Горячая жилка

Ну, дружок, забудь о своей болезни,— присаживаясь на койку к Владимиру Мирославскому, сказал врач.— Вон в глазах-то какая живинка! Да и результаты анализов говорят, что все у тебя пришло в норму.

— Значит, можно собираться в часть? - обрадованно спросил солдат.

— Так сразу и в часть! — охладил его пыл врач. — Предварительно надо полностью восстановить силы, или, выражаясь медицинским языком, пройти реабилитацию.

— Какую еще реабилитацию! Сил у меня и без нее достаточно.

— Достаточно или нет, судить нам. Это во-первых. Во-вторых, после болезни, которую ты, дорогой мои, перенес, реабилитация обязательна. Да и в-третьих, куда тебе торопиться? Ведь твоя часть не на курорте. Побыть здесь лишний месяц — немалый для тебя плюс.

— Месяц?! Но...

— Никаких «но»,— прервал Мирославского врач и, поднявшись, пошел к выходу.

«Формалист!» — мысленно бросил вслед ему Владимир. Но, подумав, решил, что врач, пожалуй, прав. «Мне и в самом деле не мешало бы перед отправкой в часть набраться побольше сил,— признался Мирославский сам себе.— Если раньше при подъеме по лестнице легко взбегал через две-три ступени, то сейчас все еще вынужден считать каждую из них. К тому же, сколько бы ни пробыл здесь, никто за это меня не упрекнет. Каждый знает: попавший в госпиталь сам себе не волен».

Владимир взял лежавший на тумбочке журнал «Огонек» и попытался углубиться в чтение. Безуспешно! В ушах снова зазвучали слова врача в ответ на его, Мирославского, замечание о том, что сил у него и без реабилитации достаточно. Сказанное после обобщающих «во-первых» и «во-вторых» принять можно. Ну а «в-третьих»?.. Понятно, сказано это по торопливости, без должного осмысления. Тем не менее в душе от сказанного осталось тягостное чувство. И не проходит.

«„Куда торопиться?" — мысленно повторил Владимир вопрос врача и сам себе ответил: — В том-то и дело — куда? Если бы туда, где идет обычная, размеренная воинская жизнь, можно было бы со спокойной душой пробыть здесь еще хоть два месяца. Но там, где проходит моя служба, где остались товарищи, свистят пули, гремят взрывы. Там убивают. И если я, при довольно уже сносном самочувствии, с легким сердцем останусь в тиши и уюте, то должен буду перестать уважать себя».

Мирославский вспомнил, как попал туда, на далекую землю Афганистана. Это произошло по истечении года службы, в ноябре 1981-го, за пять месяцев до госпиталя. Первое, что испытал, когда вышел из транспортного самолета в Кабульском аэропорту,— ощущение иной, непривычной природы. Оно еще больше усилилось, когда прибыл в подразделение, располагавшееся в провинции Кандагар. Высота над уровнем моря тикая, на какой ему, равнинному жителю, бывать не приходилось, вокруг — обширнейшая каменистая пустыня с очагами оазисов, вздыбленные над горизонтом горы. Дни солнечные, теплые, а ночи прохладные, темные, звездные. Ничего общего не то что с родным: ленинградскими — ровными, летом зелеными, а зимой покрытыми толщей белого снега — просторами, а и вообще с российской природой.

Главное же, иной оказалась и служба. В Московском военном округе она шла по четкому распорядку. Подъем, физзарядка, завтрак, обед, ужин, отбой — в одно и то же время. Занятия — строго «от» и «до», исключая, конечно, учения. В караул, на дежурство, работы — в порядке очередности. В часы отдыха — кино, концерты, спортивные соревнования, встречи с интересными людьми. В казарме чисто, уютно. По выходным — увольнения. Можно позвонить в Ленинград, поговорить с матерью, сестренкой, друзьями по заводу «Водотрансприбор».

А в Афганистане? Ничего похожего. Вместо благоустроенной казармы палатки, а то и просто окопы. Сон — вполглаза — нередко прерывается. Частые выходы по тревоге для оказания помощи афганским воинам в отражении вылазок душманов, сопровождения транспортных колонн с грузами для населения городков и кишлаков, боевые дежурства в засадах. Нередко с риском для жизни. О соблюдении распорядка дня выходных нет и речи. Непрерывно, сутки за сутками, в напряжении.

