Раздел I

МЕТОДОЛОГИЧЕСКИЕ ИССЛЕДОВАНИЯ В ЗАРУБЕЖНОЙ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ НАУКЕ

Вводные замечания

Методологический анализ ключевых понятий и ме­тодов традиционно занимает важное место в зарубеж­ной психологической науке. Осмысление теоретических проблем, начатое ее выдающимися основоположника­ми — В. Вундтом, Э. Титченером, Ф. Брентано, Г. Эббин-гаузом, В. Джемсом и другими, было продолжено пси­хологами следующего поколения. Среди обсуждаемых проблем наибольшее внимание исследователей привле­калось к методическим процедурам интроспективного направления, долгое время бывшего единственным на-правлением в психологии. Анализ центральной пробле­мы — сознания и способов его психологического поз­нания— метода интроспекции проводится в трудах М. Вертгеймера, К. Левина, К. Коффки, П. Жанэ и дру­гих. Американский психолог Э. Боринг в статье «Исто­рия интроспекции», включенной в данное издание, си-

стематизировал и дал исторический обзор взглядов на природу сознания и интроспекции, начиная от Декарта, и показал, как постепенно накапливались факты, не ук­ладывающиеся в интроспективную трактовку психиче-

ского и объективно ослаблявшие ее позиции. Именно в направлениях периода открытого кризиса — бихевио­ризма, гештальтпсихологии, психоанализа и др. — пси­хологи выступили с критикой разных сторон интроспективной психологической концепции. Вместе с тем — и это хорошо показано в статье Э. Боринга — интроспек­ция продолжает сохранять свое существование и сегод-ни. В американской психологии последних лет даже оживляется интерес к интроспекции, хотя вопросы, касающиеся интроспекции и ее права на статус научного метода, являются предметом острых дискуссий¹.

В другой статье, вошедшей в нашу книгу и при­надлежащей одному из основоположников гештальт-психологии К. Левину, «Конфликт между аристоте­левским и галилеевским способами мышления в пси­хологии» анализируется ситуация в психологии в пе­риод открытого кризиса, выявляются источники пе­реживаемых ею трудностей. По Левину, их причиной является неспособность исследовать имеющимися в психологии экспериментальными методами наиболее жизненные проблемы — явления воли, эмоциональ­ные состояния, характер. В физике поворотом в раз­витии понятийной картины мира явилось преодоле­ние господствовавшего долгое время разделения мира на земную и небесную сферы как подчиняющиеся раз­ным закономерностям. Подобно этому в психологиче­ских исследованиях также вместо отделенных друг от друга непреодолимыми преградами и подчиняющих­ся разным закономерностям и доступным разным ме­тодам исследования областей необходима гомогени­зация. Согласно Левину, главным средством на пути ее достижения является преодоление традиционного для психологии подхода к объяснению психических явлений. Общей особенностью этого подхода являет­ся представление о психических явлениях как отдельных объектах, имеющих постоянные свойства, якобы составляющие их сущность. В действительности, как показывает Левин, психическое явление всегда инди­видуально в силу неповторимости условий, в которых оно только возникает и проявляется и в связи с кото­рыми может быть адекватно понято. Левин призывает к отказу от понимания закономерного как часто ветре-

¹ См. напр.: Розен Г.Я. Интроспекция: Современное со­стояние проблемы // Зарубежные исследования по психоло­гии познания: Сб. аналитических обзоров, ИНИОН.— М., 1977.— С. 215—234; Фоллесдаль Д. Интенциональность и би­хевиоризм // Научное познание: логика, понятия, структу­ра.— Новосибирск, 1987. В отечественной психологии по этому вопросу см. труды Л.С. Выготского, С.Л. Рубинштейна, Б.М. Теплова, а также кн.: Кравков СВ. Самонаблюдение»— М., 1922.

чающегося и выдвигает задачу научного понимания именно индивидуального случая-. Реализация такого требования означала бы для психологии выход на путь исследования конкретной психологической реально­сти, открывающий понимание данного конкретного переживания конкретного человека в конкретных ус­ловиях.

Боринг (Boring) Эдвин Гарригс (1886—1968) — американский психо­лог. Получил техническое образование в Корнельском университете, в 1908 г. поступил на службу в сталелитейную компанию «Бетлехем Стил». После не­продолжительного периода работы в качестве инженера, а затем препода­вателя физики в средней школе вер­нулся для продолжения образования в Корнельский университет, где под вли­янием Э.Б. Титченера увлекся психо­логией. (Впоследствии Титченер назвал его своим лучшим учеником, что открывало перед Борингом перспективы бле­стящей карьеры.)

Ранние исследования посвящены психологии ощущения и восприятия (ряд экспериментов Боринг провел на себе, в частности, в течение 4 лет изучал восстановление чувстви­тельности после того, как перерезал себе один из кистевых нервов на правой руке). В 1914 г. защитил докторскую дис­сертацию, посвященную исследованию висцеральной чувст-вительности. В годы Первой мировой войны принял участие в широкомасштабной кампании тестирования призывников. Обобщая совместно с Р. Йерксом результаты этой работы, заинтересовался, в частности, методологией эксперименталь­ных и психодиагностических исследований, склоняясь к по-шциям операционализма (ему принадлежит ставшее впослед­ствии крылатым определение: «Интеллект— это то, что измеряется тестами интеллекта»). В 1920 г. принял приглаше­ние на работу, поступившее от Г. С. Холла — президента уни-верситета Кларка. Однако последовавшая вскоре отставка Холла повлекла за собой резкое перепрофилирование науч­ных исследований в университете Кларка. В результате в 1922 г. Боринг перешел в Гарвардский университет, где проработал до 1949 г., возглавляя (с 1924 г.) психологическую ла­бораторию. С 1932 г. — член Национальной академии наук США. В течение 30 лет член редколлегии одного из ведущих психологических журналов «American Journal of Psychology». Организатор и главный редактор (с 1955 г.) журнала рецензий и библиографии «Современная психология» (Contemporary Psychology).

Круг психологических исследований Боринга чрезвы­чайно широк: психофизика и проблемы восприятия, в ана­лизе которых он был близок к феноменологизму (The physical dimensions of consciousness. N. Y., 1933; The relation of the attributes of sensation to dimension of stimulus. Baltimore, 1935); психоанализ, который Боринг, сотрудни­чая с известным психиатром М. Принсом, стремился сбли­зить с общей психологией; военная психология (Psychology and the armed cervices. Wash., 1945). Им также написаны учебные пособия: Psychology: A factual textbook: N. Y., 1935; Foundations of psychology. N. Y., 1948 (совм. cH.S. Langfeld, H.P. Weld).

Наибольшую известность принесли Борингу его тру­ды по истории науки и, в частности, по истории психоло­гии (Sensation and perception in the history of experimental psychology. N. Y., 1942; Great men and scientific progress // Proceedings of the American Philosophical Society. 1950. Vol. 94; Psychological factors in the scientific process // American Scientist. 1954. Vol. 42 и др.). Фундаментальный труд «Ис- тория экспериментальной психологии» (A history of experimental psyhology. N. Y., 1929) выдержал три издания и по сей день является бестселлером среди книг по этой тематике. В работах по истории науки Боринг стремился обосновать гипотезу, согласно которой каждый новый этап развития психологического знания не только подготовлен предыдущим, но-и. обусловлен определенным числом харак­терных для своего времени направляющих идей (Zeitgeist), что, в частности, проявляется в синхронных открытиях. Труды Боринга отличает владение автором богатейшим ма­териалом, а также блестящий стиль.

