Проблема милосердия и сострадания. Проблема добра и зла

Легко можно себе представить, что чувствовал я в эту минуту. Через несколько часов должен я был увидеться с той, которую почитал уже для меня потерянною... Я думал также и о том человеке, в чьих руках находилась моя судьба и который по странному стечению обстоятельств таинственно был со мною связан. Я вспоминал об опрометчивой жестокости, о кровожадных привычках того, кто вызывался быть избавителем моей любезной!..

Вдруг Пугачёв прервал мои размышления, обратясь ко мне с вопросом :

О чём, ваше благородие, изволил задуматься?»

- Как не задуматься, — отвечал я ему. — Я офицер и дворянин; вчера ещё дрался противу тебя, а сегодня еду с тобой в одной кибитке, и счастие всей моей жизни зависит от тебя.

- Что ж? — спросил Пугачев. — Страшно тебе?»

Я отвечал, что, быв однажды уж им помилован, я надеялся не только на его пощаду, но даже и на помощь.

-И ты прав, ей-богу, прав! — сказал самозванец. — Ты видел, что мои ребята смотрели на тебя косо; а старик и сегодня настаивал на том, что ты шпион и что надобно тебя пытатать и повесить; но я не согласился, — прибавил он, понизив голос, чтоб Савельич и татарин не могли его услышать, — помня твой стакан вина и заячий тулуп. Ты видишь, что я не такой кровопийца, как говорит обо мне ваша братья.

Я вспомнил взятие Белогорской крепости; но не почёл нужным его и оспоривать и не отвечал ни слова.

(А. Пушкин. Капитанская дочка)

Марья Ивановна увидела даму, сидевшую противу памят­ника. Марья Ивановна села на другом конце скамейки...

Дама первая прервала молчание.

• Вы, верно, не здешние? — сказала она.

• Точно так-с: я вчера только приехала из провинции.

• Вы приехали с вашими родными?

• Никак нет-с. Я приехала одна. У меня нет ни отца, ни ма­тери.

• Вы здесь, конечно, по каким-нибудь делам?

• Точно так-с. Я приехала подать просьбу государыне.

• Вы сирота: вероятно, вы жалуетесь на несправедливость и обиду?

• Никак нет-с. Я приехала просить милости, а не правосу­дия.

...Императрица сидела за своим туалетом. Несколько при­дворных окружали её и почтительно пропустили Марью Ива­новну. Государыня ласково к ней обратилась, и Марья Ивановна узнала в ней ту даму, с которой так откровенно изъ­яснялась она несколько минут тому назад. Государыня подо­звала её и сказала с улыбкою: «Я рада, что могла сдержать вам своё слово и исполнить вашу просьбу. Дело ваше кончено. Я убеждена в невинности вашего жениха.

(А. Пушкин. Капитанская дочка)

Петя стал вспоминать, не сделал ли он каких-нибудь глу­постей, воспоминание о французе-барабанщике представилось ему. «Нам-то отлично, а ему каково? Куда его дели? Не оби­дели ли?» — подумал он.

«Спросить бы можно, — думал он, — да скажут: сам маль­чик и мальчика пожалел. Стыдно будет, если я спрошу? — думал Петя. — Ну, да всё равно!» — и тотчас же, покраснев и испуганно глядя на офицеров, не будет ли в их лицах на­смешки, он сказал:

• А можно позвать этого мальчика, что взяли в плен? Дать ему чего-нибудь поесть... может...

• Да, жалкий мальчишка, — сказал Денисов, видимо не найдя ничего стыдного в этом напоминании. — Позвать его сюда. Vincent Bosse его зовут. Позвать.

• Я позову, — сказал Петя.

• Bosse! Vincent! — прокричал Петя, остановясь у двери.

• Вам кого, сударь, надо? — сказал голос из темноты. Петя отвечал, что того мальчика-француза, которого взяли нынче.

• А! Весеннего? — сказал казак.

Имя его уже переделали: казаки в Весеннего, а мужики и солдаты — в Висеню. В обеих переделках это напомина­ние о весне сходилось с представлением о молоденьком

мальчике.

Он там у костра грелся. Эй, Висеня! Висеня! Весенний! — послышались в темноте передающиеся голоса и смех.

А мальчонок шустрый, — сказал гусар, стоявший подле Пети. — Мы его покормили давеча. Страсть голодный был!

В темноте послышались шаги и, шлёпая босыми ногами по грязи, барабанщик подошёл к двери.

Хотите есть? — сказал Петя. — Не бойтесь, вам ничего не сделают. Войдите, войдите.

Петe многое хотелось сказать барабанщику, но он не смел. ^Он переминаясь, стоял подле него в сенях. Потом в темноте взял его за руку и пожал её.

(JI. Толстой. Война и мир)

От барабанщика, которому по приказанию Денисова дали баранины и которого Денисов велел одеть в русский кафтан, с тем, чтобы, не отсылая с пленными, оставить его при пар­тии внимание Пети было отвлечено приездом Долохова. Петя в армии слышал много рассказов про необычайные храбрость и жестокость Долохова с французами, и потому с тех пор как Долохов вошёл в избу, Петя, не спуская глаз,

Смотрел на него.

Он (Долохов) снял в углу мокрую бурку и, подойдя к Денисову и не здороваясь ни с кем, тотчас же стал расспрашивать о деле . Денисов рассказал всё, что он знал про положение французского отряда.

Это так, но надо знать, какие и сколько войск, — сказал Долохов, надо будет съездить. У меня мундиры с собой.

Я. и... я поеду с вами! — вскрикнул Петя.

Вы возьмёте меня? — обратился он к Долохову.

