Е вропа

В.В. Яковлев^

Тюменский государственный университет

«Чудес давно уже не бывает». Доводы Томаса Гоббса

Сюжет этих кратких зарисовок построен на реконструкции опыта рефлексии о знамениях и чудесах. Он заслуживает самого пристального внимания, поскольку принадлежал одному из родоначальников европейской философии религии – Томасу Гоббсу (1588 – 1679), – и, следовательно, предвосхищал традицию рациональной критики знаменательного и чудесного, блестяще развитую впоследствии Р. Декартом, Дж. Локком, Б. Спинозой, Г.В. Лейбницем, Д. Юмом, И. Кантом.

Основное содержание своих воззрений, касающихся природы чудес, Т. Гоббс изложил в «Левиафане»²⁵⁷. Помимо многочисленных ремарок о чудесах, он поместил здесь отдельную главу: «О чудесах и об их употреблении»²⁵⁸. Кроме этого, чудесное становилось предметом специального обсуждения, по крайней мере, ещё в двух сочинениях философа: в трактате «Человеческая природа»²⁵⁹ и во второй части «Основ философии» – «О человеке»²⁶⁰. Но высказанные тут идеи, в целом, были спорадичны и не выходили за рамки « левиафановых» толкований чудес.

На то особое место, которое Т. Гоббс отводил чудесам в религиозной и социальной жизни государства, в «Левиафане», например, указывает обилие соответствующих рассуждений, помещённых вне названной главы. Их более десятка и, за редким исключением, в них вплетён тонкий библейский комментарий. Стараясь быть предельно доступным, и, тем не менее, не опускаясь до вульгаризации, английский философ набросал контуры определения чуда. Чудеса – это «сверхъестественные доказательства», которых требуют «здравомыслящие люди» в «сверхъестественных вещах». Совершением чудес, оправдавшимся пророчеством или необычайным счастьем человек может доказать своё божественное призвание²⁶¹. Между тем, по мнению Т. Гоббса, в Библии указанные примеры знаменовали собой периоды ослабления веры, т. к. с уходом или смертью людей, способных, например, творить чудеса (Моисей), угасало и правильное восприятие религиозных истин: «[…В.Я.] с исчезновением чудес исчезла также и вера²⁶². И до, и после Моисея знамения и чудеса «внушали веру»²⁶³. Тогда как, – не преминул напомнить мыслитель, – и власть самого Моисея основывалась, фактически, на вере в его святость, способность общаться с Богом и творить чудеса²⁶⁴.

Индивидуальные же вера и святость не могут быть отнесены к чудесам, т. к. репрезентируют результаты воспитания, дисциплины и самоконтроля²⁶⁵. Точно также индивидуальная способность к совершению была, как правило, лишь средством внушения веры к словам пророка-чудотворца (формула, к которой Гоббс неоднократно обращался). Сверхъестественное чувство, в полной мере раскрывающееся в пророческом откровении и вдохновении, никак не влияет на утверждение в обществе «универсальных законов», потому что «[…В.Я.] в такой форме Бог говорит лишь отдельным людям, причём разным людям разное»²⁶⁶. Апелляция же к божественному откровению как источнику закона почти всегда бездоказательна и является со стороны простого человека исключительно продуктом веры²⁶⁷.

Дар чудотворства, по предположению Т. Гоббса, относится к одним из двух признаков, обнаруживающих «истинного пророка» (второй – не проповедовать другую религию)²⁶⁸. Впрочем, развивая эту тему далее, Т. Гоббс сделал существенную оговорку. В иудео-христианской традиции чудеса нередко носили испытующую функцию, при помощи которой проверялась крепость веры. Ведь чудеса египетских волхвов тоже были «большими чудесами». Здесь философ нашёл выходы на современные ему реалии. Если, – продолжал он, – кто-то будет совершать чудеса, имеющие целью призыв к выступлению против королевской власти, то его нужно считать «посланным для испытания верности подданных». Ещё Христос предостерегал апостолов против «опасности чудес». Ссылаясь на Евангелие от Матфея (24. 24), Т. Гоббс отмечал, что и в делах веры много искусителей – лжепророков, могущих воспользоваться чудодейственными способностями²⁶⁹.

