5. Дилемма уникальности

Личность — это скорее переходный процесс, чем законченный продукт. В ней есть некоторые стабильные черты, но в то же время она постоянно изменяется. Имен­но этот процесс изменения, становления, индивидуации представляет для нас осо­бый интерес.

Первое, что поражает, — это уникальность и процесса, и продукта. Каждый человек — сам себе идиома, очевидное нарушение видового синтаксиса. Идиома раз­вивается в своем собственном своеобразном контексте. Чтобы понять идиому, надо постичь ее контекст. Вместе с тем, нельзя сказать, что идиомы полностью произволь­ны и не подчиняются никаким законам. На самом деле значение идиомы можно по­нять только при ее сравнении с синтаксисом вида.

Научная подготовка приучает психолога искать общие для вида (универсаль­ные) процессы и пренебрегать идиоматической моделью становления. Он может сказать, что предмет его исследований — человеческая личность, но его привычки вле­кут его к изучению психики вообще, а не психики в частности.

Это не значит, что психолога не интересует человек Джон. Просто привыч­ный для него способ мышления велит ему вычленить для исследования некоторый отдельный сегмент из природы Джона. Операция осуществляется путем применения к Джону определенных универсальных режущих инструментов. Одно сечение долж­но делаться, скажем, «потребностью в достижении», другое — «коэффициентом ин­теллекта». Эти сечения рассматриваются не как пересекающиеся друг с другом у Джона, а как пересечения соответствующих качеств у других людей. В результате мы обычно рассматриваем личность Джона как диаграмму, изображенную в сети вне­шних координат, лишенную взаимосвязей, протяженности во времени, движения, жизни, изменчивости, уникальности. Наш метод анализа не говорит, что из всего этого является «собственно Джоновым».

Правда, ветвь психологии, называемая «клинической», надеется как-то согла­совать Джона с извлеченными из него качествами. Она старается собрать его из россы­пи статистических средних. Но по двум причинам она попадает впросак. Во-первых, как мы говорили, используемые при диагностике Джона универсальные измерения могут быть иррелевантны его личности. Быть может, у него нет «потребности в дости­жении», а есть лишь своеобразная и уникальная потребность в эксгибиционистском господстве. Используемым измерениям всерьез недостает точной окраски его моти­вации. Во-вторых, у нас пока мало орудий для определения взаимоотношений из­мерений. Таким образом, мы обнаруживаем только, что Джон находится на десятом процентиле по «потребности достижения», на пятидесятом по способности к «про­странственным манипуляциям» и на восемьдесят первом по «общим ответам» на тест Роршаха. Такие кусочки информации заполняют большинство клинических отчетов и редко действительно пересекаются друг с другом. В отношении того, как все это увяза­но в жизни Джона, мы ничего не можем сказать. Значительная доля наших неприят­ностей вызвана тем, что используемые в нашем анализе элементы не являются истин­ными частями первоначального целого.

Я думаю, не будет пользы, если мы просто заявим, что по самой своей приро­де наука бессильна перед лицом идиоматического процесса становления. Возможная наука о личности должна иметь дело с наиболее выдающейся особенностью личнос­ти — очевидной уникальностью ее организации.

Так же бесполезно обращаться за аналогиями к другим наукам. Нам говорят: уникален каждый камень в поле, каждый старый башмак в чулане, каждый кусок железа, но эта вездесущая уникальность не влияет на действия и прогресс науки. Гео­лог, физик, сапожник продолжают применять универсальные законы и находят, что случай уникальности нерелевантен их работе. Аналогия неубедительна. Камни, старые башмаки, куски железа — это чисто реактивные объекты; они не будут двигаться, если ими не манипулируют. Они не способны к развитию. А как быть с уникальнос­тью растений, которые, вдобавок к реактивности, демонстрируют способности к са­мовосстановлению, саморегуляции, адаптации? Биологи говорят: один листик на дереве большой, другой маленький, один с дефектами, другой здоровый, но все они обязательно подчиняются законам метаболизма и клеточной структуры. Точные фор­мы, размеры, очертания или другая индивидуальность зеленого листика, всего рас­тения или животного интересуют нас только эстетически.

Но здесь аналогия тоже слаба. В отличие от растений и низших животных, че­ловек — не простое воплощение клеточной структуры, тропизма и инстинкта, а его жизнь — не простая реализация (с примитивными вариациями) своей видовой мо­дели. Большой вклад природы в индивидуальность осуществляется, главным образом, у homo sapiens. Несмотря на то, что у собак или крыс существуют индивидуальные различия или меняющиеся черты темперамента, их жизнь во всех существенных осо­бенностях регулируется их видовой принадлежностью. Только человек обладает спо­собностью широко менять свои биологические потребности и добавлять к ним бес­численные психогенные потребности, отражающие отчасти его культуру (ни у одного другого существа нет культуры), а отчасти его собственный стиль жизни (ни одно другое существо не заботится о своем стиле жизни).

Следовательно, индивидуальность человека бесконечно простирается за преде­лы хлипкой индивидуальности растений и животных, которые являются прежде все­го или исключительно воплощениями тропизмов или инстинктов. Когда к скудному нервному снаряжению низших видов добавляются миллиарды клеток мозговой коры, горизонты индивидуальности расширяются. Человек разговаривает, смеется, скучает, творит культуру, молится, чувствует приближение смерти, изучает теологию и стре­мится к улучшению собственной личности. У существ, живущих инстинктом, нет та­кого множества видов активности. Поэтому нам следует с большей осторожностью переносить допущения, методы и понятия естественных и биологических наук на наш предмет. В частности, нам лучше бы не перенимать их равнодушия к проблеме индивидуальности.

Подражая старой науке, никогда не создашь новую. Новую науку создает толь­ко неутолимая любознательность по отношению к некоторому устойчивому явлению природы. Я утверждаю, что индивидуальность — это законный объект для любозна­тельности, особенно на уровне человека, ибо именно здесь это конкретное явление природы захватывает нас. Рискну высказать мнение, что все животные в мире психо­логически меньше отличаются друг от друга, чем один человек от другого.

Существует, конечно, множество областей психологии, где индивидуальность не имеет значения. Требуются только знания о среднем, обобщенном человеческом разуме или о типах людей. Но если мы хотим предсказывать или регулировать поведе­ние Джона или понять, в чем состоит его «собственно джоновское» качество, нам надо выйти за пределы психологии вида и создать более адекватную психологию лич­ностного роста.

Очертания требуемой психологии становления можно обнаружить, заглянув в себя, ибо именно знание своей собственной уникальности дает первые и, возможно, лучшие подсказки для обретения четкого знания других людей. Правда, нам следует остерегаться проекции — предположения, что душевные состояния, интересы и цен­ности других людей точно соответствуют нашим. Однако именно осознавая факторы, оказывающиеся жизненно важными в нашем собственном переживании становления, мы выявляем важные проблемы. Когда мы спрашиваем себя о своем собственном ходе развития, на ум приходят такие вопросы: какова природа наших врожденных диспозиций; как влияет на нас культура и окружение; как возникают наше самосоз­нание и наша совесть; как постепенно развивается стиль выражения; каково наше переживание выбора и свободы; как совладать с конфликтами и тревогами; и, нако­нец, как формируются наши более зрелые ценности, интересы и цели. Психологи время от времени занимаются теми или иными из этих вопросов, но редко рассмат­ривают их в отношении друг к другу, что мы попытаемся сделать далее.