Отчего ж... — рассеянно отвечал Долохов, вглядываясь в лицо французского барабанщика.

• Давно у тебя молодчик этот? — спросил он у Денисова.

• Нынче взяли, да ничего не знает. Я оставил его при себе.

• Ну, а остальных ты куда деваешь? — сказал Долохов.

• Как куда? Отсылаю под расписки! — вдруг покраснев, вскрикнул Денисов. — И смело скажу, что на моей совести нет ни одного человека. Разве тебе трудно отослать тридцать ли, триста ли человек под конвоем в город, чем марать, я прямо скажу, честь солдата.

• Вот молоденькому графчику в шестнадцать лет говорить эти любезности прилично, — с холодной усмешкой сказал До­лохов, — а тебе-то уж это оставить пора.

• Что ж, я ничего не говорю, я только говорю, что я непре­менно поеду с вами,— робко сказал Петя.

• А нам с тобой пора, брат, бросить эти любезности,— продолжал Долохов, как будто он находил особенное удо­вольствие говорить об этом предмете, раздражавшем Дени­сова. — Ну этого ты зачем взял к себе? — сказал он, покачивая головой. — Затем, что тебе его жалко? Ведь мы знаем эти твои расписки. Ты пошлёшь их сто человек, а при­дут тридцать. Помрут с голоду или побьют. Так не всё ли равно их не брать?

• Это всё равно, тут рассуждать нечего. Я на свою душу взять не хочу. Ты говоришь — помрут. Ну, хорошо. Только бы не от меня.

Долохов засмеялся.

• Кто же им не велел меня двадцать раз поймать? А ведь поймают — меня и тебя с твоим рыцарством, всё равно на осинку.

В то время как Долохов заспорил с Денисовым о том, что надо делать с пленными, Петя почувствовал неловкость; но опять не сумел понять хорошенько того, о чём они говорили. «Ежели так думают большие, известные, стало быть, так надо, стало быть, это хорошо»,— думал он.

(JI. Толстой. Война и мир)

Пятая рота стояла подле самого леса. Огромный костёр ярко горел посреди снега, освещая отягчённые инеем ветви де­ревьев.

В середине ночи солдаты пятой роты услыхали в лесу шагу по снегу и хряск сучьев.

— Ребята, ведмедь, — сказал один солдат. Все подняли го- ноны и прислушались, из леса, в яркий свет костра, высту­пили две, держащиеся друг за друга, человеческие странно одетые фигуры.

Это были два прятавшиеся в лесу француза. Хрипло говоря что то на непонятном солдатам языке, они подошли к костру. Один был повыше ростом, в офицерской шляпе, и казался совсем ослабевшим. Подойдя к костру, он хотел сесть, но упал на землю. Другой, маленький, коренастый, обвязанный платком ом по щекам солдат, был сильнее. Он поднял своего товарища и. указывая на свой рот, говорил что-то. Солдаты окружили Французов, подстелили больному шинель и обоим принесли каши и водки.

Ослабевший французский офицер был Рамбаль; повязан- н м и платком был его денщик Морель.

Когда Морель выпил водки и доел котелок каши, он вдруг бо­нн юп но развеселился и начал не переставая говорить что-то не понимавшим его солдатам. Рамбаль отказывался от еды и молча

лежал у костра, бессмысленными красными глазами глядя на русских солдат. Изредка он издавал протяжный стон и опять замолкал. Морель, показывая на плечи, внушал солдатам, что это был офицер и его надо отогреть. Офицер русский, подошедший к костру, послал спросить у полковника, не возьмёт ли он к себе отогреть французского офицера; и когда вернулись и сказали, что полковник велел привести офицера, Рамбалю передели, чтобы он шёл. Он встал и хотел идти, но пошатнулся и упал бы, если бы подле стоящий солдат не поддержал его.

Что? Не будешь? — насмешливо подмигнув, сказал один солдат, обращаясь к Рамбалю.

Э, дурак! Что врёшь нескладно! То-то мужик, право, мужик, послышались с разных сторон упрёки пошутившему солдату. Рамбаля окружили, подняли двое на руки, перехватившись ими, и понесли в избу. Рамбаль обнял шеи солдат и , когда его понесли, жалобно заговорил:

- О, мои добрые друзья! Вот люди!

(JI. Толстой. Война и мир)

В маленьком садике при скверном ресторанчике маленького и скверного Туапсе завтракали мы в тугие, голодные времена, предбеженские.

Тощий ресторанный пёс бродил между столиками, стучал хвостом по голым рёбрам и «ни от какой работы не отказы­вался» — ел даже огрызки от солёных огурцов. Совсем, видно, пропадать приходится.

И вдруг в другом углу садика появился другой пёс. Видно, только что прошмыгнул в калитку.

Остановился у столика, за которым старик пилил ножок какую-то жареную кожу, остановился и присел. И по всей поз( видно было, что он сам сознаёт, как дело его незаконно.

Старик взглянул на него и бросил ему через голову кость. Н< успел пёс лязгнуть зубами, как в один прыжок тот другой, ресто­ранный и законный, был уже на нём. Пыль, визг, вихрь, шерсть, хвосты, зубы. Через секунду уже на другой стороне улицы тихое повизгивание, и уныло поджатый хвост медленно скрывается i воротах. Победитель вернулся, полизал себе бок, разыскал не­законную кость, погрыз, задумался, опять погрыз, вяло, бег жизни, без темперамента. А ведь это всё-таки была ко-о-о-сть Ведь не огуречный огрызок, а ко-о-о-сть. Да ещё, поди, с мясцом.