Парень он не из маменькиных сынков. С одиннадцати лет, после неожиданной смерти отца, начал выполнять по дому почти все дела, которые требовали мужской смекалки и хватки. Многое дало добросовестное отношение к урокам труда в школе и к производственной практике в техническом училище. Немалые навыки настойчивости и упорства в преодолении трудностей получил во время работы на заводе. Ну и конечно, основательно подзакалил его — и морально, и физически — год солдатской службы до Афганистана, хотя он и прошел в условиях, не похожих на экстремальные. Словом, ко многому был привычен. И казалось: то, с чем столкнулся здесь, не доставит особых помех. Но...

Дня через два после прибытия в Афганистан Мирославскому пришлось участвовать в тренировочном марш-броске. И дистанция-то его была невелика — три километра. Тем не менее уже на половине пути Владимир почувствовал, что ему не хватает воздуха. А тут команда: «Чаще шаг!» Мирославский напряг силы, чтобы не отстать от товарищей. Но на последнем полукилометре отстал. А финишировав, лишь усилием ноли не позволил себе свалиться с ног.

Вскоре новый сбой. Тогда группа воинов была назначена в засаду. Мирославскому, переведенному из автоматчиков в ручные пулеметчики, командир отделения младший сержант Сергей Емельянов приказал занять позицию на главном направлении. Владимир выдвинулся быстро, а вот с оборудованием окопа провозился дольше, чем отводилось по нормативу. Хорошо, обстановка оставалась спокойной, иначе недолго до неприятностей.

Видя затруднения новичка, кое-кто из солдат, считавших себя «стариками», отпускал в его адрес различные шуточки. Но продолжалось это какие-то дни. Всем стало ясно: случающиеся у Мирославского промахи вызываются тем же, чем вызывались в свое время и у большинства из них — непривычностью к особенностям афганского климата, к разреженному воз-духу. А раз так, то не подсмеиваться над человеком надо, а помогать ему.

Главным, что заставило «стариков» и всех остальных воинов по-иному взглянуть на Владимира, было его собственное отношение к трудностям. При столкновении с ними Мирославский не вешал головы. Наоборот, становился собраннее, деятельнее. Усилил спортивные тренировки, с разрешения командира взвода лейтенанта Виктора Панкина начал заниматься бегом. Для скорейшего овладения боевыми нормативами заставлял себя с большей отдачей сил действовать на занятиях. Даже так называемые перекуры, минуты затишья при несении дежурств в охранении, использовал для закрепления навыков владения оружием.

Все это меняло его на глазах. Как-то рота была выведена на учения. Воинам пришлось совершать марш-броски, осуществлять тактические маневры, стрелять по мишеням на действительное расстояние... Мирославский во всем оказался на высоте. А в стрельбе сравнялся с лучшими пулеметчиками подразделения. Поразил каждую из мишеней, по которой вел огонь. По Владимир не считал, что достиг чего-то особенного. «Учения есть учения,— рассуждал он.— Главное - не сплоховать в боевой ситуации». Такая ситуация не заставила себя ждать. В конце третьей недели службы Мирославского в Афганистане подразделение ночью было поднято по тревоге.

— Поступили сведения, что в одном из отдаленных кишлаков укрылись душманы,— объявил командир роты капитан Горшков, когда взводы с полной боевой выкладкой построились у палаток.— Нам приказано помочь афганским воинам обследовать его и, если там действительно окажутся мятежники, задержать и разоружить их.

Несколько часов марша на боевых машинах пехоты — и подразделение у цели. Высадившись из «броников», воины разбились на группы по три-четыре человека и направились по извилистым улочкам и закоулкам кишлака. Как они ни были внимательны, душманов нигде не обнаружили. Видимо, пронюхав об опасности, те заранее сумели куда-то скрыться.

После отдыха роте предстояло возвратиться в рас-положение. Перед посадкой в машины капитан Горш¬ков предупредил солдат:

— Во время обратного марша, как и при движении сюда, держать ухо востро! Не исключено, что душманы, покинув кишлак, замыслили поменяться с нами ролью — не от нас получить, а самим преподнести нам «сюрприз».

По сигналу колонна тронулась. Воины были внимательны, наблюдая за местностью, в готовности к неожиданностям. Дорога делала поворот за поворотом — все спокойно. Кое у кого стало спадать напряжение. Когда же боевые машины пехоты, миновав зеленую зону, вынырнули на открытую местность, многие решили, что дальше ничего непредвиденного уже произойти не может.

