Проблема влияния впечатлений детства на жизнь человека

В старом вальсе штраусовском впервые Мы услышали твой тихий зов, С той поры нам чужды все живые И отраден беглый бой часов.

Мы, как ты, приветствуем закаты, Упиваясь близостью конца. Всё, чем в лучший вечер мы богаты, Нам тобою вложено в сердца.

Но ты входишь в село и узнаёшь, что не живые — убиты приветствовали тебя издали. Кресты давно сшиблены ил искривлены; растёт бурьян на крышах и в расщелинах сте! редко ещё сохранилось кладбище вокруг церкви, а то свален и его кресты, выворочены могилы; заалтарные образы смыт( дождями десятилетий, исписаны похабными надписями.

_{c D} 1 и щ'пии памяти и о том, что память — это совесть

паперти — бочки с соляркой... В той церкви подрагиваи| ^ммши '

станки. Эта — просто на замке, безмолвная. И всегда люд были корыстны, и часто недобры. Но раздавался зво вечерний, плыл над селом, над полем, над лесом. Напомина! он, что покинуть надо мелкие земные дела, отдать час и отдат| мысли — вечности. Этот звон... поднимал людей от того, что| опуститься на четыре ноги.

В эти камни, в колоколенки эти наши предки вложили Bij своё самое лучшее, всё своё понимание жизни.

(А. Солженицын. Крохотк;

К детским снам клонясь неутомимо (Без тебя лишь месяц в них глядел!), Ты вела своих малюток мимо Горькой жизни, помыслов и дел.

С ранних лет нам близок, кто печален, Скучен смех и чужд домашний кров... Наш корабль не в добрый миг отчален И плывет по воле всех ветров!

Всё бледней лазурный остров-детство, Мы одни на палубе стоим. Видно, грусть оставила в наследство Ты, о мама, девочкам своим!

(М. Цветаева. Маме)

Чистые пруды... Для иных это просто улица, бульвар, пру а для меня — средоточие самого прекрасного, чем бьи исполнено моё детство, самого радостного и само печального, ибо печаль детства тоже прекрасна.

Чистые пруды были для нас школой природы. Ki волновала желтизна первого одуванчика на зелёном окоё! пруда! Нежности и бережности учили нас их пуховы непрочные шарики, верности — двухцветное сродство ива| да-марьи. Мы ловили тут рыбу, и бывало, на крюч! извивалась не просто чёрная пиявка, а настоящая серебрян плотичка. И это было чудом — поймать рыбу в центре город А плаванье на старой, рассохшейся плоскодонке, а смел! броски со свай в холодную майскую воду, а теплота весенш земли под босой ногой, а потаённая жизнь всяких жуко плавунцов, стрекоз, рачков, открывавшаяся на воде, — э было несметным богатством для городских мальчишек.

(По Ю. Нагибину. Чистые пруд|

Она немного опоздала, во дворе все лавки были уже занят публикой. Её, однако, ждало место на огороженной скамеечк где сидели несколько известных театральных личностей. Oi перездоровалась со знакомыми, села и огляделась. В< продумано — спектакль из советских пятидесятых — шест! десятых, играется на задах театра, в естественных декораций московского двора, ничего и мастерить не надо. Здесь но осталось таким, каким было в те годы. Разве что на одну из стч дома нарочито вывесили старый гобелен.

Она достала из сумки очки, всмотрелась... Точно така тканый гобелен с бахромой висел над её топчаном в родител!

"м кнартире на протяжении многих, многих лет. Точно | "и гобелен — семья оленей, спустившихся к водопою, м.ница на ручье, далёкие зовущие горы... М и нут через десять стало смеркаться, зажглись два фонаря

• и |i г.иными колпаками на покосившихся столбах, вышли и'|1ы, началось действие.