Задумался чего-то пёс. Морду отвернул, заскулил. Неужто жалеет того, что прогнал? Отряхнулся, подошёл к столу, ми­нутку постоял да и отошёл. И работа, значит, на ум не идёт. Лёг у стены. Печальный, совсем расстроился. Вдруг фыркнул носом, вскочил и деловито, трусцой побежал через улицу.

Через минуту пёс, уже спокойный, совсем другой походкой вернулся в ресторан. Морда у него была слегка смущённая, но очень добрая и даже весёлая.

На почтительном расстоянии следовал за ним тот — нару­шитель прав, злодей и преступник. Злодей уже не боялся, но явно старался держать себя скромно. Разыскал историческую кость, забился с нею скромно под забор, явно подчёркивая, что к клиентам соваться не будет.

Победитель рыскал без толку между столиками и так вилял хвостом, с такою силою, что даже весь набок поворачивался. Получил раза два здорового тумака, но даже не визгнул, так был счастлив.

(ПоН. Тэффи. Два)

Под окном тормознул состав.

Я хлопотал по дому и ухом, привычным к железнодорожным звукам, отмечал, что состав идёт нетяжёлый, что он не

просто затормозил, но вроде бы и остановился. Не переставая мыть картоху, выглянул в окно.

Из вагонов начали спускаться люди, к ним подошли два солдата с винтовками и сержант с наганом. Сбившись в кучу, пи сонные люди о чём-то поговорили с охранниками и, прицепив котелки к поясам, рассыпались в разные стороны.

Что за народ? Заключённые, что ли?..

Пленные! — догадался я. — Домой возвращаются. Ну что ж, ауфвидерзейн, фрицы! Вот вы и побывали в России, изучили загадочную русскую землю. Не скоро вам небось снова захочется сюда на экскурсию».

И дверь раздался стук, заглушённый обивкой.

«Битте!» — крикнул я. Дверь дёрнулась раз, другой, нехотя отворилась. Внутрь метнулся клуб морозного пара. На пороге, сутулясь, остановился крупный мужик, одетый в мно- пн нойное тряпьё, заношенное, грязное, украшенное заплатами.

Немец, увидев меня в гимнастёрке, замер на пороге. Сзади на него надвигалась дверь, наша тяжёлая и каверзная дверь. Внетренне ликуя, я ждал, как она сейчас шибанёт фрица, он окажется прямо передо мной и увидит, что на мне не просто гимнастёрка, заношенная и грязная, но на гимнастёрке ещё и

Дырки от наград. Во будет потеха!

Ему и поддало. И он оказался передо мной и всё, что надо и не надо, увидел. Глаза его, в багровых отёках с красными прожилками, выпучились ещё больше, рот, обмётанный толстой медной щетиной, открылся. И так вот мы постояли друг про тив друга какое-то время, и, однако ж, я попробовал по-настоящему насладиться торжеством победителя. Но чего уж тут и чем наслаждаться-то — передо мной был в полном смысле поверженный враг.

Что ты хочешь? Чего тебе надо? — по-русски спросил я гостя. II он, быстро отцепив от пояса котелок, протянул его мне:

Вассер! Вассер! Вода! Вода! — а сам косился на разбушевавшуюся плиту, на которой, полная картошки, кипела, выплескиваясь, шипела, пузырилась, брызгалась наша кастрюля.

Я подцепил ногой табуретку, пододвинул её к дверце плиты жсетом пригласил гостя садиться. Он без церемоний подсел к печке. на корточки — так ему было привычней, и протянул руки к дверце.

• Ну, как тебя там? — оглядев накрытый стол, спросш я. — Фриц? Курт? Ганс? — Больше я никаких немецких имён не помнил.

...Мы ели картошку молча.

Я набрал в щепотку соли и почти сердито сыпанул её перед гостем.

• Ешь. Так ешь. Стол чистый.

• По-русско ешь! — сказал гость, макнул картошку в соль, возвёл лицо к потолку, затряс головой и весь затрясся, всей туловищем. Большой, неуклюжий, в тряпье, неуклюже, по- мужицки и плакал он, роняя в серую соль прозрачные слёзы,

• Что... что мы наделаль? Я, я ест фашист, слюга Гитлер, слюга фатерлянд...

• Бог отвернулся от людей, отвернулся, — утираясь тряпкой, вынутой из недр лоскутья, потупился Иоганн и, поднявшись с табуретки, начал мне кланяться.

Я взял у него котелок и высыпал в него из кастрюлк остатки варёных картошек.

• Не надо, не надо! — слабо протестовал Иоганн. — Фрау, киндер... я понимайт, последний кусьок.

Я накинул шинель и пошёл за дочкой в детский сад.

Состав ещё стоял против окон. В раскрытых дверях, свесив ноги, тесно сидели пленные и что-то ели из котелков. Не один я такой жалостливый жил в здешней местности.

Мне показалось, что из вагона, стоящего против нашей избушки, кто-то мне помахал, и я, разом на что-то озлясь, сквоь стиснутые зубы выдавил:

• Да поезжайте вы, поезжайте вы все отсюда поскорее.

Когда я тащил завёрнутую в старую шаль дочку домой, состава на путях уже не было. Уехали немцы. Домой уехали, Горя на земле убыло...

(По В. Астафьеву. Весёлый солдат)

Из всех Щегловых в живых после блокады остались восьмилетняя Катя и брат Саша.

Их эвакуировали в Ташкент. И здесь Сашу и Катю взяла к себе узбечка Хадича.

...Хадича, маленькая проворная женщина, подвязав с утра косынкой седые жидкие косицы, целый день бесшумной юлон крутилась по утоптанному, чисто выметенному дворику.

А Катя умирала...