И вот тут-то рядом с машиной взвода лейтенанта Панкина, который замыкал колонну, громыхнул взрыв. «Гранатомет ударил»,— отметил для себя офицер Панкин и скомандовал:

— К бою!

Откуда выстрелил гранатомет, было неясно. Воины направили оружие в разные стороны.

— Вот они! — протянув руку влево, крикнул рядовой Ануфриев.— В расщелинах притаились. Смотрите: кажется, опять гранатомет на нас наводят!

Панкин в ту же секунду подал оператору-наводчику боевой машины рядовому Сазонову команду открыть по душманам огонь. Сазонов развернул пушку в их сторону. Однако с выстрелом душманы его опередили. Выпущенная ими граната попала в колесо «броника». От удара машина вздрогнула, наводка пушки сбилась. Двух солдат зацепили осколки. А мятежники стали готовиться к новому выстрелу.

«Лишь огнем «ручника» можно их усмирить»,— оценил сложившуюся обстановку командир взвода.

— Пулеметчик! — повернулся он к располагавшемуся рядом Мирославскому.

Владимир сразу понял, чего хочет от него лейтенант. Воспользовавшись тем, что душманы уже были взяты им на прицел, он, не дожидаясь, когда офицер полностью произнесет команду, нажал на спуск своего «РПК». Пулемет «заговорил».

«Поторопился ведь!» — огорчился было Панкин, но, глянув в сторону душманов, облегченно вздохнул: те, выронив из рук гранату, которую собирались вставить в гранатомет, отпрянули назад, укрылись за камнями.

Нового удара по боевой машине не последовало.

Воины заменили колесо, продолжили марш. Переживая накал стычки, ехали молча. Лишь возвратившись на место, стали высказывать впечатления о случившемся.

— Повезло нам сегодня,— сказал Андрей Ануфриев.— Ведь, не упреди Мирославский душманов, пришлось бы туго.

— Видать, ленинградские, как и вятские, парни хваткие,— явно в расчете на то, чтобы снять напряжение от недавнего боя, весело заметил Константин Сазонов.

— Верно! — поддержал его младший сержант Емельянов.— И эта самая хваткость у Мирославского оттого, что бьется в нем горячая жилка, жилка особой ответственности. Дай бог ее каждому из нас. В здешних условиях она ох как важна!

Лейтенант Панкин, слушавший разговор, полностью был согласен с тем, что солдаты говорили о Владимире. «Ив самом деле, всего ничего времени прошло, как здесь, а уже свыкся с особенностями климата, с обязанностями пулеметчика, с необходимостью постоянно быть в напряжении, в сложной ситуации проявляет выдержку, сметку. При безразличном отношении к делу этого не добьешься, тем более в столь короткий срок. На такого можно положиться во всем».

С тех пор командир взвода стал поручать Мирославскому задания наравне с бывалыми солдатами. Так Панкин поступил и тогда, когда его взвод в очередной раз обеспечивал в пути безопасность афганским автомобилям, перевозившим мирные грузы для населения одного из городков. Как только колонна начала движение, офицер назначил Владимира наблюдателем на головном «бронике».

Три или четыре предыдущих сопровождения транспорта, в которых участвовал взвод Панкина, прошли без происшествий. Это стало оказывать на солдат «размагничивающее» действие. А тут еще убаюкивающее однообразие бескрайнего каменистого плато. И не хотел бы, но невольно, словно под воздействием какой-то таинственной силы, тобой овладевает чувство, будто вокруг властвуют лишь тишь да благодать.

Мирославский знал о способности петляющей по безбрежному пространству дороги навевать обманчивые иллюзии. И, получив бинокль для наблюдения, первым делом приказал себе не поддаваться ее коварству. В пути же то и дело проверял себя, не отвлекся ли чем-либо от выполнения поставленной перед ним задачи, все ли замечает, что должен замечать.

И все лее в какой-то момент Владимир не совладал с собой. По сторонам от дороги плыла огромная голая пустыня, а ему вдруг показалось, будто он видит пейзажи родной ленинградской земли.