Чуть ниже философ ещё раз вернулся к вопросу различения истинного и ложного пророка. Опираясь на Библию, он вывел строгие правила предстоящей дефиниции. В Ветхом завете их два: во-первых, учение пророка не должно противоречить Моисеевым узаконениям; во-вторых, пророку необходимо обладать чудодейственной силой предсказания. В Новом завете истинному пророку достаточно обладать всего одним признаком, а именно: проповедовать то, что Иисус есть Христос. Лжепророком при этом будет тот, кто решится отрицать этот догмат, несмотря даже на обладание способностью к чудотворению²⁷⁰. Не боясь упрёков в излишнем, возможно, примитивизме, мыслитель дал определение и лжехристов. Это, конечно, те, кто выдают себя за Христа и, как и лжепророки, обманывают народ «кажущимися чудесами»²⁷¹.

Совершенно неординарное звучание пророческая тема в устах Т. Гоббса приобрела после того, как он решился заговорить о религиозных функциях государя. Ни кто иной как суверен, лидер христиан должен восприниматься верховным пророком. Он вправе определять религиозное учение, истинность учений мнимых пророков – « […В.Я.] безразлично, совершают они чудеса или нет […В.Я.]»²⁷². Если же не считать своего суверена пророком, то за пророчества остаётся принимать сны, а мечты – за Дух Божий. Ещё одна альтернатива в этом случае – подчиниться иностранному государю, чудеса которого заключаются в безнаказанности и успехе²⁷³.

Значение чудес для религиозного человека, христианина трудно переоценить. Но мыслитель не без горечи упоминал об ошибках, закравшихся в религиозную традицию вместе с легендами о вымышленных чудесах и т. п. Последние вместе с историями о «явлениях и привидениях» служат лишь для подтверждения некоторых теологических доктрин (об аде, чистилище, заклинании духов), не основывающихся ни на разуме, ни на Писании. Чудеса – «бабушкины сказки»²⁷⁴ и, наряду с метафизикой, традицией и «злоупотреблениями Писания» – «чары», при помощи которых церковники «[…В.Я.] лишают молодых людей разума […В.Я.]»²⁷⁵.

В этой связи показательна критика философом современных ему традиций, заключающихся в поклонении образам, наделяемых способностью говорить, кровоточить или совершать чудеса. Искренне досадуя, что подобная вера поддерживается в «невежественном народе» церковью, Т. Гоббс рекомендовал христианским суверенам разбивать такие образы, приводя в пример Езекию, уничтожившего медного змея²⁷⁶.

Чудеса в удалённой исторической проекции у Т. Гоббса сомнений не вызывали. Они имели функцию манифестантов свидетельства Бога-Отца и были строго персонифицированы, производимые, соответственно, Моисеем, Христом и, наконец, апостолами. Суть свидетельства, согласно, Т. Гоббсу, заключалась в том, что «Бог даровал нам жизнь вечную в Сыне своём»²⁷⁷. Однако апостолы могли и не пользоваться даром совершения чудес для доказательства своей божественной миссии. К примеру, апостол Павел «три субботы» проповедовал в фессалоникийской синагоге без сотворения каких бы то ни было чудес²⁷⁸. Чудеса, произведённые Христом, – считал Т. Гоббс, – подтверждали догмат «Иисус есть Христос», вера в который обеспечивает спасение²⁷⁹.

Одна из глав «Левиафана», как я уже говорил, специально посвящена чудесам. Её содержание, несомненно, демонстрирует собой один из первых в европейской философии религии образчиков гносеологии и феноменологии чуда. Особый интерес в ней вызывают пассажи, направленные на выявление феноменологических характеристик чуда: его эмоциональная основа, определение и телеология.

