2. Что такое психософия?

Психософия—это новая методология, которая осно­вана не на результатах работы психического аппарата человека, то есть не на каких-то положениях, обеспечен­ных психологическим опытом, но на самом феномене этой работы; в основе ее — сущность самого психоло­гического опыта. При этом, когда речь идет о психоло­гическом опыте, нужно думать не о переживаниях чело­века, а о том, что весь мир, явленный ему, и есть этот его, человека, психологический опыт. Ничем, кроме психологического опыта, мы не располагаем и распола­гать не можем.

Психософия рассматривает психологический опыт человека целостно. То есть не человека, изъятого из ми­ра, оторванного от фактического его существования, по­мещенного в абстрактную идеальную пробирку, сте­рильную лабораторию (пусть и существующую лишь в голове исследователя), а человека в его непосредствен­ной, живой взаимосвязи с миром. Психософия, таким образом, не является каким-то частным знанием, осве­щающим какую-то отдельно взятую часть мира, но со­здает универсальную базу для целостного знания о чело­веке и его знании о мире.

Мир рассматривается психософией как, условно го­воря, «сделанный» и «делаемый» человеком. Поскольку мир дан нам лишь через психический опыт — «невоору­женный глаз» и «глаз вооруженный», воспринимаемое и мыслимое, — то думать о нем — о мире — иначе, отставив человека с его психическим аппаратом в сторону, было бы во всех смыслах неправильно. Думать же о че­ловеке, «отрезая» от него действительность, им же пер­манентно созидаемую, и вовсе безумие.

В этом правиле — нет мира без человека и человека без мира — и заключается особенность психософического подхода.

Новая методология, созданная психософией, по су­ти — методология открытых систем. Она описывает от­крытые системы и за счет гибкости, несодержательно­сти своих конструкций готова воспринять любой но­вый, «неожиданный» факт, не обрушившись под его «натиском». Последнее — то есть счастливое обретение фактов, противоречащих основным положениям той или иной теории, — как известно, регулярно травмиру­ет как точные, так и гуманитарные науки. Новая мето­дология устроена так, что подобные кризисы и картези­анские перевороты в ней попросту невозможны — логи­ка структуры научного знания другая.

С другой стороны, знание должно, просто обязано быть технологичным, иначе оно бесполезно. Однако технологичность может быть только естественной, в противном случае эта технологичность — иллюзор­на. Как изучение физиологии органов на умерщвленном предварительно «препарате». Система — это нечто большее, нежели простая сумма ее частей, а значит, если она действительно «живая», а не искусственный муляж, она должна «рождать» новое. В этом-то и состоит дей­ствительная технологичность научного знания: не опи­сывать систему, а видеть ее в развитии.

Поскольку же нам не дано другого познания, кроме психологического опыта, то есть мы всегда имеем дело с результатами работы психического аппарата, следо­вательно, познание этого психического аппарата в це­лом и позволяет обеспечить достоверность познания. Психософия, обеспечивая последовательность анализа, дает нам непретенциозный взгляд на действительность, которая представляется теперь не какой-то не зависимой от нас «объективностью» (относительно которой всегда будет непонятно — доступна она для познания или нет), а реальностью, которую человек способен познавать, но несколько по-иному, в сравнении, например, с растени­ем, клеткой или квантом.

Всем этим позициям психософия находит философ­ское и методологическое обоснование, что переводит последние из бессмысленных игр пространными и умо­зрительными конструкциями в сферу научного знания, а это, в свою очередь, позволяет формировать новые по­зиции, уточнять прежние и, таким образом, развивать искомое психософией научное знание.

Наконец, как бы нас это ни смущало и ни печалило, факт остается фактом: никто не создаст модели для познания некой системы «изнутри» лучше, чем она са­ма, и никто не знает систему лучше ее самой (был бы только у нее инструмент для освоения этих знаний). А поэтому странно настаивать на объективности «внеш­него наблюдателя». Мы или помещаем человека в мир, а мир в человека, что дает нам все шансы на продук­тивность нашей познавательной деятельности, или встаем в сторонке и наблюдаем — пассивно и бессмыс­ленно.