«Стоп!» — усилием воли вывел он себя из гипнотического состояния и снова стал весь внимание. Как и прежде, открывавшиеся взгляду просторы дышали покоем и миром. Но что за напасть? Незаметно к нему опять начала подкрадываться дрема. «Прочь!» — отгоняя ее, взмахнул перед собой кулаком Мирославский. И вовремя. Только дорога сделала очередной поворот, как справа от нее, из-за груды камней, мелькнула тень. Сначала Владимир подумал, что ошибся. Чтобы проверить себя, взглянул на солнце. Нет, не ошибся. Его лучи падают на камни с противоположной стороны, слева, так что возле них действительно промелькнула тень. «Душманы!» — решил солдат и тут же доложил о замеченном младшему сержанту Емельянову, а тот — лейтенанту Панкину.

«Тень могла мелькнуть и от пролетевшей птицы»,— подумал офицер, однако сразу подал колонне сигнал остановиться. Нельзя рисковать людьми, ставить под угрозу доставку мирных грузов.

Приказав операторам-наводчикам боевых машин и ручным пулеметчикам взять предполагаемое место засады душманов на прицел, командир взвода повел остальных воинов в обход этого места.

Не успела обходившая группа пройти и ста метров, как из-за валунов по ней полоснула автоматная очередь. В ответ на это в сторону валунов открыли огонь из пулеметов солдаты, остававшиеся на «брониках». Увлекаемые командиром взвода воины быстро завершили начатый маневр. Но за камнями уже никого не было.

— Хитрые, сволочи!— произнес сержант Мандрыко.— В момент успели скрыться.

— Посмотрим, не притаились ли где-нибудь поблизости,— глянул на солдат Панкин и приказал: — Обследовать местность!

Душманов обнаружить не удалось. Зато воины нашли тайник, в котором были укрыты гранатомет и десятка два гранат к нему.

— Для сопровождаемых нами машин и для нас приготовлено,— осмотрев находку, сказал командир взвода.— Молодец, Володя Мирославский! По признакам, которые вроде ни о чем и не говорили, угадал уловку душманов... Взять с собой трофеи!

Через несколько минут колонна продолжила движение. Под вечер благополучно прибыла в назначенный пункт. Афганские водители горячо благодарили советских солдат за то, что они предотвратили подготовленный по ним удар со стороны экстремистов.

К весне, которая, по нашим меркам, рано, уже в феврале, дала о себе знать, Мирославский полностью свыкся с напряженной боевой жизнью. Казалось, ему стали нипочем любые нагрузки. Однажды взвод Панкина участвовал в прочесывании пустыни, через которую душманы нет-нет да и пытались проникнуть в глубь страны. Три дня провели солдаты без сна и горячей пищи. За это время Владимир и виду не подал, что ему было тяжело. Наоборот, даже подбадривал других. А когда воины вдруг столкнулись с пережидавшими светлое время в укрытии двумя душманами, огнем пулемета отсек им путь отхода, а потом помог задержать их.

Тогда по возвращении в расположение многие едва держались на ногах. У всех на уме было одно — хорошо поесть и завалиться спать. Обед они и в самом деле получили отменный. Что же касается продолжительного сна, то этому желанию не суждено было сбыться.

— На отдых вам отводится всего шесть часов,—объявил воинам перед отбоем капитан Горшков.— Потом подъем, ранний завтрак — и снова на прочесывание пустыни.

Панкин глянул на солдат, желая определить, как они восприняли слова командира роты.

— Не беспокойтесь, мы ко всему готовы,— поняв настроение офицера и переглянувшись с товарищами, заверил его Мирославский.

Но случилось так, что в выполнении следующего боевого задания Владимиру участвовать не пришлось. Ночью он неожиданно почувствовал себя плохо. Врач определил у него болезнь, возможностей для лечения которой на месте не было. Так он оказался здесь, в Самарканде, в военном госпитале. И вот уже месяц, как находится во власти медиков.

Отогнав воспоминания, Мирославский выглянул в открытое окно палаты. На него пахнуло абрикосовым цветом. «Весна пришла и в Узбекистан. А там?...— И, мысленно представив уголок Афганистана, где находилось подразделение, Владимир убежденно заключил: — Да там уже лето вовсю властвует. Значит, и дела у ребят стали еще более горячими. Нет, маяться здесь и дальше я не в силах. Надо скорей возвращаться в часть. Что следует сделать, чтобы отпустили? Убедить медиков, что я полностью здоров».

И Мирославскому это удалось. Не прошло и четвертой части срока, положенного для прохождения реабилитации, как ему были вручены выписные документы.

— В случае чего, на нас не пеняйте,— напутствовал его в дорогу врач.

— Не буду,— ответил солдат.— Да и знаю, что этого «в случае чего» не произойдет.

