесся и быстро нарастал леденящий душу клекот. Кузнецов, внутренне сжимаясь, ощутил собственную беззащитность и беспомощность.

— Дуем к стене,— метнул взглядом к скале Погорелов.

И тут же, ярко вспыхивая, один за другим раздались оглушительные взрывы. Частые, слева, спереди, спади...

Сергей пошатнулся, упал.

Подполз Погорелов:

— Жив?

— Кажется, жив,— ответил тот, ощупывая разбитую бровь.

— Побежали к ребятам!

Там, где были окопы, зияли темные пятна. На снегу увидели Мамаева. Подхватили его на руки. Сергей приложился к груди, марая щеку о кровь. Саша тяжело, прерывисто дышал.

Оцепенев, они долго и бездумно смотрели на боевого друга, так нелепо погубленного...

Все у Романова складывалось. Он стал членом бригады имени XIX съезда ВЛКСМ, подшефным которой был в училище. Самостоятельно водил электропоезда. Вступил кандидатом в члены КПСС. Женился.

Через год Сергей Кузнецов, уволившись в запас, тоже пришел в эту бригаду. Друзья работали увлеченно, с огоньком. А вечерами занимались: Валерий — в ЛИИЖТе, а Сергей — в ЛТЖТ. Выкраивали время для встреч и бесед.

ВИКТОР АГАПИТОВ