Эмоциональной подоплёкой чудес оказывается удивление. Тут Т. Гоббс обращается к уже знакомой конструкции: Бог совершает «дива» для объективации своей воли. Это смысловое déjà vu обрамлено ценным комментарием, сделанным философом по поводу одного словарного параллелизма, наблюдаемого в Священном писании и состоящего в том, что чудеса там часто называются знамениями. Это происходит «[…В.Я.] в том же смысле, как латиняне называли их ostenta и portenta, т. е. показатели и предзнаменования того, что всемогущий Бог намерен совершить» ²⁸⁰. Важными феноменологическими качествами чуда являются его редкость и отсутствие «познаваемых естественных причин»: люди удивляются, во-первых, тому, что странно и, во-вторых, тому, что не производится «естественным путём»²⁸¹.

Исподволь философ критиковал веру в астрономические знамения и чудеса (такие, как лунные и солнечные затмения). Но он не посмел посягнуть на знаменательный статус библейской радуги (Быт 9. 8 – 18): она была чудом и знамением, потому что…была первой и казалась странной²⁸².

Телеология чуда, представленная в рассматриваемой главе, тоже вполне узнаваема. Чудо совершается для того, чтобы доверившись вестникам, служителям и пророкам Бога, люди «[…В.Я.] были бы более склонны повиноваться им»²⁸³. Очень интересен пассаж, в котором Т. Гоббс развивал идею своеобразной эзотерики чудес, ограничивавшей самое социальное пространство, где они могут быть узнаны, лишь кругом избранных людей (вплоть до целого народа). Взять хотя бы «чудеса египетских бедствий», изначально не предназначенные для обращения фараона, однако ценные и значимые для израильтян²⁸⁴.

Приводимое мыслителем определение чуда стало квинтэссенцией предшествующих размышлений: «чудо есть деяние Бога (помимо Его деяний путем природы, установленной при сотворении мира), совершен­ное для того, чтобы сделать ясной для Его избранных миссию необычайного служителя, посланного для их спасе­ния»²⁸⁵.

Блестяще и просто остроумно Т. Гоббс решил проблему источника чуда. Им бывает однозначно Бог, а не какая-то «сила», присущая пророку-медиатору. Такой ракурс позволил философу объяснить природу и происхождение чудес, исходящих не от Бога, а от дьявола, ангела или другого «сотворённого духа». Их деяния (вероятно, и вызывающие удивление) суть не чудеса, т. к. они зиждутся на естественном знании или силе колдовства и магии, олицетворяя, в конечном итоге, обман. За подтверждением своих слов Т. Гоббс вновь прибегнул к библейским примерам, напомнив, что египетские волхвы, пользуясь преимущественно свойственными им «чарами», повторили чудеса Моисея. Чудо в такого рода случаях заключается лишь в успешном обмане людей, удавшемся «колдуну», мастерски владеющему чем-то в роде техники чудесного²⁸⁶. Речь шла о предсказателях затмений, фокусниках-жонглёрах, чревовещателях, гадателях, т. е. всех тех, кого греки называли «делателями изумительных вещей» (θαυματουργοί) ²⁸⁷.

Т. Гоббс даже предложил своеобразный алгоритм (опять же, целиком основанный на Библии), которым нужно руководствоваться при рассмотрении учений современных ему пророков и оценке «качества» совершаемых ими чудес. Во-первых, истинный пророк не может ниспровергать предшествующие религиозные истины, данные наместником Бога, а его предсказания должны всегда исполняться. Во-вторых, последнее слово при определении истинности нового пророческого учения, а, стало быть, и творимых для его удостоверения чудес, принадлежит главе церкви. Но и этого не достаточно. В-третьих, то деяние, которое выдаётся за чудо, нужно всячески исследовать на предмет действительного наличия в нём сверхъестественного источника, произведшего его на свет. В обозримой же современности Т. Гоббс не то чтобы не припоминал чудес, но он не знал и людей, знакомых со сверхъестественными деяниями (совершённых «колдовством, словами или молитвой»)²⁸⁸. Здесь чувствуется и его скепсис в отношении минувших чудес, существующих, наверное, только в рассказах²⁸⁹. В общем, он предоставлял каждому человеку право («так как мысль свободна») «[…В.Я.] верить или не верить в душе тем деяниям, которые выдава­лись за чудеса»²⁹⁰.