В подразделении его встретили бесчисленными вопросами о родной советской стороне, о том, какими заботами и делами живут наши люди, всё так ли, как и раньше, красивы наши девушки, и о многом другом. Отвечая на них, Владимир проговорил без умолку столько, сколько, наверное, и не говаривал.

Когда вопросы пошли на убыль, лейтенант Панкин сказал Мирославскому:

— Завтра идем в засаду. Попрошу командира роты, чтобы разрешил вам остаться в расположении. Для акклиматизации.

— Не надо! — горячо произнес Владимир.— Немедленное включение в дело будет для меня лучшей акклиматизацией.

Его голос прозвучал так, что офицер понял: не посчитаться с просьбой солдата — значит сильно обидеть его. И он ответил:

— Ладно, пусть будет по-вашему.

Вскоре Панкин убедился, насколько правильно поступил, пойдя навстречу желанию солдата. Через неделю после возвращения Мирославского из госпиталя рота Горшкова была привлечена к обезвреживанию банды душманов, выявленной к югу от расположения подразделения. К этому времени Владимир, избегавший любых поблажек себе, сумел полностью вернуть качества, которые выработал до болезни,— сноровку, быстрое и четкое выполнение боевых нормативов, физическую выносливость, смекалку. А это было очень важно. Ведь на пулеметчиков, в том числе и на Ми-рославского4 в выполнении поставленной задачи возлагалась немалая роль.

Началась операция с марша. По сторонам от дороги, по которой двигалась рота, не исключались засады. Поэтому солдаты вынуждены были беспрерывно вести круговое наблюдение, держать оружие на изготовку. А тут еще тряска, дорожная пыль. И неудивительно, что по достижении намеченного рубежа многие выглядели сникшими. Между тем сразу потребовалось из взвода Панкина выделить кого-нибудь для прикрытия саперов, которым предстояло разведать и разминировать мост через арык.

Панкин, переводя взгляд с одного солдата на другого, стал решать, кому поручить это дело. Вот он посмотрел на Мирославского. Высокий, худощавый, вро-де и не особенно сильный, как и другие, с посеревшим лицом, но в глазах всегдашняя живинка. «А ведь устал не менее остальных. Действительно, бьется в этом парне какая-то особая жилка, придающая ему дополнительную энергию. Его и пошлю с саперами. Тем более что не обижен находчивостью, а без нее там не обойтись».

Через минуту Владимир вместе с группой уже выдвигался к мосту. Чередование перебежек с переползанием на четвереньках и по-пластунски позволило достичь его скрытно. Выбрав место для огневой позиции, Мирославский сообщил саперам, что готов прикрыть их действия. Те без промедления приступили к обследованию моста.

Лежа за пулеметом, Владимир зорко наблюдал за противоположным берегом. Изредка он бросал взгляд и на саперов. У них дело спорилось. Осмотрев мост, они обнаружили на нем две мины. Считанные минуты — и одна из них уже обезврежена. Воины взялись за вторую.

Вдруг рядом с ними цокнула пуля. Поднятый ею фонтанчик пыли заметил и Мирославский. «Откуда ее выпустили? Выстрела не было слышно. Глушитель используют».

Подав саперам сигнал на время спрятаться в укрытие, пулеметчик еще пристальнее стал всматриваться в пространство за речкой. Его внимание привлек поигрывавший возле одного из камней солнечный блик. «От вороненого ствола винтовки. Вон он где засел!» И, прицелившись, Мирославский выпустил в сторону валуна продолжительную очередь. Как только он отпустил спусковой крючок, за камень юркнула согнутая фигура.

Саперы хотели возобновить работу. Но, только они пошевелились, над ними снова просвистела бесшумно выпущенная пуля. Об этом Мирославский догадался по тому, как воины мгновенно отпрянули назад и замерли в укрытии. «Так ведь не даст и дело кончить,— пронеслось у Владимира в голове.— Как же выкурить его от моста?»

Глянув влево, пулеметчик заметил тянувшуюся в сторону речки узкую впадину. Недолго думая, он пополз по ней. Вот и берег. Что делать дальше? Внимание Владимира привлек полутораметровой высоты выступ скальной породы. Подобравшись к нему, Мирославский привстал и посмотрел из-за него туда, где, по его предположениям, мог находиться бандит. И сразу заметил его. Затаившись возле камня с прижатой к плечу винтовкой, тот напряженно всматривался в валуны, за которыми укрывались саперы. Поставив пулемет на скальный выступ, Владимир припал к его прикладу и одну за другой произвел в сторону душмана две короткие очереди. Тот проворно отполз за камень, а потом и вовсе куда-то исчез.