ИСТОРИЯ ИНТРОСПЕКЦИИ¹

Правильным, но громоздким названием этой ста­тьи было бы такое: «История использования сознания в качестве средства для наблюдения в научной психо­логии». Если можно сказать, что сознательное пережи­вание существует, тогда перед нами встает вопрос: не должна ли современная психология принимать во вни­мание данные о нем, как это было прежде? Моя работа могла бы называться даже так: «Что случилось с ин­троспекцией?» Один из распространенных ответов та­ков: интроспекция оказалась нежизнеспособной и по­тому постепенно стала сдавать свои позиции. Однако возможен и другой ответ: интроспекция все еще с на­ми, она находит себе применение в самых различных вариантах, и вербальный отчет — лишь один из них.

Первое утверждение — о крахе интроспекции — можно признать верным, если речь идет о той интро­спекции, которую разрабатывал Титченер в Корнелле и 1900— 1920 гг., тогда как второе — о замаскированной интроспекции —принимается современными исследо­вателями, утверждающими, что понятие сознательного опыта имеет смысл лишь в том случае, если оно опре­делено на операциональном уровне.

Дуализм

Вера в существование сознательной психики (con­scious mind) у человека так же стара, как философия и вера в бессмертие души — этой бессмертной части че­ловека, который не есть одно лишь бренное тело. Отсю­да и случилось, что нечто сознательное — это обычно лишь одна составляющая в дуалистической контраверзе, например дух — в противоположность материи, рациональное — в противоположность иррациональному, цель — механизму. Были и психологические монисты, например Ламетри [44], материалист, который в 1748 г. утверждал, что человек — это машина (чем навлек на себя проклятие теологов), но даже он гораздо больше пре-

Psychological Bulletin. 1953.— Vol. 50. — № 3.— P. 169—189.

успел в редукции психических состояний, выделенных дуализмом, к их телесной основе, нежели в описании че­ловека без обращения к дуализму.

Догма о бессмертии души и длительное господство богословия неизбежно повлияли на психологию. Тер­мины для обозначения души и психики не различаются во французском и немецком языках (lame; Seele), а так­же в греческом и латыни (psyshe, nous; anima, mens) так четко, как в переводе на английский. Именно способ­ность мышления претендовала на бессмертие, и Декарт, ревностный католик, наделяет человека разумной ду­шой, созданной из непротяженной вечной субстанции, и приходит к выводу, что животные — это мертвые без­душные автоматы [20]. Таким образом, Декарт стал ро­доначальником как дуалистической линии (с использо­ванием интроспекции применительно к сознанию), так и объективного подхода (с механистическим понима­нием рефлекса).

Английский эмпиризм закрепил дуализм и утвер­дил понятие сознания в психологии. Локк, Беркли, Юм, Гартли, Рид, Стюарт, Томас Браун, оба Милля и Бэн — все они различными способами описывали то, как разум приходит к пониманию внешнего мира. Они при­знавали базовую дихотомию «дух — материя». Сейчас считается, что этим философам принадлежит честь от­крытия ассоциации, которая определяет отношения между элементами, составляющими разум или созна-ние [8. Р. 157—245]. Не было прежде (и не найдено по­ныне) подходящего термина для обозначения немате­риальной части дихотомии «дух— материя». Джемс сетовал по этомуповодув1890 г. [32,1. Р. 185—187]. Ча­ще всего используется или термин «душа» (mind; Seele), или сознание (consciousness; Bewußtheit). Психологи XIX столетия обозначали эту дихотомию как психофи­зический параллелизм, и эта догма столь твердо запе­чатлелась в психологическом мышлении, что амери­канская «операциональная революция» текущего столетия смогла победить, лишь преодолев громадные трудности.

Здесь едва ли стоит особенно вдаваться в подробно­сти, описывая историю веры в то, что мы называем со­знанием. Многие столетия существование сознания ка­залось очевидным, само собой разумеющимся фактом, основной, неоспоримой реальностью нашего собствен­ного бытия. «Cogito ergo sum», — сказал Декарт. Джемс обобщил это так [32, I. Р. 185]: «Интроспективное на­блюдение — вот то, на что нам следует полагаться в первую очередь, главным образом и всегда. Понятие "ин­троспекция" необходимо четко определить — оно озна­чает, очевидно, смотрение в собственную душу и отчет о том, что мы там открываем. Каждый согласится, что мы обнаруживаем при этом состояния сознания. Насколь­ко мне известно, наличие таких состояний еще ни один критик не подвергал сомнению, каким бы скептиком ни был он в других отношениях. Существование познания такого рода есть незыблемый факт, в то время как в от­ношении других явлений нередко случается, что в сфе­ре философского сомнения они вдруг теряют ясность своих очертаний. Все люди непоколебимо уверены, что они ощущают себя мыслящими, что они могут отличать свои психические состояния (такие, как внутренняя ак­тивность или страсть) от объектов, вызывающих эти со­стояния. Я считаю эту уверенность самым фундаменталь­ным постулатом психологии и отвергаю какое-либо исследование этой уверенности как слишком метафи­зическое».

В целом философы, физиологи и физики, заложив­шие основы новой экспериментальной психологии в 1850—1870 гг., — Фехнер, Лотце, Гельмгольц, Вундт, Геринг, Мах и их сотрудники — были сторонниками концепции психофизического параллелизма, которые вполне согласились бы с точкой зрения Джемса. Пси­хология (даже новая «физиологическая психология»), в сущности, изучала сознание, и ее главным методом была интроспекция. Физиология потому сомкнулась с психологией, что «параллелисты» верили положению, высказанному Гексли: «нет психического без нервно­го» [30], и поэтому использовали оборудование физи­ологической лаборатории для контроля стимуляции и записи эффектов нервных ответов.

Так что же такое интроспекция (innere Wahrneh-mung)? Существует множество мнений относительно того, каким образом сознание наблюдает свои собст­венные процессы, их история берет начало еще от Ари­стотеля и Платона. Эйслер обобщил взгляды 84 авторов на эту тему — от Аристотеля до начала нынешнего столетия [21, III. P. 1735—1742]. Локк, основатель эмпириз­ма, утверждал, что все идеи — следует говорить: «со­держания сознания» — возникают или посредством чувственного опыта, который доставляет знания о внеш­нем мире, или посредством рефлексии — внутреннего чувства, дающего знание о собственных действиях ду­ши. Ранние эмпиристы считали, что ни ощущение, ни рефлексия не могут вводить человека в заблуждение. Сформировалось убеждение, что иметь сознательное переживание значит то же, что знать о том, что ты его имеешь. Это позволило Вундту, строившему свою но­вую систематическую физиологическую психологию на основе английского сенсуализма, решительно опре­делить интроспекцию как непосредственный опыт [98. Р. 1—6]. Он полагал, что факты физической науки опосредованы и производны с помощью умозаключе­ний от выводов непосредственного опыта, в котором и через которое они непосредственно даны и составляют субъективный предмет психологии. Эта точка зрения наводит на мысль, что, по Вундту, интроспекция не мо­жет «обманывать», однако на деле мы видим здесь противоречие, поскольку в Вундтовой лаборатории уде­лялось большое внимание тренировке способности к ин­троспективному наблюдению и точному описанию со­знания.

Брентано писал в 1874 г.: «Феномены, постижимые умственно, верны сами по себе. Поскольку они возникают, постольку они существуют в действительности. Кто откажется признать в этом огромное преимущество пси­хологии над физическими науками?» [12,1. Р. 131—203].