Истончённый блокадным голодом желудок отторгал пищу. Девочка лежала на цветастых курпачах, расстеленных на балконе, и молча глядела в тёплое узорное небо, сквозившее pa- нужными снопиками сквозь листья чинар. Виноградные лозы оплетали деревянные столбы балханы. Настырный ветерок трепал на плоских крышах алые лепестки маков...

Саша сидел рядом и тихо плакал: он понимал, что Катя умирает и он остаётся совсем один в этом бойком южном городе среди чужих людей. Он никого к Кате не подпускал и всё разговаривал с ней, отворачиваясь и отирая слёзы рукавом рубашки

-А потом, Катенька, мы поедем на острова, на лодке кататься. Помнишь, как Первого мая, до войны?.. Я буду грести, а ты вот так сядешь на корме и руку опустишь в воду, а вода им ковая, тёплая... Это обязательно будет, Катенька...

Хадича несколько раз поднималась на балхану, смотрела на цепочку, качала головой и бормотала что-то по-узбекски. Под вечер, завернув в головной платок сапоги старшего сына, шиш и вернулась через час без сапог, осторожно держа обеими руками пол-литровую банку кислого молока.

Осторрожно подложив ладонь под лёгкую Катину голову, приподняла её и поднесла к губам девочки пиалу. Катя потрогала губами прохладную кисловатую массу, похожую на жидкий студень из клея, а ещё на довоенный кефир... послушно отхлебнула и потянулась ещё.

Хадича отняла пиалу, покачав головой: нельзя сразу. Весь вечер она просидела возле девочки, разрешая время от времени делать два-три глотка...

На другой день размочила в оставшемся молоке несколько кусочков лепёшки и позволила Кате съесть тюрю.

Саша уже не плакал. Он бегал к колонке за водой, раздувал самовар, подметал двор, и бог знает что ещё готов был сделать для этой женщины, для её четверых, тоже хронически голодный ребятишек. Двое старших сыновей Хадичи постигали правила русского языка в окопах Второго Украинского фронта. муж давно умер.

Дня через три Катя уже сидела во дворе на большой квадратной супе, свесив слабые тонкие ноги, опираясь спиною о подокнутые Хадичой подушки, и глядела с тихим удивле

нием на крикливые игры её черноглазых детей. Говор ей бы, непонятен, а игры — понятны все...

(Д. Рубина. На солнечной стороне улицы)

Помню, я даже растерялся, когда впервые увидел её, такая вдруг стопудовая туша выперла из-за угла, да ещё в этом своём мужикоподобном, длиннющем, до колена, пиджаке из какого-то дешёвого тёмно-синего сукна...

На ум пришла кличка — Слон Голубоглазый. Всякий раз встречаясь со мной, она улыбалась мне своими голубыми прямо-таки ангельскими глазами (это при её-то габаритах) и спрашивала:

• Как вы поживаете? Как ваше здоровье?

Я, конечно, отшучивался, говорил какие-то банальности, пустяки. А что было делать? Не принимать же всерьёз все эти расхожие, изо дня в день повторяющиеся благоглупости? Но, странное дело, с некоторых пор я стал замечать: после встречи с Марией Тихоновной мне весь день было как-то легко и хо­рошо и даже лучше работалось.

Однажды жена сказала, что Мария Тихоновна приглашает нас на свой юбилей, шестидесятилетие.

• Ну знаешь... Только мне теперь по юбилеям ходить...

Конец июня, конец учебного года, что за жизнь в это время у преподавателя университета?

И тут жена вдруг расплакалась:

• А ты забыл, забыл, что сделала для меня Мария Тихоновна?

Были, были чёрные дни в нашей жизни. Написала жен» диссертацию — на кафедре расхвалили до небес, а потом отмг нили защиту, потому что на партийном собрании выступал какой-то молодчик из породы так называемых бдителей. Потрясая с трибуны авторефератом диссертации, он заявил, что вот, мол, кому доверили разработку боевых проблем партиИ ности в литературе! Человеку, который в годину всенародной подвига отсиживался у немцев.

И напрасно, напрасно жена стучалась во все двери, искали справедливости: нет вины за ней, не по своей воле она, девчонка, два года заживо умирала в городке, внезапно занятое врагом. Закаменели. Оглохли и ослепли.

В это самое время ей и попалась на пути Мария Тихоновна.

Не знаю, до сих пор не знаю, чем так помогла жене Мария Тихоновна. Да и могла ли она вообще помочь, если говорить начистоту? Не то делопроизводитель, не то какая-то секретарша заочного отделения, а в общем, как говорится, из малых мира сего, — да что она могла сделать?

Я, однако, никогда не старался прояснить все подробности и детали этой истории. Меня в те дни тоже захватил какой-то всеобщий страх и малодушие.

Сознание до сих пор не выветрившейся полностью вины сделало своё дело, я махнул рукой: быть по-твоему! Пойдём на юбилей.

Много, много было гостей! Профессора, доценты, ассистенты , аспиранты. С геологического, с географического, с фи­лологического...

Тут было и немало таких, кто жил и работал на Дальнем Востоке, в Сибири, на Урале.

И что же, они специально приехали на этот вечер? Главные речи и тосты были уже произнесены, и теперь в права вступали чувства, которые то и дело то тут, то там выплескивались через край.

Я Марии Тихоновне обязан жизнью... В тридцать третьем меня исключили из комсомола, а значит, и из университета, как сына кулака... И если бы не Мария Тихоновна...

В общем, так: первую свою дочь я назвал Марией, и мой сын свою первую дочь тоже назвал Марией. И я хочу, чтобы обе мои Марии хоть немного, хоть капельку походили на вас, Мария Тихоновна...

Наши дела, дела людей науки, измеряются статьями, книгами, открытиями, а чем, какой мерой измерить дела души, дела сердца?