Когда стало ясно, что опасность миновала, саперы обезвредили и вторую мину. Владимир вместе с ними возвратился во взвод. Выслушав его доклад, лейтенант Панкин дотронулся до плеча солдата и каким-то особенным голосом произнес:

— Добре!

Началось прочесывание местности, облюбованной душманами для расположения. Воины двигались цепью. О том, что их на каждом шагу могла подстерегать опасность, они старались не думать. Жители кишлаков не знали, куда деваться от бесчинств экстремистов. Вся надежда у них была на друзей из Советского Союза. Солдаты знали об этом и были готовы ко всему, лишь бы оправдать возлагаемые на них надежды.

Совершив маневр, воины взяли душманов в кольцо. Хотя те и поняли безвыходность своего положения, но сдаваться не захотели. Из укрытий, в которых располагались, застрочил крупнокалиберный пулемет, затрещали автоматы, защелкали винтовки. Воины вынуждены были залечь.

Мятежники предприняли попытку вырваться из кольца, с тем чтобы уйти в горы. Группами по три-четыре человека они от укрытия к укрытию стали перебегать влево.

«Догадались, что у нас там промежуток между флангами»,— произнес про себя лейтенант Панкин и отрывисто бросил в цепь взвода:

— Пулеметчики!.. На таком расстоянии только вы можете достать до цели... Огонь!

В это время как раз две группы душманов начали новую перебежку.

— Дальняя тройка — моя! — крикнул Мирославский и тут же ударил по ней длинной очередью. Вторую группу взял на себя Вячеслав Назаркин.

Душманы, по которым стрелял Владимир, камнем бросились на землю. Но пулеметчик не отнял от плеча приклада. «Наверняка скоро побегут снова»,— был уверен он. И оказался прав. Через минуту в нескольких метрах от того места, где душманы упали, вновь возникла полусогнутая фигура и, пометавшись из стороны в сторону, исчезла из виду. «Проверяют, держим ли их еще на прицеле. Прием ясен. Давайте кто кого перехитрит».

Мгновение — и та же фигура поднялась во второй раз. Пометавшись, она опять укрылась в расщелине. «Сейчас побегут все»,— решил Мирославский. И действительно, как только он об этом подумал, три душмана, держась один от другого на некотором расстоянии, снова бросились в направлении разрыва в боевой цепи воинов. В тот же миг Владимир нажал на спуск «ручника». Путь отхода мятежникам был отрезан.

В расположении душманов наступило затишье. Оно оказалось тактической уловкой. Как только воины возобновили движение, по ним опять началась интенсивная стрельба. Ничего не оставалось делать, как пустить против бандитов броню и огневые средства боевых машин. Те вынуждены были в конце концов сложить оружие.

Рота возвратилась в расположение на следующий день вечером. Почти сразу после ужина был дан отбой. Прежде чем нырнуть под одеяло, Владимир, как всегда, еще раз поправил обмундирование, чтобы, если потребуется, даже в темноте можно было быстро, не путаясь, надеть его, и бросил взгляд на свой пулемет для уточнения угла, под которым он находился по отношению к постели, и количества шагов до него. Ему да и никому другому во взводе и роте не надо было напоминать, что они не дома, где после трудных дел — учений, стрельб, походов — солдаты, ложась спать, знают, что им дадут досмотреть все сны. Здесь постоянно, днем и ночью, до выполнения заданий и после возвращения с них, надо быть готовыми ко всяким неожиданностям. На такую готовность и настраивал себя Мирославский перед сном. Так поступали и другие солдаты.

Впрочем, на этот раз воинам повезло. Ночью их не потревожили. А вот утром снова пришлось браться за оружие — по просьбе местных афганских властей они были направлены на очередное сопровождение грузовых автомашин по опасному маршруту. Потом новое задание.

В боевых сопровождениях, дежурствах, засадах проходили день за днем, неделя за неделей. Однажды, когда взвод лейтенанта Панкина готовился еще к одному сопровождению афганской автоколонны, неожиданно поступила команда «Отставить». Во взвод пришел командир роты.

— На вертолете еще не летали? — спросил он воинов и, помолчав, произнес: — Полетите.