< 111и никак не могла сосредоточиться. Вид гобелена, i\ I пика её детства и юности, мешал ей следить за актёрами. Иируг вспомнился целый веер давно позабытых картинок, а»viiпса кормит её кашей прямо в постели. Новенький гобелен

и ко, вернее, вышитые на нём персонажи присутствуют

письма активно — и как декорации, и как участники

а. I ни... «Рот у Саши открыва-а-а-ется... ложка в ротик

• 11 А ну-ка, а ну-ка, не дадим папе-оленю, не

ниш маме-оленихе, не дадим сыночку-оленёнку!..»

II п . нот этого перенести было невозможно — с полным him она вопила: «Дай!!! Дай ленёнку!!!» Бабушкина I hi н читая рука с ложкой послушно упиралась в гобеленовый vii на которого торчала голова с ушками, затем мирно и пиита и соседний, братски распяленный рот. \ потом, в школьные годы, — как сладко было болеть под

чином! Вся эта тёплая пастораль уже с утра была

школе, её казённому духу.

гакль шёл уже минут пятнадцать, а она всё никак не

гыть от горячей волны нежданных воспоминаний, не

пнснуть в действие, вслушаться в текст пьесы.

кды, в девятом классе, она попала в дом к соученице,

н | .и нанестного в городе адвоката. Выросшая в семье весьма

flu о достатка, никогда прежде она не видела такого

а всех этих серебряных приборов с вензелями во

семейного обеда, этой старинной тяжёлой

Mi hi 11 их огромных, нежного витиеватого рисунка ковров. Гит персидский, — сказала дочь адвоката, кивая на

. головой, — а в папином кабинете висит настоящий

.и рский, дедушкин. Ему почти сто лет...

hull и р г дёрнул её за язык сказать:

N нпг тоже есть ковёр, не такой большой...

фуга смешно сморщила нос и проговорила мягко:

! нпг не ковёр, а гобелен с уточками... Вся эта мещанская ныла в моде лет десять назад.

Она прибежала домой и в припадке возмущённого сты принялась срывать с гвоздиков свой гобелен.

• Ты что? — спросила мать за её спиной. — Что с тобойЗ

• Потому что это — пошлость, пошлость! — запальчи выкрикнула она.

• А! — сказала мать. — Ты это где сегодня подхватила?

И, выслушав всё, что, задыхаясь от обиды, выпалила |

дочь, проговорила спокойно:

• Вот это и есть — пошлость. Всё это семейство. Пове гобелен на место, вымой руки и иди есть. I

И она, бессильно всхлипывая, повесила гобелен, села ш его раскидистой кроной и заплакала, сквозь злые слёз рассматривая до миллиметра знакомые пеньки, траву островерхие горы вдали... I

...Прошло ещё несколько лет, гобелен прохудился в район мельницы, мама сделала из него красивую наволочку н подушку. На наволочке уместился папа-олень с двумя уткам

Подушка последовала в их квартиру, где они с дочерь благополучно прожили вдвоём десять лет.

• Ну, как спектакль? — спросила дочь поздно вечеров вернувшись с какой-то своей тусовки.

Она в ответ бормотнула что-то неопределённое, обнаруживав что, кроме нескольких случайных фраз и сто лет знакомы) песен, не помнит из спектакля ничего, буквально — ничего.

• Там, знаешь, вывесили гобелен...— тихо улыбаяо сказала она.

• Что за гобелен?

• Ну, точно такой, как наш... Помнишь?

• Нет, не помню...

• Погоди! Как это — «не помню»?! У бабушки висел ш стене много лет, я спала под ним чуть ли не всю жизнь... Мы| тобой... потом подушку твою любимую... С оленем...

• О Го-осподи-и! — Дочь вздохнула, закатила глаза, пошл! ставить чайник.

• Что ты пристала к ней со своим гобеленом? — вполголо<:| спросил муж. Сдержанный умный человек — в последно» время он всегда их мирил. — Это твои детство и юность, вот | люби их на здоровье, при чём тут девочка?

Они легли с мужем поздно, долго читали молча — каждый свою книгу. Он помолчал и сказал вдруг:

У тётки был такой гобелен...