Джемс заметил на это: «Если бы иметь чувства или мысли в их непосредственной данности было бы впол­не достаточно, то дитя в колыбели было бы психологом и к тому же непогрешимым!» [32,1. Р. 189]. Огюст Конт, основатель позитивизма, дал классическое возражение против очевидной адекватности непосредственного пе­реживания, указав, что интроспекция, будучи деятель­ностью души, будет всегда находить душу, занятую ин­троспекцией, но никогда — какими-то другими из разнообразных деятельностей. По сути аргумент Кон-та гораздо больше, чем просто игра слов. Он соответст­вует утверждению, что интроспекция — не процедура, а только лишь признание того факта, что знание, од-

нажды данное, существует как знание. Конт жаловал­ся, словно бихевиорист XIX в., что интроспекция недо­стоверна, что она дает описания, которые часто не мо­гут быть проверены, что во многих отношениях ее данным не хватает позитивного характера, требуемого наукой.

Д.С. Милль ответил на возражения Конта и утвер­ждал, что интроспекция — это процесс, который тре­бует тренировки для обеспечения достоверности. Она не является строго непосредственной, поскольку вклю­чает память — возможно, непосредственную память, тем не менее непосредственные воспоминания — это не есть данные сами по себе, и здесь возникает веро­ятность ошибки [53. Р. 64]. По поводу этого вопроса в целом смотри блестящие рассуждения Джемса [32, I. Р. 187—192]. Точка зрения Милля подкреплена совре­менным пониманием того, что почти невозможно отли­чить анестезию от непосредственной антероградной амнезии: человек, чья память длится 1 секунду, имеет столь же глубоко ущербную способность к интроспек­ции, поскольку практически он бессознателен так же, как любой реагирующий организм или машина.

Классическая интроспекция

Можно считать классической интроспекцию, кото­рая была определена через достаточно формальные правила и принципы и возникла непосредственно из ранних исследований Вундтовой лаборатории в Лейп­циге. Конечно, для интроспекции нет каких-либо неиз­менных правил. Великим людям свойственно не согла­шаться друг с другом и изменять свои позиции. Тем не менее по существу и Вундт, и Кюльпе до его отъезда из Лейпцига, и Г.Э. Мюллер в Гёттингене, и Титченер в Корнелле, и многие другие менее важные «интроспек-ционисты», признававшие первенство этих ученых, бы­ли едины. Штумпф в Берлине придерживался менее строгих принципов, а более поздняя интроспекциони-стская доктрина Кюльпе, развитая им после того, как он пришел в Вюрцбург, противостоит Вундту и Титче-неру. Классическая интроспекция в общем смысле — это убеждение, что описание сознания обнаруживает комплексы, образуемые системой сенсорных элемен­тов. Именно против этой доктрины восстали Кюльпе в

Вюрцбурге, бихевиористы под руководством Уотсона и гештальтпсихологи по инициативе Вертгеймера. Ин-троспекционизм получил свой «-изм» потому, что вос­ставшие новые школы нуждались в ясном и четком обоз­начении оснований, которым они противопоставляли собственные, принципиально новые черты. Ни один сторонник интроспекции как базового метода психоло­гии никогда не называл себя интроспекционистом. Обычно он называл себя психологом.

Вундт, пытавшийся утвердить новую психологию как науку, обратился к химии как к ее модели. Следст­вием этого выбора явился элементаризм его системы, дополненный ассоцианизмом в целях обеспечения за­дач синтеза. Психологические атомы — это ощущения (чистые ощущения) и, возможно, также простые чувст­ва и образы. Психологические молекулы — это пред­ставления (Vorstellngen) и более сложные образования (Verbindungen). Поскольку взгляды Вундта относитель­но простых чувств и образов менялись с течением вре­мени, именно ощущения стали постоянной «материей» всех хороших описаний сознания. Так, спустя полвека Титченер заключает, что «сенсорные» (sensory) —при­лагательное, которое наилучшим образом обозначает природу содержаний сознания [85. Р. 259—268]. Своим пониманием интроспекции Вундт зафиксировал эле­ментаризм и сенсуализм, и в дальнейшем интроспек-ционизм в своих лабораториях неизменно обнару­живал сенсорные элементы, поскольку они были ре­зультатами «хорошего» наблюдения. Разумно пред­положить, что сама атмосфера этой лаборатории и ме­стная культурная традиция сделали больше для увеко­вечения этих представлений, чем доводы в защиту на­блюдения, приводимые в публикациях.

Хотя Вундт определил предметом психологии не­посредственный опыт [97; 98. Р. 1—6], он все-таки от­личал интроспекцию (Selbstbeobachtung) и внутреннее восприятие (innere Wahrnehirmng). Внутреннее вос­приятие может быть ценным само по себе, но это еще не наука. Вундт настаивал на тренировке испытуемых. Да­же в экспериментах на время реакции в лейпцигской лаборатории испытуемые должны были долго трениро-ваться для выполнения предписанных актов перцепции; апперцепции, узнавания, различения, суждения, выбо-

ра и т. п., а также сразу сообщать, когда сознание откло­няется от требуемых задач. Так, Вундт указывал, что ни один испытуемый, который выполнил менее 10 000 ин­троспективно проконтролированных реакций, не под­ходит как источник сведений для публикации из его лаборатории. Некоторые американцы, Кеттел в их чис­ле, считали, однако, что психика нетренированного ис­пытуемого тоже может представлять интерес для психологии, и позднее по этому поводу возникла не­большая дискуссия между Болдуином и Титченером [8. Р. 413, 556]. В целом понимание интроспекции Вун-дтом было гораздо либеральней, чем обычно думают: в формальной интроспекции он оставил место и для ретроспекции, и для непрямого отчета. Гораздо менее податлив он был в отношении элементов и их сенсор­ной природы.

Событием для интроспекции явилось принятие концепции, согласно которой физика и психология от­личаются друг от друга не фундаментальным матери­алом, но лишь точками зрения на него. Мах в 1886 г. выдвинул положение о том, что опыт («ощущение») со­ставляет предмет всех наук [48], а Авенариус несколь­кими годами позднее — что психология рассматривает опыт, зависящий от функционирования нервной сис­темы (он назвал ее «системой С»), а физика — как не­зависящий от нее [3].

Затем, когда эти два философа согласились, что меж­ду ними нет противоречий, они оказали большое влия­ние на Кюльпе и Титченера, находившихся тогда в Лей­пциге. Кюльпе в своем учебнике 1893 года представил это различие между психологией и естественными на­уками как различие в точках зрения [41. Р. 9— 13], но Тит­ченер придал ему особенно большое значение. В 1910 г. он говорил, что данные интроспекции — это «общая сум­ма человеческого опыта, рассматриваемого в зависимо­сти от переживающего субъекта» [79. Р. 1—25], а позже он смог написать формулу:

интроспекция = психологическое (ясное переживание —» отчет),

что означает: интроспекция есть наличие ясного (clear) переживания с психологической точки зрения и отчет о нем тоже с психологической точки зрения [83. Р. 1—26].

Замените психологическое на физическое, и вы по­лучите формулу для физики. Избитый пример интроспек­ции — иллюзия: случай, когда восприятие отличается в каком-то отношении от стимула-объекта. В восприятии пе­реживание рассматривается как раз так, как оно проте­кает, в зависимости от характера восприятия восприни­мающим лицом, т. е. в зависимости от деятельности его нервной системы. Испытуемый должен отвлечься от фи­зической фактуры объекта. Пусть физик обращается к ней с помощью измерения и прочих физических методик. Тит-ченер отстаивал такой взгляд на это различие всю свою жизнь [85. Р. 259—268].

Именно Кюльпе расщепил психологический атом Вундта, разложив ощущение на четыре неделимых, но независимо изменяющихся свойства: качество, интен­сивность, протяженность и длительность [41. Р. 30—38]. Позднее этот взгляд разделял Титченер [6. Р. 17—35].