Солдаты рассмеялись. Зараженный их настроением, засмеялся и капитан Горшков. А потом объявил:

— Это не шутка. Для переброски оружия в глубь страны душманы проложили маршрут через отдаленные места пустыни. По сведениям, как раз предстоящей ночью они намереваются опять воспользоваться им. Вам поручается перекрыть им путь. Самое лучшее для этого — встретить их у единственного моста через реку, пересекающую им дорогу. На «бронике» в глубь пустыни добираться долго. Поэтому вас доставит туда вертолет. А сейчас получите дополнительный комплект боеприпасов, сухой паек, проверьте оружие, снаряжение и ждите команды на вылет.

Такая команда последовала во второй половине дня. Как только воины заняли места в винтокрылой машине, она поднялась вверх. Все с любопытством стали поглядывать вниз. А там простиралось голое, без единого кустика, однообразное пространство.

Минут через сорок вертолет пошел на снижение. Панкин дал команду приготовиться к высадке. Когда машина зависла над выбранной летчиком площадкой, воины один за другим повыпрыгивали на землю. Обдав солдат потоком тугого воздуха, вертолет лег на обратный курс.

До начала темноты взвод оставался на месте высадки. А как только сгустились сумерки, командир повел его к мосту. Шли быстро. Шесть километров, отделявших воинов от переправы через реку, преодолели за час. Долго лежали на каменистой, уже начавшей остывать земле, вслушиваясь и вглядываясь в темноту. Вокруг тишина и покой.

— Всем оставаться на местах,— распорядился лейтенант,— а я с сержантом Мандрыко обследую мост, подступы к нему и берега речки, намечу места для засад.

После разведки местности он приказал саперам установить на противоположном берегу реки перед мостом мину направленного действия, поставил задачи отделениям и каждому солдату в отдельности. Пулеметчикам Мирославскому и Назаркину приказал расположиться на самом ответственном направлении. Рядом с ними лег и сам.

— Не курить, не разговаривать, с мест не сходить! — приказал.

Прошел час, второй, третий. Вокруг ничем не нарушаемая тишина. У воинов стало ослабевать внимание. «Как бы взбодрить людей?» — подумал Панкин и тут увидел, как Мирославский встал на ноги, начал сгибать руки в локтях, приседать.

— Чего это вы? — спросил Владимира.

— Сонливость прогнать.

Офицер тоже поднялся с земли и поразмялся. Сразу почувствовал себя бодрее. Тут же передал по цепи, чтобы к нему подошли командиры отделений.

— Пусть солдаты,— сказал им Панкин,— время от времени поочередно проделывают физические упражнения. Только чтоб без малейшего звука.

Минутная стрелка часов описала еще несколько оборотов. Пустыня продолжала безмолвствовать. «Не переменили ли душманы свои планы?» — возникал у многих вопрос. И вдруг уже около четырех часов утра на самом горизонте сверкнул и исчез луч света. Вскоре он показался снова, теперь уже ближе, чем в первый раз.

— Фары автомашины,— подавшись к Мирославскому, высказал предположение Назаркин.

— Не автомашины, а трактора,— ответил Владимир, когда стал слышен шум работающего двигателя.

— Что видите?— спросил Панкин сержанта Мандрыко, у которого автомат был с прицелом ночного видения.

— Пока ничего не разобрать — ослепляет,— ответил замкомвзвода. Но когда трактор в полукилометре от моста выключил фары и покатился дальше без света, доложил: — В тракторе душманы. У всех оружие.

— Без моей команды ничего не предпринимать! — повторил офицер предупреждение, которое сделал еще при постановке воинам задачи.

Метрах в десяти — пятнадцати от моста трактор остановился. Через минуту возобновил движение. Тут же сработала мина. Однако ожидаемого эффекта она не дала. Душманы с кошачьей проворностью выпрыгнули из трактора и, не разобравшись в обстановке, застрочили во все стороны из автоматов. Водитель же развернул трактор и попытался скрыться в темноте.

— Мирославский, Назаркин, по трактору — огонь! — скомандовал Панкин.

Пулеметчики стали посылать очередь за очередью в направлении, откуда доносился рев двигателя. Водитель на ходу выпрыгнул из кабины и исчез во мраке ночи. Трактор врезался в большой валун, остановился.