Когда, промучившись часа полтора, она наконец ицремала, из узорчатых теней от листвы заоконного тополя писался залитый осенним солнцем гобеленовый рай её ipnpoeiiiero, как трава, давно ушедшего детства: по уютнейшей

• ' in ре поляне бежал неширокий, но резвый ручей. Под яркой " инчиой крышей стояла мельница, в сторону которой,

маню повернув на шум голову с ветвистыми рогами, смотрел

лень. Его олениха паслась неподалёку. Невысокие тёмно-

ели укрывали оленёнка, украдкой выглядывающего

м i hi меток.

(По Д. Р у б и н о й. Гобелен)

I' 1'етво я провела в поездках. Эти забытые, незабываемые мм и hi дороги. Я говорю «наши», потому что ездила с отцом Цып in м всюду, куда бы он ни отправлялся работать.

Инд утоптанных снегом платформ, заиндевевших вагонов, !• и и.ni запах угля рождали во мне ликование. «Мы едем, | ними едем», — думала я, замирая от восторга, и представляла

" '|н icy.

Помню, как ярки были времена года, летние тягучие «•••и |mi, или зимою — искристый под солнцем снег, им

и ппые леса, тёмно-фиолетовые тени, ели в белых мехах.

н предметы внимания моего отца: брошенные

in |1мш, звонницы с ржавыми перекладинами, погнившими

• и монастыри.

: >то в войну разрушили? — спрашивала я у отца, уйм М.1ИЦЯ рукой на церкви.

| 'и , мурился и отвечал нехотя.

Дм, в войну, — говорил он, помолчав, и я понимала, что in правда.

| I' >ит только зажмурить глаза, и всё до подробностей встаёт И мн in I и. Тёмно-бордовый старинный кирпич, извёстка, как и in мох, пахнет пылью и чуть-чуть плесенью. Я прибегала

|- . гуда, где он работал, и робко ступала под старинные

HMii'H I. аадирая голову, читая со стен по выцветшим глазам

|'i Отец высоко на лесах. О чём-то они говорят с

ЩнарпЩММ.

II под пх руками проступают вдруг иные краски, они и И н mi п о глубже, и проще и сложней, и линии уже другие.

Что-то они хотели сказать мне, эти чёрные лики. Что таил] своей глубине? Какие знали тайны? Сколько слёз впитали э стены, сколько страхов, надежд, упований. Как многого я знала!

Мы возвращались из наших путешествий в Москву, в нал маленькую квартиру. Окна её смотрели на пруд, по берегу« стояли тополи, старые, корявые, с широко разбросанны ветками. Рядом с домом ходил троллейбус, похожий грустное насекомое.

Стены обеих наших комнат сплошь закрывали отцовск доски — большие, небольшие, длинные и узкие, всяки отмытые и ещё чёрные, с едва различимым рисунком неуловимым перепадом тонов, а кисти стояли в банках, ка цветы...

Отца давно нет. Краски его засохли. Нет и наш! маленькой квартиры с окнами на пруд. Там теперь жив; чужие люди и тоже, наверное, глядят на его воду по вечерам задумчивости или рассеянно, вскользь.

А я теперь живу на юге другой страны. Дом, в котором живу, окружают виноградники. Воздух здесь благоуха ароматами роз и фиалок, и океан в двадцати минутах езды.

И всё у меня хорошо. Вот только почему-то мне снит< мглистая осень: серая, чёрная, уставшая насмерть земля, следы моей смешной обуви на ней, на этой далёкой земле.

(А. Уткин. Городу»

Сегодня утром из Иркутска прилетела мама. Пос) самолёта она прилегла отдохнуть, а я, всё ещё немно| взволнованный, вышел на балкон и снова вспомнил тот горо где я родился и прожил первые четырнадцать лет.

Для туристов и иностранцев он замечателен свое близостью к Байкалу, а для меня на протяжении всех т< четырнадцати лет он был прекрасен тем, что других городом просто-напросто ещё не знал.