Одна из наиболее всесторонних дискуссий по про­блемам интроспекции была начата эрудитом Мюллером в 1911 г. [55. Р. 61—176]. Он оказался еще более либераль­ным, чем Вундт, и оставил место для всех непрямых и ре­троспективных форм интроспекции. Будучи главным об­разом заинтересованным в приложении интроспекции к исследованиям памяти, он подчеркивал между настоя­щим воспоминанием о прошлой апперцепции прошед­шего события и настоящей апперцепцией настоящего вос­поминания о прошедшем событии важное различие, -поскольку о текущей апперцепции можно расспросить, а прошлая апперцепция зафиксируется и не сможет боль­ше служить предметом исследования.

Не кто иной как Титченер наложил самое большое ограничение на интроспекцию, потребовав исключить значения из всех описаний сознания. Поначалу Титче­нер держал это представление при себе, называя появ­ляющиеся в отчетах значения ошибками стимула. Он настаивал на том, что тренированный испытуемый, принявший психологическую точку зрения, описывает сознание (зависимый опыт) и не делает попыток опи­сать стимул-объект (независимый опыт, данный с точ­ки зрения физики) [5; 79. Р. 22]. После того как Кюльпе попытался обнаружить безобразные (нечувственные) мысли в сознательных процессах суждения, действия и других мыслительных процессах, Титченер построил свою критику этих положений на запрете использовать какие бы то ни было значения в данных интроспекции [80]. Он доказывал, что прямое описание [Beschreibung, cognitio rei) дало бы разновидность сенсорных содер­жаний, ставших стандартными в классической интро­спекции," и что заключения о данных сознания (Кип-dgabe, cognitio circa rem) — это значения, которые не существуют в виде наблюдаемых сенсорных процес­сов [81; 82]. Отсюда его психология даже получила на­звание экзистенциональной, потому что он был убеж­ден, что значения, выступающие как предположения, лишены положительного характера, который имеют ощущения и образы как экзистенциональные данные.

Никогда не было полностью правильным утвержде­ние, что интроспекция — это фотография и что она раз­рабатывалась без помощи предположений и значений. Обратимся к типичным интроспективным исследовани­ям Титченера [ 16; 25; 28; 31; 58; 59; 64]. Налицо очень боль­шая зависимость от ретроспекции. Порой требовалось 20 минут на то, чтобы описать продолжавшееся 1,5 се­кунды состояние сознания, и в течение этого времени испытуемый ломал голову, силясь вспомнить, что же на самом деле случилось более чем за 1000 секунддо этого, опираясь, естественно, на предположения. На Йельской встречеАРАв 1913 г. J.W. Baird с большим энтузиазмом подготовил публичную демонстрацию интроспекции в исполнении обученного (trained) испытуемого, но пред­ставление не получилось впечатляющим. Интроспекция со сведенным к минимуму количеством предложений и значений вылилась в занудное перечисление сенсорных элементов, которые, как считалось, не обладали почти никакой функциональной ценностью для организма и потому не представляли интереса, особенно для амери­канских ученых.

Классическая интроспекция, как мне кажется, ут­ратила свой блеск после смерти Титченера в 1927 г., поскольку продемонстрировала функциональную бес­полезность, казалась скучной и к тому же была недо­стоверной. Самому духу лабораторных исследований присущ описательный подход, поэтому то, что получе­но в одной лаборатории, невозможно проверить в дру­гой: невозможно удостовериться в истинности интроспек­тивных отчетов о состояниях сознания, сопровождающих

действие, чувство, выбор и суждение. Поэтому не при­ходится удивляться, что Кюльпе, Уотсон и Вертгеймер, все в течение одного десятилетия (1904—1913), энер­гично выступили против оков этого идеалистическо­го, но жесткого педантизма.

Описание неощутимого

То, что получило название систематической экспериментальной интроспекции, развивалось в Вюрцбургев 1901 — 1905 гг. под руководством Кюль­пе [8. Р. 101—410, 433—435]. Кюльпе, испытавший, подобно Титченеру, влияние позитивизма Маха, пере­ехал из Лейпцига в Вюрцбург с убеждением, что экспе­риментальная психология должна изучать также и мышление. Новая экспериментальная психология уме­ла обращаться с ощущением, восприятием и реакцией, а Эббингауз в 1885 г. добавил к этому списку память. Вундт сказал, что мысль не может быть изучена экспе­риментально. Однако позитивист Кюльпе был уверен, что ему надо лишь найти испытуемых, готовых мыслить в контролируемых условиях, а затем получить у них ин­троспективный отчет о мыслительных процессах.

Последовала блестящая серия работ, выполненных учениками Кюльпе: Майером и Ортом по ассоциации (1901), Марбе по суждению, Ортом по чувству (1903), Уоттом по мышлению (1905), Ахом по действию и мыш­лению (1905). В каждой из этих работ утверждалось, что так называемая классическая интроспекция не соответ­ствует ни одной из названных проблем. Майер и Орт описали цепочку ассоциированных образов в процес­се мышления, но не обнаружили в интроспекции ника­ких указаний на то, как мысль направляется к своей цели [50]. Марбе нашел, что если суждения можно лег­ко выражать в терминах образов, то интроспекция не дает ни малейшего намека на то, как и почему они сфор­мированы [49]. В исследованиях Орта чувство «сопро­тивлялось» интроспективному анализу, так что ему при­шлось изобрести не вполне ясный термин сознательное отношение, чтобы описать эмоциональную (affective) жизнь. У его испытуемых чувства, конечно, не прояв­лялись в виде ощущений или образов. Уотт и Ах неза­висимо друг от друга пришли к взаимно согласующим- ся результатам. Уотт, дабы сделать интроспекцию эффективнее, изобрел прием дробления (fractionation): он разделял психологическое событие (event) на не­сколько следующих один за другим периодов и иссле­довал каждый из них в отдельности, тем самым до­бивался редукции памяти и заключений (inference), ко­торые включались в интроспективный отчет. И все же сущность мышления оставалась для него неуловимой, пока он не понял, наконец, что целенаправленность мышления задается задачей или инструкцией (он на­зывал это задачей — Aufgabe), которую испытуемый принял до того, как начался процесс его мышления [92]. Ах развил понятие детерминирующей тенденции как ведущего бессознательного принципа, который направ­ляет сознательные процессы по заранее заданному рус­лу в направлении решения задачи. Он же разработал процедуру дробления с хроноскопическим контролем и дал формулировку метода — систематическая экс­периментальная интроспекция. И детерминирующая тенденция, сама по себе неосознаваемая, и сознатель­ные процессы, ею направляемые, оказались для испы­туемых Аха непредставимыми в терминах классической интроспекции, т. е. на языке ощущений и образов. Для этих смутных, ускользающих содержаний сознания Аху пришлось ввести термин сознаваемость, а его испыту­емые научились описывать свое сознание в терминах ненаглядных переживаний сознания (unanschauliche Bewusstheiten—нем.) [1].