И вдруг я понял, что значила Мария Тихоновна в жизни этих людей.

Дети железного века, века, когда исчезли, позабылись такие слова , как «сострадание», «милосердие», «жалость».

Но она- то, Мария Тихоновна, знала, ведала силу этих слов. И сколько человеческих сердец отогрелось, оттаяло возле неё!

Мария Тихоновна сидела напротив меня, задумавшись и подперев щеку рукой. Широкое, скуластое лицо её окутывал полумрак. и я залюбовался её прекрасными голубыми глазами

Где, где я раньше видел эти глаза — такие бездонные, крот­кие и печальные? На старинных почерневших портретах? Нет, нет. На иконе Богоматери, которую больше всего любили и почитали на Руси.

Марии Тихоновны давно уже нет в живых. Но в те дни, когда мне бывает особенно тягостно и безысходно, я вспоми­наю её юбилей.

(ПоФ. Абрамову. Слон голубоглазый)!

Она держала цыплёнка в ладонях, отогревая, прижаливая:

• Маленький... А его бьют... А он и так едва пекает... Чего ж с тобой делать, мой хороший? В коробку тебя да грелку. Может, оклемаешься.

Сосед сказал, как отрезал:

• Сдохнет. Кохай его, не кохай.

Добросердечная Валентина это понимала не хуже соседа, но всё равно жалко. И тут взгляд её остановился на кошке, кото­рая в своём укромном углу, возле печки, кормила котят. Котятки лишь вывелись, ещё слепые, все трое в мамку: бе­лыми, жёлтыми и чёрными пятнами — трёхцветные, говорят, к счастью. Потому и оставили. Люди разберут.

Каким-то безотчётным движением, цыплёнку ли сострадая, котятам завидуя, Валентина подошла к дружному семейству, присела возле него и выпустила из рук цыплёнка.

Птенец шагнул раз и другой, пискнул и потянулся ближе к теплу кошачьему. Мурка погдядела на него прищуренно и, что-то поняв или ничего не поняв, просто услышав жалоб­ный писк, мягко пригребла птенца лапой поближе к себе. Птенец приник к её горячему брюху и даже под лапу залез: там теплей. Пискнув ещё раз, уже потише, он замер, угре­ваясь.

Сосед, уже собравшийся уходить, остановился, сказал, усмехнувшись:

• Сейчас она позавтракает.

• Наша Мурка хорошая... — возразила ему хозяйка. — Она маленького не тронет. У неё свои маленькие. Она их жа­леет. Она и чужого приголубит. Для всех — мамушка... — не­громко объясняла ли, внушала Валентина, не поднимаясь с корточек и глаз не отводя от счастливого семейства.

Котята кормились, порою теряя сосок и тогда попискивая; цыплёнок дремал в тепле. Кошка смежила глаза, наслаждаясь | моим счастливым материнством.

Сосед уже от порога вернулся, поглядел и сказал:

Приголубит. Это она наелась и спит. А как проснётся — рум-хрум... Одни пёрушки останутся... Наутро цыплёнок никуда не делся, мирно проспав возле новой мамы. И пошло-поехало: греется, спит возле кошки, забираясь под лапу для тепла. Отоспится, пищит, бегает, клюёт, как положено, яйцо, творог, пшенцо, рубленую зелень, пьёт иоду. Набегается, снова — под тёплый бочок.

Сосед Володя стал приходить на дню три раза. И с порога, не здороваясь, шёл прямо к печке. Не сожрала? Целый...

Должна сожрать. Обязана, — твердил он. — Потому что — зверь.

Хозяйка пела своё:

Мурочка... Она у нас умная. Она маленьких не обижает. Мама — она мама и есть. У хозяина своё объяснение:

Лёгкая у Валентины рука... Вот она ей сказала, под бок подпихнула, и Мурка послушалась...

Сосед в конце концов не выдержал и решил проверить, как говорится, на собственном опыте. Как раз у него клушка высидела цыплят. Он взял одного, отчаянно запищавшего, и сунул под нос своей кошке. Она у него обходилась без имени. Кошка да кошка... А нынче была с кошенёнком, с одним.

остальных потопил. Цыплёнка ей сунул под бок, приказал:

Не жрать. Поняла? Не жрать его, а воспитывать. А если сожрёшь, я с тебя шкуру спущу. Ты меня знаешь. Засеку до смерти. Или повешу. Поняла?

Кошка смотрела на хозяина и вроде всё понимала, зная тяжелую руку его.

Володя сунул цыплёнка кошке под бок. Поглядел. Всё вроде шло хорошо. Цыплёнок пищал. Кошка лежала, жмурилась.

Но сторожить не будешь. Дела ждут. Он ушёл. Скоро вер­нулся. Открыл дверь, кошка, шмыгнув под ногами, умчалась прочь. Цыплёнка, конечно, не было. Сожрала. И, между про­чим, правильно сделала. Потому что — зверь. Но вот за то, что хозяина не послушалась, за это, конечно, — смерть. А кошка улизнула. Конечно, до поры. У Володи на это дело рука лёгкая.

(Б. Е к и м о в. Лёгкая рука)

1. Ф. Достоевский. Преступление и наказание.

2. М. Булгаков. Мастер и Маргарита.

3. А. Солженицын. Матрёнин двор.

4. Б. Екимов. Ночь исцеления. Фетисыч.

5. А. Геласимов. Чужая бабушка.

Фрагменты сочинений учащихся

1. Я согласна с авторской позицией и считаю, что милосердие и со­страдание не должны исчезнуть из нашей жизни.