Когда мне исполнились те самые 14 лет, в моей жи:ш произошла первая катастрофа. Родители упаковали все наш вещи в контейнер, сгребли нас с сестрой в охапку и оставил город. Они повезли нас на север.

и I

'I

и

м>

На новом месте, название которого не хочется даже уш минать, я долго и безрадостно смотрел в окно на хмурые го|н,

том прикупил себе толстую тетрадку в кожаном переплёте

мл методично записывать в неё цитаты из прочитанных

книг, в которых хотя бы мельком упоминалось об

н утске. Это доставляло мне несказанное удовольствие. Что поделать? Я любил только один город. Короче, в свои 14 несчастных лет я сидел в глухом он ,кьем углу и исправно выписывал из книжек всякие м пме фразы. Пока вдруг не ощутил какой-то подвох. In иееми этими упоминаниями города, которого мне тогда ' || питало, за всеми этими громоздкими цитатами не ■ мм'шлея мой город.

И и их не было мокрой кепки, которою в жаркий летний • "" I м зачерпываешь воду из Ангары. В них не было босых

тпеских ног, скользящих в ручье по зелёным камням,

и"hi намиями в них не было притаившихся рыб. Не было там "• грома «Юность», и зелёной — вся в тополях — улицы нр>1м Маркса, и дощатого сарая за домом моего друга, и

и ли, когда падаешь с велосипеда.

I м было ничего, кроме ненужных чужих предложений.

И эта тетрадка тоже разочаровала меня, и в конце

а оставил её в покое. Иногда мне и сейчас ещё снится

li'i• и к, но, боюсь, моего города уже не существует.

(ПоА. Геласимову. Неделя)

Фрагменты сочинений учащихся

| II паке убеждена, что детство и юность — это лучшая пора в

hi помеха. Именно в детстве окружающий мир таинственный и

in ещё очень добр к нам. Возможно, поэтому с такой

и поминает детство каждый человек.

и рщ iiimiiiии русской прозы XX века я недавно прочитала рассказ V о ома Городуха». Среди достаточно жёстких произведений Црнмпнных писателей он выделяется какой-то трогательной

#1 .и I Очень поэтично героиня описывает каждую деталь своих

пглений. С девочкой со стен полуразрушенных храмов

it и 1рнмают лики святых, троллейбус для неё похож на грустное

IHHfn "I II III

Мы им настолько прекрасно, что ты понимаешь, почему детские

" "Ним Iак дороги для неё. В конце повествования героиня

им .'•"дитаьпо говорит о том, как всё хорошо и успешно в её Hi mi mi 11мни. Но фраза о том, что почему-то ей «снится мглистая

осень: серая, чёрная, уставшая насмерть земля, и следы» её на этАм пайшим даром жить не для себя, думать не о себе, земле, звучит очень грустно и помогает нам понять, что детст пШотиться не о себе, никогда никого не обманывать и всегда

навсегда остается с человеком.

(Ирина I

2. У любого человека есть своя память о детстве. Скверик, г/ можно спрятаться от автомобильного шума, скрипучие качели дворе. Каждый человек вырастает из детства, но нет на земле тог кому удалось бы забыть его непередаваемое очарование. Эта мыс произведения А. Геласимова, конечно же, очень близка мне.

Рассказ Д. Рубиной «Гобелен» как нельзя лучше подтвержда актуальность размышлений А. Геласимова. Небольшая деталь I детства героини — гобелен — заставляет вспомнить многое. И то, к« уютно спалось под этим гобеленом маленькой девочке, и то, как чу1 не совершила она первое предательство своего мира, и то, к« постепенно происходило взросление.

Произведение Д. Рубиной с рассказом А. Геласимова сближае ещё одна мысль: у каждого своё детство и свои о нём воспоминав Возможно, в этом и заключается их главное очарование: они толь твои.

(А с я 1