Представители вюрцбургской школы полагали, что с помощью метода интроспекции они открыли новый вид психических элементов, но понятие сознанности не по­лучило статуса признанного в отношении ощущения и образа. Вместо этого говорили об открытии вюрцбург­ской школой безобразного мышления, и многие именно это ставили ей в упрек: открытие носит чисто негатив­ный характер, пусть мысли — это не образы, но что же они такое? Титченер, правда, считал, что он знает ответ на этот вопрос. По Титченеру, мысли, о которых говорят вюрцбуржцы, представляют собой отчасти сознательные отношения (attitudes), которые являются смутными, ми­молетными паттернами ощущений и образов, отчасти — значениями и суждениями, которые должны быть иск­лючены из психологии, ибо задача их изучения не явля­ется адекватной описанию [80]. С высоты прошедших 40 лет мы видим, что главный вклад этой школы — это понимание важности неосоз­нанной задачи и детерминирующей тенденции. Тече­ние мысли детерминируется неосознанно — вот вывод, который был подготовлен духом времени в период его открытия: тогда же Фрейд обнаружил, что область мо­тивации обычно недоступна интроспекции. Однако вы­вод Кюльпе несколько отличался от такого понимания. Он считал, что наличие едва уловимых сознанностей в сознании установлено достоверно, но при этом назы­вал их функциями, чтобы отличить от ощущений и об­разов классической интроспекции, которые называл со-держаниями [43]. Функция и содержание —вот два вида данных о сознании, составляющие вместе то, что обоз­начается как двухчастная психология позднего Кюль­пе. Так своим выбором Кюльпе объединял интроспек­цию Вундта с интроспекцией Брентано. Он также способствовал грядущему протесту против Вундтовой интроспекции со стороны гештальтпсихологии.

Осознанность умственной активности

В то время почти все философы и психологи были дуалистами, а большинство психологов к тому же еще и психофизическими параллелистами. Если вы полага­ете, что явления сознания зависят от процессов в моз­гу, но полностью отделены и отличны от них, тогда вы должны допускать и некоторый род интроспекции или внутреннего восприятия, посредством которого вы по­лучаете свидетельства о психических явлениях. Бихе­виористский монизм XX в. был неизвестен в XIX в. Ве­ра в некоторый род интроспекции была общей и для психологии, и для обыденного сознания.

Обращение к интроспекции было особенно важно для психологии акта, которая заявляла, что тщательное и беспристрастное исследование сознания показыва­ет, что оно состоит не из стабильных элементов, подо­бных образам и ощущениям, но из интенциональных актов, направляемых на объект, или актов, сознательно устремляемых к цели [8. Р. 439—456,715—721]. Мы уже видели, что Брентано защищал интроспекцию как са­модостоверную (self-validating). Он был представите­лем интенциональной психологии акта и, будучи совро- менником Вундта,

вундторскими элементами сознания и своими актами [12]. Брентано оказал влияние на субъект-объектно-ко-ннотивную психологию (волевого действия) Джеймса Уорда 1886 г., пересмотренную им в 1918 г. [87], аУорд повлиял на Макдугалла, который, несмотря на то, что психологию уже раз определили как науку о поведе­нии, разработал в 1923 году целевую психологию —та­кую систему, в которой цель и стремление выступили характеристикой любой психической активности [51].

В Германии Штумпф, стимулируемый учением Брентано о психических актах и аргументами Гуссер­ля в пользу феноменологии как наипростейшего опи­сания опыта [29], пришел к выводу, что вундтовская интроспекция производит данные феноменологии, од­нако собственно психология скорее всего состоит из актов (Брентано), или, как Штумф называл их, психи­ческих функций [76], Таким образом, будет правильно сказать, что к 1915 году и Штумф и Кюльпе верили, что существуют два рода интроспективных данных: с од­ной стороны, феномены (Штумпф) и элементы (Кюль­пе), с другой — оба верили в функции (акты). Кюльпе был склонен думать, что функции наблюдаются ре­троспективно (rtickschauende Selbstbeobachtung), a элементы — немедленно (anschauende Selbstbeobach­tung) [43. P. 42—45].

За исключением Титченера и его сподвижников, американская психология все время стремилась быть практической и функциональной в дарвиновском смыс­ле. Как таковой ей было предопределено стать бихеви­ористской. Поэтому интересно отметить, что ранняя американская функциональная психология Джемса, Дьюи, Энджелла и чикагской школы была интроспек­тивной. Организмы приобрели сознание вследствие его адаптивной функции, гласил их довод. «Когда ровное течение привычного действия прерывается внешними событиями, тогда, чтобы решить проблемы организ­ма, — говорил Джеймс Энджелл, — включается созна­ние» [29. Р. 276—278]. Именно в силу того, что функци­ональная психология рассматривала данные сознания как нечто существенное для понимания приспособле­ния человека к своему окружению, Уотсон, закладывая основы бихевиоризма, провозгласил, что он столь же против функциональной психологии, сколь и против интроспекционизма.

Феноменологическое описание

Следующий протест против устоев классической инт­роспекции связан с открытиями гештальтпсихологии, во­обще говоря, с открытиями Вертгеймера, изложенными в его работе в 1912 г. по восприятию движения [94]. Верт-геймер исследовал условия возникновения видимого дви­жения. Оказывается, можно наблюдать движение и тог­да, когда стимульный объект не движется, как в случае дискретного стимула, т. е. видимое движение — это явле­ние сознания, а не физическое явление. Классическая интроспекция потребовала бы описывать воспринимае­мое движение в терминах или элементов сознания, или умственных процессов, или образов и ощущений, или, возможно, качеств ощущений. Однако Вертгеймер думал, что любое обращение в анализе к этим понятиям будет излишним. Воспринимаемое движение может быть при­знано само по себе, условия, вызвавшие его, можно изу­чить — зачем же тогда возиться с этими лейпцигскими видимостями объяснения? Так как видимое движение, та­ким образом, может бытьнемедленно принято как иден­тифицируемый феномен, Вертгеймер назвал его «фи-фе-номеном». В 1912 г. идея феноменологии витала в воздухе. Гуссерль использовал этот термин для обозначения сво­бодного беспристрастного описания опыта («бытия») [29] — Штумпф перенял его [76]. Таким образом, Кёлер и другие психологи стали говорить о данных прямого опы­та всегда как о феноменах, избегая всех тех слов, что ас­социировались с классической интроспекцией. Позднее именно такое феноменологическое наблюдение стало тех­никой, сменившей интроспекцию [8. Р. 601—607].

Эта Magna Carta феноменологии вскоре вызвала к жизни множество хороших исследований в большинст­ве своем по проблемам восприятия. Работа Катца по кон­стантности яркости {34], выполненная в лаборатории Г. Э. Мюллера, даже несколько предшествовала работе Вертгеймера, а классическое исследование фигуры и фо­на Рубина [68] появилось лишь немного позже. Нача­лась целая серия поисков законов восприятия формы — исследований, в которых были введены новые описа­тельные понятия, как-то: организация и артикуляция, и новые функциональные понятия, такие, как близость, замкнутость, переноси и контрастность.

Почти все эти исследования восприятия проводи­лись в духе дуализма. Это выражалось в попытках оты­скать стимульные условия или же структуры мозга, не­обходимые и достаточные для осуществления процесса восприятия. Вертгеймер, Кёлер и Коффка — все они под­держивали принцип изоморфизма, т. е. гипотезу о том, что структура поля восприятия топологически подобна структуре поля соответствующих процессов мозга, и, хотя ни гештальтпсихология, ни экспериментальная феноме­нология не выдвигают изоморфизм в качестве базового понятия, тем не менее изоморфизм требует определен­ного дуализма. И таким образом, оба явления восприя­тия и физиологические процессы мозга объединяются этим термином в психофизиологическом соответствии друг другу. Прекрасная книга Кёлера 1920 г. «Физиче­ские гештальты» отстаивала именно эту точку зрения [36].