По приказанию командира взвода Мирославский и Назаркин присоединились к Валерию Мандрыко, Сергею Емельянову, Андрею Ануфриеву, снайперу Николаю Кирину, которые вели огонь по вспышкам выстрелов душманов. Стрельба со стороны мятежников сразу пошла на убыль, постепенно совсем прекратилась.

— Взвод, за мной! — крикнул Панкин и первым устремился через мост на противоположный берег. Мирославский и Назаркин быстро догнали его и побежали рядом.

Над головами воинов снова засвистели пули. Владимир с ходу упал на землю и, прикинув, откуда они могут посылаться, направил туда огонь пулемета. Вслед за ним то же сделали Назаркин, Кирин и другие. Душманы смолкли. Думалось, что решили перебраться на другое место для стрельбы. Но проходила минута за минутой, а они о себе больше не заявляли.

Панкин выставил охранение, а с остальными воинами осмотрел трактор. Он оказался загруженным оружием. Тут были пулеметы, винтовки, автоматы, различных образцов и назначений мины, уйма патронов.

Связавшись по радио с вышестоящим командиром, лейтенант доложил ему, что задание выполнено. В от-вет поступило распоряжение возвратиться к месту де-сантирования и ждать вертолет.

— А что будем делать с трофеями? — спросил у командира взвода его заместитель.

— Сколько сможем, возьмем с собой, остальное уничтожим.

Вскоре пустыня огласилась взрывом. Увешанные оружием, захваченным у бандитов, воины направились туда, откуда пришли вечером минувшего дня.

По возвращении в расположение на месте посадки вертолета их встречал командир роты. Каждому выпрыгивавшему из открытых дверей винтокрылой машины он крепко пожимал руку, говорил:

— Молодец!

Наступила осень, а с ней пришло для Владимира Мирославского время увольнения из армии. Улетая из Афганистана, он неотрывно смотрел через окно самолета на его просторы. Земля другого народа, но она не казалась ему чужой, тем более безразличной. Ведь сколько он отдал сил, сколько отдали их тысячи других наших ребят, чтобы живущий на этой земле народ как можно скорее обрел возможность для мирной, спокойной жизни.

Через несколько месяцев после того, как Мирославский снял военную форму, ему пришла повестка с приглашением явиться в райвоенкомат. Здесь за образцовое выполнение интернационального долга бывшему воину-«афганцу» вручили медаль «За отвагу».

Проходили годы. Но своих боевых друзей Владимир не забывал. И все надеялся на встречу с кем-нибудь из них. Надежда не обманула его.

Вернувшись однажды с работы домой, он обратил внимание на загадочную улыбку, игравшую на лице встретившей его в прихожей матери.

— Уж не сюрприз ли какой меня ожидает? — спросил он.

— Проходи, увидишь.

Мирославский открыл дверь в комнату. Возле стола сидел его друг по службе в Афганистане, бывший командир отделения Сергей Емельянов.

Продолжительный обмен горячими и радостными взглядами, крепкие объятия. И сразу начались воспоминания о днях службы на афганской земле, о боевых друзьях по взводу, роте. Евгения Павловна, мать Владимира, приготовила чай. Разговор пошел еще оживленнее. Постепенно он переключился на дела сегодняшние.

— Работаешь-то где? — спросил Емельянов Мирославского.

— Там же, где и до армии,— на родном «Водотрансприборе». Как раньше, радиомонтажником.

Правда, разряд уже не третий, а пятый.

— Такой дают тем, кто трудится по высшему классу.

— А он по-другому и не может,— похвалилась Евгения Павловна сыном.— В партию его приняли.

— Вступил,— поправил Владимир мать.

— Поручений, наверное, дают, только успевай?

— Хватает. Особенно связанных с военно-патриотическим воспитанием юношей. Вот ребятам одного из ПТУ помог недавно создать военно-исторический клуб. Довольны — не передать. Участвую в подготовке и проведении тематических вечеров на своем заводе, во втором педучилище. Обсуждаем проблемы сегодняшнего дня, много говорим о своем месте в перестройке. Да я и не жалуюсь. Ведь это же интересно — быть в гуще жизни.

Емельянов провел в Ленинграде несколько суток. За это время Мирославский показал другу примечательные места города, познакомил с некоторыми из своих товарищей по работе, сводил на занятия военно-исторического кружка.

— Вижу, бьется в тебе та же жилка, что и раньше,— сказал Сергей Владимиру при расставании. — И пусть не ослабевает ее пульс. Его горячее биение и делает нашу жизнь по-настоящему наполненной и счастливой.