Доброта — это такое состояние души, когда человек способен прийти на помощь другим, дать совет, а иногда просто пожалеть. Умея понять ближнего как самого себя, человек учится любви, открывает горизонты истинного счастья. Так, например, Петя Ростов, герой про­изведения Л. Толстого «Война и мир», сочувствует взятому в плен мальчику. Несмотря на то, что пленный был врагом, Петя предложил ему еды, поддержал его рукопожатием. Этот маленький поступок во многом характеризует Ростова, раскрывая его душевную доброту, спо­собность к любви и пониманию ближнего.

Милосердие и сострадание — это те главные нравственные ориен­тиры, соотнося с которыми свою жизненную философию, человек смо­жет не только сохранить себя как личность, но и принести в мир добро и справедливость. Если каждый пожалеет ближнего, то и весь мир пре­образится, обретёт новую нравственную красоту. Так, например, В. Астафьев в повести «Весёлый солдат» рассказывает, как русский солдат, прошедший через все тяготы войны, пожалел пленного немца, накормил его. Главный герой сердится на себя за свою доброту, но за­мечает, что от милосердия к врагам мир словно становился добрее, горя и печали убывает.

Да, жизнь действительно сурова, но важно сохранить в себе два святых чувства, которые творят добро в душе каждого и на всей земле, которые учат людей любви и жертвенности, создают в человеке духов­ную красоту и восстанавливают справедливость — это чувства мило­сердия и сострадания.

(Юлия В.)

2. Да, с автором трудно не согласиться: в самых трудных жизненных обстоятельствах человеческие отношения и сама по себе человечность должны сохраняться. Даже по отношению к врагам нужно проявлять сострадание и милосердие. Подобное отношение проявляется у героя повести Виктора Астафьева «Весёлый солдат». Он сумел побороть высокомерие победителя и поделиться с пленным немцем-фашистом ндой — картофелем, причём едой последней, и, по словам Астафьева, «горя на земле убыло».

Особенно милосердными бывают дети. Так, Петя Ростов, герой ро­мана-эпопеи Льва Толстого «Война и мир», несмотря на страх насмешек, беспокоится о пленном французском мальчике-барабанщике. Он

не может изменить его судьбу, судьбу пленного, но, переполненный эмоциями и по-настоящему детским смущением, горячо пожимает ему руку. В огне войны нашлось место для проявления светлых человеческих чувств.

Таким образом, место милосердию есть даже в самых бесчеловеч­ней обстоятельствах. И именно это делает человека Человеком.

(Сергей К.)

Конечно же, я согласен с точкой зрения автора, утверждающего, по хотя в мире и много зла, но доброте и милосердию всегда есть место . Возможно, впервые проблема добра прозвучала в Библии и с тех пор не перестаёт волновать человечество. Об этой проблеме говорили и А.Пушкин, и Ф. Достоевский, и Л. Толстой, и М. Булгаков. Каждый из писателей, обращаясь к этой теме, утверждал, что зло не бесконечно, по добро оказывается сильнее.

Мне запомнился рассказ Н. Тэффи «Два». Она повествует о тяжёлом для России времени. Времени, когда человеку невыносимо трудно жить,. Однако главными героями её произведения являются не люди, собаки. Удивительная же сила рассказа в том, что даже животные по­нимают: счастье не в том, чтобы отнять, а в том, чтобы пожалеть и по­мниться. Именно поэтому повествование, начинавшееся с подчёркнутого повторения слова «скверный», заканчивается словами шк был счастлив».

Я тоже думаю, что добро всегда сильнее зла, потому что, если было иначе, мир бы просто перестал существовать.

(Андрей С.)

Проблема противостояния жизни и смерти

Как только солнце село, немцы усилили конвой и погнали иле ускоренным маршем. Сильно раненные наши не могли по­спевать за остальными, и их пристреливали прямо на дороге. В полночь пришли мы в какое-то полусожжённое село. Ноче­вать нас согнали в церковь с разбитым куполом. На каменном полу — ни клочка соломы, а мы все без шинелей, в одних гим­настёрках и штанах, так что и постелить нечего.

Ночью полил такой сильный дождь, что все мы промокли насквозь. Сухого места даже в алтаре не найдёшь. Так всю ночь и прослонялись мы в этой церкви, как овцы в тёмном катухе. Среди ночи слышу, кто-то трогает меня за руку и спра­шивает: «Товарищ, ты не ранен?» Отвечаю ему: «А тебе что надо, браток?» Он и говорит: «Я — военврач, может, могу тебе чем-нибудь помочь?» Я пожаловался ему, что у меня левое плечо скрипит и пухнет и ужасно как болит. Он твёрдо так го­ворит: «Сымай гимнастёрку». И начал он руку в плече прощу­пывать своими тонкими пальцами, да так, что я света не взвидел. Скриплю зубами. А он как дёрнет мою руку, аж крас­ные искры у меня из глаз посыпались.

Опомнился я и спрашиваю: «Ты что же делаешь, фашист несчастный? У меня рука вдребезги разбитая, а ты её так рва­нул». Слышу, он засмеялся потихоньку и говорит: «Думал, что ты меня ударишь с правой, но ты, оказывается, смирный парень. А рука у тебя не разбита, а выбита была, вот я её тебе на место и поставил. Ну, как теперь, полегче, тебе?» И в самом деле, чувствую по себе, что боль куда-то уходит. Поблагодарил я его душевно, и он дальше пошёл в темноте, потихоньку спра­шивает: «Раненые есть?» Вот что значит настоящий доктор! Он и в плену и в потёмках своё великое дело делал.

(М. Шолохов. Судьба человека)

Лейтенант попросил разрешения, пока батарея будет ме­нять позицию, отлучиться в город ему и молоденькому теле­фонисту Федосееву: парень никогда не видел Москвы...