Одновременно с тем, как гештальтпеихология на­бирала силу, слабела классическая интроспекция. Ра­бота Вертгеймера по феноменальному движению по­явилась в 1912 г. [94]. Кюльпе умер в 1915 г. Кёлер работал с обезьянами на острове Тенериф во время Первой мировой войны, тогда же он применил новые феноменологические принципы к описанию психоло­гии обезьян [35]. Студенты Коффки были заняты пуб­ликациями статей по проблемам восприятия. В 1920 г. умер Вундт, т. е. в тот год, когда Кёлер опубликовал «Физические гештальты» [36]. В 1922 г. Кёлер прибыл в Берлин, чтобы сменить Штумпфа. В 1921 г. гешталь-тпсихологи начали издавать новый журнал «Psycho-logische Forshung», отражающий их интересы, Верт­геймер использовал страницы его ранних выпусков для выступлений против классической интроспекции [94]. Коффка изложил их суть на английском языке для американцев в 1922 г. [38]. В 1927 г. умер Титченер. «Гештальтпеихология» Кёлера появилась в 1929 г. [37], а «Принципы» Коффки — в 1935 г. [39]. Можно ска­зать, что к 1930 г. феноменологическое наблюдение одержало победу над классической интроспекцией.

Гитлер был причиной того, что способные плодотвор­но работать гештальтпсихологи переехали в Америку. Победа феноменологии, которой способствовала смерть Титченера, не была триумфальной, так как другие силы толкали американскую психологию к бихевиоризму. Тем не менее феноменология оставалась не только ува­жаемой, но и оказывалась полезной при разработке многих психологических проблем, о чем свидетель­ствует недавнее феноменологическое исследование видимого мира, выполненное Гибсоном [26]. Итак, здесь мы подошли к тому, что можем сказать: интрос­пекция все еще практикуется, если не ограничивать термин интроспекция его корнелльско-лейпцигским значением.

Протоколы пациентов

Внимание, которое современная психология уде­ляет бессознательному, заставляет ее дополнительно заниматься проблемами сознания. Так, психоанализ подчеркивает важность для терапии перевода вытес­ненных идей из области бессознательного в сферу со­знания. И когда в процессе анализа пациент, лежа на кушетке, сыплет ассоциациями, тем самым он дает аналитику информацию именно о своем сознаний (Kundgabe), хотя и обходится без классической инт­роспекции. Когда же и как психопатология занялась содержанием сознания?

Почти всегда первое проявление того, что сейчас мы называем душевной болезнью, лежит в ненормальном, неадекватном поведении. Аномальная личность, будь то ведьма или больной, вначале привлекают наше внима­ние странным, вызывающим поведением. Явными симп­томами, требующими общественных мер лечебного или предохранительного характера, обычно и являются не сообщения о видениях или жалобы на голоса, а такие отклонения в поведении от нормы, которые причиняют неудобства другим. Однако психопатология, выросшая в духе веры в дуализм, в главном никогда не была бихе­виористской. В ней всегда существовала презумпция со­знательности: сознательным считалось состояние ведь­мы, хотя дьявол, возможно, завладел ее волей, позднее относили к сознательным явлениям галлюцинации и ил­люзии истерических больных также. Субъективизм, всег­да стоящий за этими симптомами, не часто выражался открыто до конца XIX в.

Сообщение Зильбурга проясняет то, как из пони­мания одержимости дьяволом начиналась идея душевных расстройств [96; 99]. По отношению к одержимым и умалишенным, кроме людей знатных, терапия состо­яла из дисциплины, угроз, оков и побоев. Ценность та­ких средств была разве что в том, чтобы дать разрядку тем, кто осуществлял наказание. Даже Возрождение, ко­торое, говорят, «открыло человека», не освободило этих несчастных жертв нетерпимой богословской самона­деянности. Только в начале XIX в., благодаря Пинелю и его последователям, наступил поворот к гуманному лечению. В течение XVII и XVIII вв. в качестве субъек­тивных данных о причинах душевных расстройств вы­ступают сообщения о меланхолии (иногда оканчиваю­щейся самоубийством), страстях, бредовых состояниях («ошибках рассудка»), фантазиях, раздражительности, настроениях и гневе, сплине (хандре), ипохондрии, ис­терических расстройствах, любви. Злым духом могла быть женская галлюцинация, иллюзия проекций жела­ния или же неверное представление о том, что думают о ней другие люди. Реформы XIX в. о гуманном лече­нии душевнобольных и появление понятия душевной болезни (Пинель, 1801) немного сделали для субъекти-визации психопатологии [61]. Теория гипноза — так был назван научный преемник месмеризма, — принад­лежащая Брейду, была основана на понимании внуше­ния принципиально как психической, а не сознатель­ной сущности [11]. Льебо же с помощью гипноза лечил радикулит; осуществлял ли пациент самонаблюдение, когда говорил, что существует боль? Льебо был дуали­стом, так как название его книги утверждает, что он изу­чал «воздействие души на тело» (Faction de la morale sur le physique) — это был трактат о психосоматической медицине 1866 г. [45]. Позже Шарко описал признаки истерии, а равно, как он полагал, и гипноза, но большая часть этих признаков была описана им не в терминах сознания, а представляла собой такие явления, как ане­стезия, амнезия, кататония [,15, III, IX]. Крепелин, не­когда ученик Вундта, создатель классической системы душевных болезней, достигшей зрелости около 1896 го­да, установил базовое разделение на маниакально-де­прессивные психозы, шизофрению и слабоумие [40]. Таким образом, он признал эйфорию, депрессию и гал­люцинации симптомами душевной болезни, но этого со­всем не достаточно, чтобы сказать, что его психиатрия основывалась на некотором роде интроспекции.

Все же последняя декада XIX в. была тем десятиле­тием, когда психопатология стала по-настоящему пси­хологической дисциплиной. Оно было отмечено появле­нием вначале Жане, а потом Фрейда. Классическое исследование симптомов истерии Жане появилось в 1892 г. [33], а замечательная книга Фрейда о толковании сновидений — в 1900 г. [24]. Теория истерии Жане, сфор­мулированная в понятиях диссоциации и сокращения поля внимания, была психологической, хотя и не ин­троспективной. Фрейд совместно с Брейером открыли разговорный метод — talking cure, из которого возник психоанализ [13]. В течение настоящего столетия пси­хоанализ оказал глубокое воздействие на психиатрию. В психиатрию не только перешли многие положения психоанализа, хотя система в целом отвергалась, но и само психиатрическое интервью было приспособлено как для анализа сознания, так и для перевода в сознание тех забытых фактов, отсутствие которых составляло сим­птом психической болезни. В наше время интервью и кушетка используются как средства особого рода ин­троспекции, которая тщательно исследует сознание и стремится перевести забытое через порог.

Один из наиболее ясных призывов к использованию самонаблюдения в патопсихологии был сделан Морто-ном Принсом, сторонником Жане в Америке, который долго занимался изучением расщепленных перемежа­ющихся личностей, а позднее настаивал на возможно­сти их одновременного функционирования. Однажды Принс высказал предположение о том, что интроспек­тивные отчеты можно получить одновременно от двух сознательных личностей, даже если они имеют всего один набор рецепторов и эффекторов. Можно, думал он, одной личности задавать вопросы в письменной форме, т. е. зрительно, а отчет получать устный, в то время как другой личности вопросы предъявлять на слух, а ответы получать письменно. Это трудная форма разделения. Когда она была апробирована, то оказалось, что прото­колы большей частью состоят из заученных клише или бессмыслицы [69]; тем не менее протоколы пациентов Принса — это некоторого рода интроспекция. Опера-ционалист может, конечно, представить эти протоколы в виде различных реакций, так как любое сознание со- общает данные, которые могут быть описаны в бихевиористских терминах. Однако этот факт не изменяет ощущения реальности того, что психопатологи имеют как в отношении сознания, открывающегося через инт­роспекцию, так и в отношении бессознательного, наблю­даемого с помощью опосредствующих техник.