Несравнимо меньший по объёму материал, касающийся соображений Т. Гоббса относительно чудес, можно отыскать в «Человеческой природе» и во второй части его «Основ философии». Тут, как я уже говорил, многие идеи воспроизводят соответствующие интонации «Левиафана».

В трактате «Человеческая природа» Т. Гоббс обратился к обозрению признаков, доказывающих в Библии боговдохновенность человека. Естественно, главным из них было совершение чудес. И вот тут, пожалуй яснее, чем в «Левиафане» и «Основах философии» просматривается некоторая боязнь, что ли, выказываемая мыслителем по отношению к чудесам. Они слишком не надёжны, экспрессивны, они могут выступать предметом нечистых манипуляций. И Христос, – с облегчением вспомнил Т. Гоббс, – «[…В.Я.] запретил нам основывать нашу веру на чудесах (Мф 24. 24)»²⁹¹. Лучшим показателем истинности проповедуемого учения будет его соответствие христианским догматам²⁹².

Совершение чуда будет отличным аргументом в пользу истинности проповедуемого учения, усилит веру – не уставал повторять мыслитель²⁹³. Но рационализм не давал Т. Гоббсу забываться. Ввиду того, что «чудес давно уже не бывает» (и настоящие пророки, следовательно, канули в небытие) он выдвинул формулу, по которой религия может зависеть исключительно от государственных законов, а не от отдельных людей. Более того, религия сама в состоянии быть законом в государстве²⁹⁴.

Чрезвычайно резкой критике философ подверг веру в приметы, астрологические предсказания, сны, ведовство, предчувствия, жребий и т. п. Ко всему этому, – справедливо заключал Т. Гоббс, – люди прибегают от страха перед будущим. И тут же подытоживал, в который раз подчёркивая, что настоящие чудеса уникальны, невоспроизводимы и, как правило, совершены в далёком прошлом: «предзнаменования лживы, за исключением лишь откровений пророков, при том условии, если последние посредством чудес доказали, что они действительно пророки»²⁹⁵.

Таким образом, проделанный анализ позволяет наметить контуры основных соображений Т. Гоббса о знамениях и чудесах. В чём-то они предсказуемы, но всё же в них нет и обезоруживающего нигилизма. Чудеса возможны, только философ то и дело стремился убедить читателя в том, что их время миновало, закончившись примерно с уходом из жизни апостолов. Фраза с таким, а не иным смыслом вынесена и в заглавие очерка.

Фактически, Т. Гоббс не был готов к серьёзной квалификации никаких других чудес, кроме тех, что совершили библейские пророки и Мессия с апостолами. Как относится к такой позиции? С одной стороны, она символизирует поразительную для человека, взращенного, по сути, на средневековом ещё мировидении, недоверчивость к тем «классическим» средневековым чудесам, почерпнутым из астрологических, гадательных и т. п. практик, что не могли ещё не окружать Т. Гоббса в повседневности.

С другой стороны, и я настаиваю на большей значимости этого второго обстоятельства, позиция мыслителя по вопросу о чудесах воспитывала вкус к, если можно так выразиться, правильной организации ментального пространства чудесного. Его следует не безоговорочно подавлять или, впадая в иную крайность, разбавлять ложью и вымыслом, а фокусировать на догматах веры, чего, сокрушаясь, Т. Гоббс так, видимо, и не находил в европейских культурных и религиозных традициях, развившихся после принятия христианства.

Summary

The article of V. Yakovlev is devoted to the reconstruction of approaches to the analysis of signs and the miracles belonging to one of the ancestors of the European philosophy of religion - to Thomas Gobbs. He has anticipated tradition of rational criticism significant and wonderful, and, on the other hand, has acted with actual apologia of their Bible-Christian analogues. In article the detailed comment on the reflections of the philosopher concerning definition of a miracle, its semantics and etymology is given. The author considers, that T. Gobbs, thus, has created conditions for formation of gnosiology and phenomenology of a miracle.