— В самом деле, негоже защитнику Москвы не увидеть Москвы!

...Выбрались заулками и переулками на Дмитровское шоссе, потом на трамвае добрались до станции метро «Сокол», вошли в почти невидимую дверь, окутанную морозным паром... Не­ожиданно быстро доехали до площади Революции...

Фасад Большого театра, знакомый Федосееву по фотогра­фиям и киножурналам, неузнаваем. Вся верхушка завешена шумя декорациями: слева двухэтажный дом, правее роща. Лейтенант объяснил, что это камуфляж.

Иышли на Красную площадь. Лейтенант обещал показать М и мина и Пожарского, народных ополченцев старой Руси, но памятник заложили мешками с песком.

А вот Пушкин, до которого они вскоре дошли, оказался ничем не укрыт: стоит с непокрытой головой, бронзовые н ночи присыпаны снегом. Лейтенанта это тревожило. Правда, в пепельном небе маячит аэростат воздушного заграждения, но всё же...

..Вторично спустились в метро. В огромном бомбоубежище, каким стало московское метро, складывался свой быт. Им станции «Арбатская» на служебной двери — табличка «Для рожениц». На станции «Курская» работал филиал публичной Исторической библиотеки: он открывался, когда прекращалось движение поездов. Федосеев проникся уважением к подземным читателям: занимаются в часы воздушной тре­ноги!

Телефонистом владела радость узнавания большого города. А ещё в сердце Федосеева всё больше росла гордость: не всякому довелось защищать столицу.

(По Е. Воробьёву)

И всё-таки —

Вновь убеждаюсь в этом — Даже тогда,

в грязи и в золе,

Невский

был самым красивым проспектом Из всех проспектов На всей земле.

Даже тогда, В блокадную зиму, Расстрелянный поквартально, Он был красив

невообразимо —

Светло

и многострадально.

...Почти оглохший в сплошных раскатах, От едкого смрада

почти слепой, Он был красив Красотою солдата, Который держит

неравный бой.

Без стона,

без крика,

снося увечье, Которое каждый снаряд несёт, Он был красив Красотой человечьей, Самой высокой

из всех красот... В будущих битвах

всегда и всюду, Привычной рукой

отводя беду,

Я вспоминать

непременно буду

Невский

В сорок втором году.

(А. Меж и ров. Невский)

Тогда, в 43-м году, в четвёртом классе, я был хил, ходил в телогрейке, огромных сапогах и тёмно-синих штанах, кото­рые мне выделили по ордеру из американских подарков. Штаны были жёсткие, из чёртовой кожи, но к тому времени я их уже износил, и на заду у меня красовались две круглые, как очки, заплаты из другой материи. Всё же я продолжал гор­диться своими штанами — тогда не стыдились заплат. Кроме того, я гордился трофейной авторучкой, которую мне при­слала из действующей армии сестра.

Мы ходили в кино — пролезали через угольную яму и устраивались возле аппаратной. Боже ты мой, Джордж из Динки-джаза, и Антоша Рыбкин. И жалкий, попадающий впросак Гитлер. Но настоящий Гитлер был не такой, мы это знали и, сидя в темноте возле аппаратной, придумывали казнь настоящему.

Я приходил домой и ждал младшую сестрёнку. Потом мы вместе ждали тётю. Тётя возвращалась с базара и приносила буханку хлеба и картошку. Иногда она ничего не приносила. Тетя дралась за нашу жизнь, за нас с сестрёнкой с покорной, вошедшей уже в привычку яростью.

Всю ночь тётя стирала. Вода струилась, плескала, булькала. Темнели омуты, струились водопады. Гитлер захлёбывался в мыльной пене, тётя давила его своими узловатыми руками.

(По В. Аксёнову. Завтраки 43-года)

Безусловно, в войне с гражданским населением немцы достигли многого, на этом фронте они знали одни победы — естественно, перед ними был безоружный противник... Миллионы убитых... Не все они были мужественны, но среди них были и герои, имён их мы не знаем или почти не знаем... Но если гово­рить о гетто, то первый памятник — детям гетто: они были t нмые бесстрашные. Они доставляли в гетто продовольствие, проявляя при этом невиданное мужество и отвагу, многие по- н штились жизнью за кусок хлеба, горстку муки, и всё равно это их не останавливало. Первое сражение было с голодом, пер- выми это сражение начали дети — и выиграли его. Они знали лазейки на соседние улицы, пролезали в любую щель, рылись ни г пилках, тащили с немецких автомашин, обменивали на хлеб вещи, покупали, если имели деньги, — и всё, до единой крошки приносили в гетто... Знаете... Когда голодный человек достает кусочек хлеба, первое побуждение — съесть его. Что же сказать о голодном ребёнке? Но повторяю, они всё, до еди­ной крошки, приносили в гетто. Эти дети в семь лет становились людьми, в восемь умирали, как люди.

(А. Рыбаков. Тяжёлый песок)

Человек на Дальнем Севере ищет выхода своей чувствительности — не разрушенной, не отравленной десятилетиями жизни на Колыме. Человек посылает авиапочтой посылку: не книги, не фотографии, не стихи, а ветку лиственницы, мёртвую ветку живой природы.

Этот странный подарок, иссушенную, продутую ветрами са­молётов, мятую, светло-коричневую, жёсткую, костистую северную ветку северного дерева ставят в воду.

Ставят в консервную банку, налитую злой хлорированной обеззараженной московской водопроводной водой, водой, ко­торая сама может засушить всё живое.

Лиственницы серьёзнее цветов. В этой комнате много цве­тов, ярких цветов. Здесь ставят букеты черёмухи, букеты си­рени в горячую воду, расщепляя ветки и окуная их в кипяток.

Лиственница стоит в холодной воде, чуть согретой. Лиственница жила ближе к Чёрной речке, чем все эти ветки — черёмухи,сирени.

Лиственница — дерево Колымы, дерево концлагерей.

Это понимает хозяйка. Понимает это и лиственница.

Повинуясь страстной человеческой воле, ветка собирает все силы — физические и духовные, ибо нельзя ветке воскреснуть только от физических сил: московского тепла, хлорированной воды, равнодушной стеклянной банки. В ветке разбужены иные, тайные силы.

Проходит три дня и три ночи, и хозяйка просыпается от странного, смутного скипидарного запаха, слабого, тонкого, нового запаха. В жёсткой деревянной коже открылись и вы­ступили явственно на свет новые, молодые, живые ярко-зелё­ные иглы свежей хвои.

Лиственница жива, лиственница бессмертна, это чудо вос­крешения не может не быть — ведь лиственница поставлена н банку с водой в годовщину смерти на Колыме мужа хозяйки, поэта.

Для воскрешения нужна сила и вера.

Лиственница в московской квартире дышала, чтобы напоминать людям их человеческий долг, чтобы люди не забывали погибших на Колыме.

Помочь другим запомнить, снять со своей души этот тяже­лый груз. Человек и его жена удочерили девочку — заключённую девочку умершей в больнице матери — хоть в своём, личном смысле взять на себя какую-то обязанность, выпоД нить личный долг.

Помочь товарищам — тем, кто остался в живых после конц­лагерей Дальнего Севера...

Посылая ветку, человек не знал, не думал, что ветку в Москве оживят, что она, воскресшая, запахнет Колымой, :ш цветёт на московской улице, что лиственница докажет своим силу, своё бессмертие; что люди Москвы будут трогать руками чуть шершавую, неприхотливую жёсткую ветку, будут глядеть им её ослепительно зелёную хвою, её возрождение, воскреше­ние, будут вдыхать её запах — не как память о прошлом, но как живую жизнь.

(По В. Шаламову. Воскрешение лиственницы)

Фрагменты сочинений учащихся

1. Е Воробьёв убеждён, что людьми, которые способны противостоять хаосу и разрушению военных лет, можно гордиться, что именно мужество этих людей, их незаметный ежедневный подвиг, их любовь к родине и были той силой, что помогла одержать победу.

С автором трудно не согласиться. Думаю, что патриотизм может проявляться по-разному. Кто-то идёт в атаку, грудью закрывает амбразуру, а кто-то просто продолжает жить, сохраняя своё человеческое

достоинство, как это делает героиня рассказа В. Аксёнова «Завтраки 43 года». Тётя мальчика, как говорит рассказчик, дралась за жизнь его и его маленькой сестрёнки каждый день. Сцена, когда тётя стирает всю ночь, а мальчик видит, как Гитлер захлёбывается в мыльной пене и тетя давит его своими узловатыми руками, очень символична. Она помогает нам понять, что вот такой ежедневный терпеливый подвиг обычных людей, живущих далеко от фронта, тоже помог одержать победу над врагом. Именно о таком подвиге осаждённого Ленинграда писал поэт А. Межиров:

Он был красив

Красотою солдата,

Который держит

неравный бой.

И именно этот подвиг, каждодневный, будничный, сделал возможной нашу победу.

(Борис м.)

Кто из нас не читал произведений о войне, о героизме и подвигах солдат , но задумывались ли мы о том, что во многом победа зависела и от мужества простых обычных людей, сумевших в нечеловеческих условиях продолжать жить, заботиться друг о друге, любить свой город, охранять памятники культуры от разрушения. Именно об этом заставляет нас размышлять прочитанный текст.

^{«Скрытая теплота} патриотизма», о которой писал Л. Толстой, проявляется порои незаметно, но это не умаляет её величия. М. Шолохов в произведении «Судьба человека» почти не описывает больших сражений, не горорит о подвигах и победах, он рассказывает именно о судьбе человека, о стойкости и мужестве. Один из героев, молодое врач, и в плену продолжает своё дело делать. Его поведение вызывает уважение, помогает понять, почему поражение фашистов было не­избежно.

Об этом же писал и А. Рыбаков в своём романе «Тяжёлый песок». Он в одном из эпизодов рассказывает о подвиге детей, обречённых на смерть, о том, как они боролись за жизнь, и не только свою. Мужество детей вызывает уважение. Не случайно автор говорит, что они в семь лет становились людьми.

Именно мужество обычных людей, их умение сохранять человече­ское достоинство и выполнять свой долг помогает противостоять смерти.

(Оля н.)

3. Думаю, что проблема противостояния жизни и смерти — это однг из самых жестоких проблем. Конечно, я согласна с мнением автора, что в этом страшном противостоянии даже перед лицом смерти очеж важно сохранить в себе человеческое. Но об этом легко говорить и очень трудно осуществить в реальной жизни. Возможно, именно поэтому меня так поразил рассказ В. Шаламова «Воскрешение лиственницы».

В. Шаламов сам прошёл через все ужасы концлагерей на Колыме. Он знает, каким слабым может быть человек, понимает, что и на бес­смысленную жестокость человек тоже способен. Но, рассказывая о том, как ожила ветка лиственницы, присланная в Москву с Колымы, Шаламов говорит, что эта ветка напоминает не о жестокостях и смер­тях, а о необходимости человечности. Он пишет, что люди восприни­мают чудо её воскрешения «не как память о прошлом, но как живую жизнь». И эта вера в жизнь человека, прошедшего через самое страш­ное, особенно убедительна.

(Андрей П.)