Психофизика

Дуализм души и тела, спиритуализма и материа­лизма — дуализм, господствовавший в XIX в., привел Фехнера, погруженного в борьбу с материализмом за установление спиритуалистического монизма, к откры­тию психофизики [22]. Измерив физический стимул и физическое ощущение и показав, как интенсивность по­следнего зависит от интенсивности первого, Фехнер ду­мал, что поместил дух и материю в единую систему ко­ординат. Его успех в разработке и стандартизации классических психофизических методов, которыми пользуются и поныне, способствовал тогдашнему пси­хофизическому параллелизму, хотя у самого Фехнера цель была другая. Для психофизики стимул выступал как независимая переменная. Ощущения или относи­тельные интенсивности двух ощущений, или расстоя­ние между двумя ощущениями были доступны интро­спекции и таким образом составили в психофизическом эксперименте зависимую переменную. Этот вид инт­роспекции целое столетие оставался весьма полезным в экспериментальной психологии, и сегодня он сохра­няет свое значение, хотя, конечно же, операционализм толкует его в терминах бихевиоризма.

Предпринимавшиеся до Фехнера попытки реше­ния проблем чувствительности были вполне психофи­зическими. Исследователи определяли и абсолютные, и дифференциальные пороги. Когда в 1760 г. Бугер из­мерял дифференциальный порог яркости, он полагал­ся на суждения наблюдателя о том моменте, когда тень на экране становилась едва заметной [ 10. Р. 51 ]. Вебер, формулируя в 1834 г. свой психофизический закон, так­же опирался на подобные суждения [92. Р. 44—175]. Развитию сенсорной феноменологии способствовало открытие закона корешков спинномозговых нервов (1811, 1822), который показал, что чувствительные нер­вы заключают сами в себе ряд проблем. Закон специ­фических энергий органов чувств Иоганнеса Мюллеpa (1826, 1838) в известном смысле был психофизикой, так как в нем было проведено различение между каче­ством ощущения и свойством стимула, вызывающего это ощущение [56. Р. 44—55, 57, II]. Много из этих ран­них примеров психофизики, особенно количественной, было рассмотрено Титченером [78, И, pt. И. Р. 13-117]. Нет нужды особо останавливаться на том, что паралле­лизм был общепринятой теорией столетия и что психо­физика складывалась из наблюдения связей, большей частью количественных, между элементами души и те­ла. В том, что можно наблюдать душу подобно чувствен­ному опыту, никто не сомневался.

По меньшей мере полстолетия (1860—1910) пси­хофизика процветала вместе с классической интро­спекцией, в чем-то подчинившись ей. Так, например, думали, что наблюдатель должен быть специально тре­нирован для того, чтобы давать надежные результаты. Титченер, как мы уже видели, предостерегал от ошиб­ки стимула [5, 79. Р. 202], и он и Вундт верили в неуме­стность контрольных стимулов (Vexirversuche). На­пример, определяя пространственный порог осязания, вы варьируете расстояние между остриями эстезио­метра согласно некоторой стандартной процедуре, но не придерживаетесь одних и тех же точек на коже для контроля, если вы настоящий классический интроспекционист. Контроль же лежит в тренировке наблю­дателя с целью избегания ошибки стимула. Если он го­ворит «два», когда стимул один, это не значит, что он ошибается, так как интроспекция не может лгать или по меньшей мере, как тогда думали, хорошая интрос­пекция тренированных наблюдателей не может лгать очень сильно. В любом случае утверждать, что одното­чечный стимул не может вызвать двухточечного вос­приятия, значит предвзято судить об эксперименте, ко­торый должен ответить, что же мы чувствуем при каждом значении стимула.

Тот же подход к интроспекции виден и в вундтов-ском методе идентичных серий для исследования узна­вания [66. Р. 24—30]. В этом методе наблюдателю предъ­является серия объектов-стимулов; через некоторое время в качестве теста дается та же серия, и испытуе­мый должен указать опознанные элементы. Новые элементы в качестве контрольных в серию не вводятся. Испытуемый знает, что серии одни и те же, но вы доверя­ете ему в его самонаблюдении, надеясь, что он не сооб­щит вам об узнавании, если не почувствует его — в кон­це концов никто, кроме него, не откроет вам тайну его сознания. Если вы возлагаете всю эту ответственность на испытуемого, то неудивительно, что тренировка ста­новится важной.

Этот вид неопровержимой психофизической инт­роспекции недолго продержался в атмосфере функци­онализма американской психологии. Уже, наверное, 30 лет, как о нем не слышно.

После Фехнера в течение полувека психофизики продолжали говорить о наблюдении и измерении ощу­щений, хотя в действительности наблюдали, делали со­общения, измеряли не целостные ощущения, а их каче­ства. От Фехнера пошло применение психофизических методов для оценки качества, интенсивности, протя­женности или длительности чувственного опыта, и Кюльпе после разрыва с Вундтом предположил, что мы в действительности никогда не наблюдаем целостного ощущения, а наблюдаем по отдельности его атрибуты, из которых строим ощущение как научный конструкт [42]. Позднее Ран, ученик Кюльпе, усилил это замеча­ние [65], а Титченер наконец сформулировал свою точ­ку зрения на предмет спора [84].

В 1893 г. Кюльпе доказывал, что качества ощуще­ний: а) неотделимы от ощущений (если какой-либо из атрибутов исчезает, то исчезает и все ощущение); б) могут изменяться независимо друг от друга (мож­но изменить одно, оставив другие без изменений) [41. Р. 30—38]. Позднее этот взгляд оказался ошибоч­ным, так как существуют различные качества, напри­мер высота и громкость звукового тона, цветовой тон и яркость спектральных излучений, которые не мо­гут быть изменены независимо посредством прямой манипуляции стимулом. Стивене решил эту пробле­му, обратившись к понятию инвариантности. Незави­симым, говорил он, является атрибут, который остает­ся инвариантным при изменении параметров стимула в соответствии с определенной функцией [7, 70, 71]. Такое понимание выразилось в нанесении на стимуль-ную диаграмму кривых равной чувствительности, как, например изофонических для высоты тона и громко-

сти, которые строятся относительно частоты и энер­гии стимула, или же изохроматических для цветового тона, яркости и насыщенности, строящихся относи­тельно длины волны и энергии стимула. Равенство ощущений становится решающей характеристикой, но субъективное равенство выводится из тех же ба­зовых данных интроспекции, которыми пользовался Фехнер, т. е. из суждений «больше—меньше» или же из сходных дополнительных категорий.

Современная психофизика также занимается по­строением шкал чувствительности — интервальных и отношений. Для этого испытуемые должны сообщать, больше или меньше различие между одними ощущени­ями, чем между другими (шкала интервалов), или же определять отношение одного сенсорного качества к другому (шкала отношений) [75. Р. 23—30]. Такая инт­роспекция надежна и пользуется общим одобрением да­же в бихевиористской Америке.

Существуют и другие виды психофизик, в меньшей мере опирающиеся на количественные методы, которые до сих пор удачно используют сообщения о чувственном опыте и которые, можно правильно классифицировать как современную интроспекцию. Отличным примером этого может служить работа Крокера по анализу и оце­ниванию аромата группой тренированных экспертов, которых специально обучали этому [18]. Они оценивали степень выраженности различных обонятельных и вку­совых компонентов в аромате, проводили перекрестную проверку своих суждений, работая сплоченной группой в условиях высокой мотивации и энтузиазма. Такую обу­ченную группу можно послать из лаборатории на какое-нибудь промышленное предприятие для оценки вкусо­вых оттенков и калибровки продукта, позднее она может быть возвращена обратно для проверки интроспектив­ной надежности, а если необходимо — и для аналитиче­ской перекалибровки. Сообщение Крокера о том, как фиксируются установки и унифицируются суждения в таких группах, во всех отношениях напоминает атмос­феру вундтовской лаборатории, разве что только в лабо­ратории Крокера отсутствовал авторитарный контроль Вундта.

Другим недавним примером современного исполь-зования отчета o чувственном опыте является книга Харди и сотрудников о боли [27]. В этой книге излагается психофизика боли. Особое внимание среди прочего уде­ляется различным качествам болевых переживаний и ус­тановлению шкалы ощущения боли с помощью субъек­тивного уравнивания различий между ощущениями.

Урок, который нужно усвоить из развития психо­физики, состоит в том, что в отношении наблюдения чув­ственного опыта интроспекция процветала сто лет и по сей день еще в моде.

Сознание животных

Отказывая животным в разумной душе, Декарт сде­лал проблему психологии животных относительно ма­лозначимой, но Дарвин с его эволюционными доказа­тельствами непрерывного развития души и тела от низших видов до человека (1872) изменил это положе­ние [ 19]. Вскоре начали появляться сообщения Романе-са об эволюции психики и интеллекта (1883). Он же ввел термин сравнительная психология для исследований природы души у животных различных видов [67]. На­деляя душу животного способностью к сомнению, он тем самым ставил интеллект животного ненамного ни­же человеческого. Ллойд Морган в своей сравнитель­ной психологии стремится умерить энтузиазм Романеса с помощью принципа экономии: он требовал не объяснять действия как результат упражнения высшей психической инстанции, если оно может быть истолко­вано как проявление психики нижележащего уровня [54]. Предостерегая от «антропоморфизма» при оцени­вании поведения животного, Ллойд Морган, конечно же, имел в виду антропопсихизм. Лёб, вводя понятие тропизма и неосознанного действия низших животных форм (1890), предполагал, что сознание возникает в хо­де эволюции как необходимое условие более адаптив­ного действия и что его критерием служит развитие ас­социативной памяти [47]. Начались исследования интеллекта животных, среди которых нужно выделить эксперименты Торндайка (1898) [77]. Десятилетие с 1900 по 1910 г. было отмечено значительной активно­стью в экспериментальной сравнительной психологии, большая часть которой занималась измерением интел­лекта животных. В этих исследованиях полезным сред­ством считался лабиринт.

Несмотря на то что уже существовали доводы в пользу объективной психологии животных [4], разви­тие сравнительной психологии началось в период, ког­да психологию с изгнанным за ее пределы сознанием рассматривали как науку о душе без души, т. е. как часть физиологии. Американская функциональная психология, однако, включала сознание в сферу своих исследований, и сравнительные психологи для наблю­дения за сознанием животных взяли в качестве осно­вы методическую формулу, которую можно было бы назвать интроспекцией животных. Нигде этот вопрос не былизложен более ясно, чем в книге Уошберн 1908 г. о душе животных [88. Р. 13]. Она писала: «Если живо­тное ведет себя таким образом, что можно заключить о сознании, сопутствующем этому поведению, то что оно такое? В начале нашего обсуждения... мы должны признать, что все психологические объяснения пове­дения животных должны опираться на аналогию с че­ловеческим опытом. Мы не знаем других значений та­ких терминов, как восприятие, удовольствие, страх, гнев, зрительные ощущения и т. д., кроме тех, которые составляют содержание нашей собственной рассудоч­ной деятельности. Хотим мы того или нет, мы должны быть антропоморфистами в своих предположениях о том, что происходит в душе животного». Здесь подра­зумевается, что, тогда как о человеческом сознании мы узнаем из прямого наблюдения — интроспекции, о со­знании животного мы можем судить только с помощью заключений по аналогии. Однако не все придержива­лись такого разграничения. Макс Майер выдвинул до­вод, на котором строилась его психология «другого», что наше собственное сознание не может быть предме­том (material) научного исследования, так как оно яв­ляется особенным, а не общим, и что психология всег­да изучает другие организмы — других людей, других животных [52]. В этом смысле и поведение животно­го, и слова человека являются интроспекцией, если они рассматриваются как нечто, говорящее о созна­нии. Даже у Титченера можно найти этот аргумент: «Таким образом, животное вынуждено, так сказать, наблюдать, заниматься интроспекцией. Оно отвеча­ет на стимулы и фиксирует свой опыт в движении то­ла» [79, Р. 30—361

Интересно посмотреть, как Уотсон до разработки им бихевиоризма воспринимал относящееся к первому десятилетию экспериментальной психологии живот­ных убеждение в том, что знание о сознании животных является конечной целью сравнительной психологии. Тогда Уотсон все еще работал в Чикаго, родном доме систематической функциональной психологии, которая утверждала, что сознание должно быть понято психо­логически на языке его полезности для организма. Свою монографию 1907 г. Уотсон озаглавил так: «Кинестети­ческие и органические ощущения: их роль в реакции белой крысы при прохождении лабиринта» [89. Р. 90— 97]. В этом исследовании он лишал крысу возможности при ориентировке опираться на зрение, слух, вкус, обо­няние, частично кожную чувствительность, однако кры­са продолжала помнить путь в лабиринте. Уотсон сде­лал вывод, что «внутриорганические ощущения, т. е. кинестетические, возможно, соединенные с органиче­скими и статическими ощущениями» являются тем, что использует крыса, следуя правильным путем. Он даже обсуждал возможность использования крысой нагляд­ных образов, которые у нас играют преобладающую роль. Он полагал, что успешность пробегания крысы по лабиринту может подтвердить это: «Если поворот сделан в нужный момент (было показано, что слепые крысы с удаленными вибриссами могут делать такие повороты, не касаясь телом стенок прохода), можно предположить, что животное, таким образом, обладает «внутренним чувством», которое в точности подобно на­шим переживаниям, возникающим при прикосновении в темноте к знакомому объекту.

Конечно, позднее Уотсон отказался от лишних хло­пот с сознанием и призвал психологов больше зани­маться данными стимулов и реакций. Это был шаг к позитивизму, но об этом Уотсон не думал. Действитель­но, поведение животного можно рассматривать как некий язык, говорящий о сознании, и точно так же можно лишить интроспекцию смысла, рассматривая ее просто как речевые движения. Конечно же, если «другой» Макса Майера может заниматься интроспек­цией, то и животные могут и занимались ею до того, как бихевиоризм объявил их сознание чем-то несуще­ственным.

Вербальный отчет

Отказ Уотсона в 1913 г. от педантичной и ненадеж­ной интроспекции, какой он ее видел, в пользу более по­зитивной психологии стимула и реакции был попыткой не столько создания бихевиоризма как новой психоло­гии без сознания, сколько переформулировки старой психологии в новых терминах [90]. Он предполагал, что мышление в образах можно заменить зарождающимся субвокальным движением. Чувства, думал он, могут иметь эндокринную природу. Ассоциация, как уже по­казал Павлов, это обусловленность рефлекторных отве­тов, а не обязательно связь между представлениями. Фор­мально Уотсон вывел интроспекцию из психологии, но более достоверные результаты интроспекции, особенно в психофизике, оставил [91]. Итак, он был вынужден ос­тавить интроспекцию в качестве вербального отчета. Вы­плеснул ли он с водой и ребенка? Является ли интрос­пекция чем-то большим, чем вербальный отчет?

Действительно, различие есть. Вербальный отчет, рассматриваемый как поведенческая реакция, может быть описан как физический процесс. В этом описании говорение и написание слов окажутся совершенно раз­личными видами движений, если не будет показана их эквивалентность в экспериментальной ситуации. С дру­гой стороны, вербальный отчет как интроспекция — это не реакция, а наблюдение и описание, а значит, инди­кация объектов наблюдения в смысле значений исполь­зованных слов.

По-другому выразить то же самое можно с помощью двух формул: