Раздел IV

ПСИХОАНАЛИЗ

Фрейд (Freud) Зигмунд (1856— 1939) — австрийский врач, психопа­толог и психолог, основатель психоа­нализа. Родился во Фрейбурге, в Мо­равии, 6 мая 1856 г. Образование получил в Вене, учился в гимназии, за­тем на медицинском факультете уни­верситета, который окончил в 1881 г., получив степень доктора медицины. Интересовался ботаникой и химией, позже — сравнительной анатомией и физиологией. Во время учебы в уни­верситете одновременно работал в Институте физиологии Эрнста Брюкке. После окончания университета мечтал по­святить себя литературе, затем — теоретическим исследо­ваниям в области неврологии, но вынужден был заняться клинической практикой и практической врачебной дея­тельностью.

Почти всю свою жизнь Фрейд провел в Вене и лишь в 1938 г., после присоединения Австрии к нацистской Германии, подвергаясь нацистским преследованиям, был вынужден поки­нуть Родину. С помощью своего сотрудника и биографа Эрн­ста Джонеса эмигрировал в Лондон, где умер 23 сентября 1939 г. Под влиянием наблюдений врачебной практики у Фрей­да появился интерес к психическим расстройствам функци­онального характера. В 1885—1886 гг. посетил клинику зна­менитого французского невролога Шарко в Сальпетриере (Париж), исследования которого по использованию гипноза для вызывания и устранения болезненных симптомов у ис­терических больных произвели на него большое впечатле­ние. В 1889 г. Фрейд посетил другую французскую школу по изучению нервных болезней, в Нанси, где познакомился с исследованиями истерии Льебо и Бернгейма. Под влиянием этих поездок у Фрейда сложилось представление об основ-

ном механизме функциональных психических заболеваний, о наличии психических процессов, которые, находясь вйе сферы сознания, оказывают влияние на поведение, причем сам пациент об этом не знает.

После возвращения в Вену Фрейд познакомился с на-блюдениями из практики лечения неврозов известного вен­ского врача И. Брейера (1842— 1925), который вылечил одну из своих истерических пациенток методом, получившим на­звание «катартического»: врач погружал больную в состо­яние гипноза и предлагал вспомнить и рассказать о событи­ях, явившихся причиной заболевания. Если эти воспоминания сопровождались бурным проявлением чувств, наступало ос­вобождение от болезненных симптомов. С начала 1890-х го­дов Фрейд и Брейер сотрудничали, применяя гипнотическое катартическое лечение больных истерией. Понимание при­чин истерических симптомов, характеристику симптомов и лечение они изложили в совместном труде «Исследования истерии» (1895). В общей форме теория Фрейда в этот пери­од сводилась к пониманию невротических болезней как па­тологического функционирования «ущемленныхаффектов», сильных, но задержанных в бессознательной области пере­живаний. Если с помощью гипноза пациент получит возмож­ность оживить в памяти эти травмирующие его пережива­ния и вновь эмоционально испытает их, может наступить освобождение от этих напряженных и «ущемленных аффек­тов». Средством такого излечения был гипноз.

Решающим моментом в становлении оригинальной те­ории Фрейда был отход от гипноза как средства проникно­вения к ущемленным и забытым болезненным переживани­ям. Во многих и как раз наиболее тяжелых случаях гипноз оставался бессильным, встречал «сопротивление», которое не мог преодолеть. Фрейд был вынужден искать другие пу­ти к «ущемленному аффекту» и в конце концов нашел их в толковании сновидений, свободно всплывающих ассоци­аций, малых и больших психопатологических симптомов (проявлений), чрезмерно повышенной или пониженной чув­ствительности, двигательных расстройств, оговорок, забы­ваний и т.п.

Исследование и интерпретацию этого разнообразного материала Фрейд назвал психоанализом — новой формой терапии и методом исследования. Ядро психоанализа как но­вого психологического направления составляет учение о бес­сознательном.

Научная деятельность Фрейда охватывает несколько де­сятилетий, и за эти годы его концепция бессознательного претерпела существенные изменения. В его учении можно различать, хотя и несколько условно, три периода.

Первый период — 1897— 1905 гг., когда психоанализ в ос­новном оставался методом лечения неврозов с отдельными попытками общих заключений о характере душевной жизни. Основные произведения этого периода «Толкование снови­дений» (1900), «Психопатология обыденной жизни» (1901), «Ос­троумие и его отношение к бессознательному» (1905), «Три очерка по теории сексуальности» (1905), «Отрывок из одного анализаистерии» (1905 г., первое и законченное изложение пси­хоаналитического метода лечения). Особое значение имеет ра­бота «Толкование сновидений», в которой излагается первый вариант учения о системе душевной жизни как имеющей глу­бинное строение. В ней выделяются три уровня: сознательное, предсознательное и бессознательное с цензурой между ними.

В этот период психоанализ начинает приобретать по­пулярность, вокруг Фрейда складывается кружок (1902) из представителей разных профессий (врачи, писатели, худож­ники), желающих изучить психоанализ и применить его в своей практике.

Во втором периоде — 1906—-1918 гг. — фрейдизм пре­вращается в общепсихологическое учение о личности и ее развитии. Фрейд формулирует основные принципы своей психологии, описание психических процессов с трех точек зрения: динамической, топической и экономической. В этот период выходят «Анализ фобии одного пятилетнего мальчи­ка» (1909), «Леонардо да Винчи» (1910) и «Тотем и табу» (1913) — работы, в которых Фрейд распространяет психоа­нализ на область художественного творчества и проблемы человеческой истории — «Положение о двух принципах пси­хической деятельности» (1911). Психоанализ возбуждает ин­терес во многих странах. В 1909 г. Фрейд получает пригла­шение из Америки от Стенли Холла прочесть лекции в Кларковском университете, в Ворчестере. Фрейд читает там пять лекций, которые положили начало распространению психоанализа в Америке («О психоанализе. Пять лекций», 1910). Эта работа является полным, хотя и кратким, изложе­нием психоанализа в его становлении и развитии.

Значительным событием в развитии психоанализа в этот период был отход от Фрейда А. Адлера (1911) и К. Юнга (1912).

Лучшим и наиболее полным изложением психоанализа, как он сложился к началу первой мировой войны, и работой, которая вместе с «Психопатологией обыденной жизни» по­лучила наиболее широкое распространение (по сравнению с другими работами Фрейда), являются его «Лекции по вве­дению в психоанализ» (в двух томах), которые представля­ют записи лекций, прочитанных врачам в 1915—1917 гг. В 1932 г. Фрейд присоединил к ним третий том.

В третьем периоде концепция Фрейда претерпевает су­щественные изменения и получает свое философское завер­шение. Под влиянием событий первой мировой войны изме­няется учение о влечениях («По ту сторону принципа удовольствия», 1920). Структура личности представляется те­перь в виде учения о трех инстанциях — Я, Оно, Идеал—Я («Я и Оно», 1923). В ряде работ Фрейд распространяет свою теорию на понимание культуры и разных сторон обществен-нойжизни: религию — «Будущность одной иллюзии» (1927), антропологию, социальную психологию, проблемы цивили­зации — «Психология масс и анализ человеческого Я» (1921), «Моисей и единобожие» (1937—1939) и др. Психоанализ ста­новится философской системой и смыкается с другими ве­дущими философскими направлениями Запада.

Из литературного наследия Фрейда в хрестоматию вклю­чены две работы: «О психоанализе. Пять лекций» (полностью) (М., 1912) и «Я и Оно» (первые три главы полностью, две по­следних— с сокращениями) (Л., 1924), представляющие психо­аналитическую концепцию на различных этапах ее развития.

З. Фрейд

О ПСИХОАНАЛИЗЕ. ПЯТЬ ЛЕКЦИЙ

1.0 возникновении и развитии психоанализа.- Истерия.-Случай Dr. Breuer'a.- «Talking cure».- Происхождение симптомов от психических травм.- Симптомы как символы воспоминаний. -Фиксация на травмах.- Отреагирование аффектов.- Истерическая конверсия. - Раздвоение психики. -Гипноидные состояния

Я смущен и чувствую себя необычно, выступая в ка­честве лектора перед жаждущими знания обитателями Нового света. Я уверен, что обязан этой честью только тому, что мое имя соединяется с вопросом о психоанали­зе, и потому я намерен говорить с вами о психоанализе. Я попытаюсь дать вам в возможно кратких словах исто­рический обзор возникновения и дальнейшего развития этого нового метода исследования и лечения.

Если создание психоанализа является заслугой, то это не моя заслуга. Я не принимал участия в первых на­чинаниях. Когда другой венский врач Dr. Josef Breuer¹ в первый раз применил этот метод над одной истериче­ской девушкой (1880—1882), я был студентом и держал свои последние экзамены. Этой-то историей болезни и ее лечением мы и займемся прежде всего. Вы найдете ее в подробном изложении в «Studien iiber Hysterie»², опуб­ликованных впоследствии Breuer'ом совместно со мной.

Еще только одно замечание. Я узнал не без чувства удовлетворения, что большинство моих слушателей не принадлежат к врачебному сословию. Не думаю, что для понимания моих лекций необходимо специальное вра­чебное образование. Некоторое время мы пойдем во всяком случае вместе с врачами, но вскоре мы их оста­вим и последуем за Dr. Вгеиег'ом по совершенно свое­образному пути.

Пациентка Dr. Breuer' а, девушка 21 года, очень ода­ренная, обнаружила в течение ее двухлетней болезни целый ряд телесных и душевных расстройств, на кото­рые приходилось смотреть очень серьезно. У нее был спастический паралич обеих правых конечностей с от­сутствием чувствительности, одно время — такое же поражение и левых конечностей, расстройства движе­ний глаз и различные недочеты зрения, затруднения в держании головы, сильный нервный кашель, отвраще­ние к приему пищи; в течение нескольких недель она не могла ничего пить, несмотря на мучительную жаж­ду; недостаток речи, дошедший до того, что она утрати­ла способность говорить на своем родном языке и по­нимать его; наконец, состояния спутанности, бреда, изменения всей ее личности, на которые мы позже дол­жны будем обратить наше внимание.

Когда вы слышите о такой болезни, то вы, и не бу­дучи врачами, склонны думать, что дело идет о тяжелом заболевании, вероятно, мозга, которое подает мало на­дежды на выздоровление и должно скоро привести к гибели больной. Но врачи вам могут объяснить, что для одного ряда случаев с такими тяжелыми явлениями пра­вильнее будет другой гораздо более благоприятный взгляд. Когда подобная картина болезни наблюдается у молодой особы женского пола, у которой важные для жизни внутренние органы (сердце, почки) оказывают­ся при объективном исследовании нормальными, но ко­торая испытала тяжелые душевные потрясения, при­том если отдельные симптомы изменяются в своих тонких деталях не так, как мы ожидаем, тогда врачи счи­тают такой случай не слишком тяжелым. Они утверж­дают, что в таком случае дело идет не об органическом страдании мозга, но о том загадочном состоянии, кото­рое со времен греческой медицины носит название ис­терии и которое может симулировать целый ряд кар­тин тяжелого заболевания. Тогда врачи считают, что жизни не угрожает опасность и полное восстановле­ние здоровья является весьма вероятным. Различение такой истерии от тяжелого органического страдания не всегда легко. Но нам незачем знать, как ведется подо­бный дифференциальный диагноз; с нас достаточно удо­стоверения, что случай Breuer'a таков, что ни один све­дущий врач не ошибся бы в диагнозе. Здесь мы можем добавить из истории болезни, что пациентка заболела во время ухода за своим горячо любимым отцом, который и умер, но уже после того, как она, вследствие собствен­ного заболевания, должна была оставить уход за отцом. До этого момента нам было выгодно идти вместе с врачами, но скоро мы уйдем от них. Дело в том, что вы не должны ожидать, что надежды больного на врачебную помощь сильно повышаются от того, что вместо тяжело­го органического страдания ставится диагноз истерии. Против тяжких заболеваний мозга врачебное искусство в большинстве случаев бессильно, но и с истерией врач тоже не знает, что делать. Когда и как осуществится пол­ное надежд предсказание врача, — это приходится все­цело предоставить благодетельной природе³.

Диагностика истерии, следовательно, для больно­го мало изменяет дело; напротив, для врача дело при­нимает совсем другой оборот. Мы можем наблюдать, что с истеричным больным врач ведет себя совсем не так, как с органическим больным. Он не выказывает первому того участия, как последнему, так как страда­ние истеричного далеко не так серьезно, а между тем сам больной, по-видимому, претендует на то, чтобы его страдание считалось столь же серьезным. Но тут есть и еще одно обстоятельство. Врач, познавший во время своего учения много такого, что остается неизвестным публике, может составить себе представление о при­чинах болезни и о болезненных изменениях, напри­мер, при апоплексии или при опухолях мозга — пред­ставление до известной степени удовлетворительное, так как оно позволяет ему понять некоторые детали в картине болезни. Относительно понимания деталей истерических явлений врач остается без всякой помо­щи, ему не помогают ни его знания, ни его анатомо-физиологическое и патологическое образование. Он не может понять истерию, он стоит пред ней с тем же непониманием, как и публика. А это всякому неприят­но, кто дорожит своим знанием. Поэтому-то истерич­ные не вызывают к себе симпатии; врач рассматрива­ет их как лиц, преступающих законы его науки, как правоверные рассматривают еретиков; он приписы­вает им всевозможное зло, обвиняет их в преувеличе­ниях и намеренных обманах, в симуляции, и он нака­зывает их, не проявляя к ним никакого интереса.

Этого упрека Dr. Breuer не заслужил у своей паци­ентки; он отнесся к ней с симпатией и большим инте­ресом, хотя и не знал сначала, как ей помочь. Может быть, она сама помогла ему в этом деле благодаря сво­им выдающимся духовным и душевным качествам, о ко­торых Breuer говорит в истории болезни. Наблюдения Breuer'a, в которые он вкладывал столько любви, указа­ли ему вскоре тот путь, следуя которому можно было подать первую помощь.

Было замечено, что больная во время своих состо­яний психической спутанности бормотала какие-то сло­ва. Эти слова производили впечатление, как будто они относятся к каким-то мыслям, занимающим ее ум. Врач. просил запомнить эти слова, затем поверг ее в состояние своего рода гипноза и повторил ей снова эти слова, чтобы побудить ее высказать еще что-нибудь на эту те­му. Больная пошла на это и воспроизвела перед врачом то содержание психики, которое владело ею во время состояний спутанности и к которому относились упо­мянутые отдельные слова. Это были глубоко печальные, иногда поэтически прекрасные фантазии, сны наяву, которые обычно начинались с описания положения де­вушки у постели больного отца.

Рассказав ряд таких фантазий, больная как бы ос­вобождалась и возвращалась к нормальной душевной жизни. Такое хорошее состояние держалось в течение многих часов, но на другой день сменялось новым при­ступом спутанности, который в свою очередь прекра­щался точно таким же образом после высказывания вновь образованных фантазий. Нельзя было отделать­ся от впечатления, что те изменения психики, которые проявлялись в состоянии спутанности, были результа­том раздражения, исходящего от этих в высшей степе­ни аффективных фантазий. Сама больная, которая в этот период болезни удивительным образом говорила и по­нимала только по-английски, дала этому новому спо­собу лечения имя «talking cure» — лечение разго­вором или называла это лечение в шутку «chimney sweeping» —трубочистом.

Вскоре как бы случайно оказалось, что с помощью такой очистки души можно достичь большего, чем вре­менное устранение постоянно возвращающихся рас­стройств сознания. Если больная с выражением аффек­та вспоминала в гипнозе, в какой связи и по какому поводу известные симптомы появились впервые, то уда­валось совершенно устранить эти симптомы болезни. Летом, во время большой жары, больная сильно стра­дала от жажды, так как без всякой понятной причины она с известного времени вдруг перестала пить воду. Она брала стакан с водой в руку, но как только касалась к нему губами, тотчас же отстраняла его, как страдаю­щая водобоязнью. При этом несколько секунд она на­ходилась, очевидно, в состоянии спутанности. Больная утоляла свою мучительную жажду только фруктами. Когда же прошло около 6 недель со дня появления это­го симптома, она стала рассказывать в аутогипнозе о своей компаньонке, англичанке, которую она не люби

ла. Рассказ свой больная вела со всеми признаками от­вращения. Она рассказывала о том, как однажды вош­ла в комнату этой англичанки и увидела, что ее отвра­тительная маленькая собачка пила воду из стакана. Она тогда ничего не сказала, не желая быть невежливой. После того как в сумеречном состоянии больная энер­гично высказала свое отвращение, она потребовала пить, пила без всякой задержки много воды и просну­лась со стаканом у рта. Это болезненное явление с тех пор пропало совершенно⁴.

Позвольте вас задержать на этом факте. Никто еще не устранял истерических симптомов подобным образом и никто не проникал так глубоко в понимание причин.

Это должно было бы стать богатым последствиями открытием, если бы опыт подтвердил, что и другие сим­птомы у этой больной, пожалуй, даже большинство сим­птомов, произошли таким же образом и также могут быть устранены. Breuer не пожалел труда на то, чтобы убедиться в этом, и стал планомерно исследовать пато­генез других более тяжелых симптомов страдания.

Это действительно оказалось так; почти все симпто­мы образовались как остатки, как осадки, если хотите, аффективных переживаний, которые мы впоследствии стали называть «психическими травмами». Особенность этих симптомов объяснялась их отношением к причин­ным травматическим сценам. Эти симптомы были, как говорится, на специальном языке, детерминированы из­вестными сценами, они представляли собой остатки вос­поминания об этих сценах. Поэтому уже не приходилось больше описывать эти симптомы как произвольные и за­гадочные произведения невроза. Следует только упомя­нуть об одном уклонении от ожиданий.

Не всегда одно какое-либо переживание оставляло за собой известный симптом, но большей частью много­численные, часто весьма похожие, повторные травмы производили такое действие. Вся такая цепь патогенных воспоминаний должна была быть восстановлена в памя­ти в хронологической последовательности и притом в об­ратном порядке: последняя травма сначала и первая в конце, причем невозможно было перескочить через по­следующие травмы прямо к первой, часто наиболее дей­ствительной.

Вы, конечно, захотите услышать от меня другие при­меры детерминации истерических симптомов, кроме от­вращения к воде вследствие отвращения, испытанного при виде пьющей из стакана собаки. Однако я должен, придерживаясь программы, ограничиться очень немно­гими примерами. Так, Breuer рассказывает, что рас­стройства зрения его больной могли быть сведены к следующим поводам, а именно: «Больная со слезами на глазах, сидя у постели больного отца, вдруг услышала вопрос отца: «Сколько времени?»; она видела циферб­лат неясно, напрягала свое зрение, подносила часы близко к глазам, отчего, циферблат казался очень боль­шим (макропсия и strabismus conv.); или она напряга­лась подавить слезы, чтобы больной отец не видел, что она плачет»⁵. Все патогенные впечатления относятся еще к тому времени, когда она принимала участие в ухо­де за больным отцом. «Однажды она проснулась ночью в большом страхе за своего сильно лихорадящего отца и в большом напряжении, так как из Вены ожидали хи­рурга для операции. Мать на некоторое время ушла, и Анна сидела у постели больного, положив правую руку на спинку стула. Она впала в состояние грез наяву и увидела, как со стены ползла к больному черная змея с намерением его укусить. (Весьма вероятно, что на лугу, позади дома действительно водились змеи, которых де­вушка боялась и которые теперь послужили материа­лом для галлюцинаций.) Она хотела отогнать животное, но была как бы парализована; правая рука, которая ви­села на спинке стула, онемела, потеряла чувствитель­ность и стала паретичной. Когда она взглянула на эту руку, пальцы обратились в маленьких змей: с мертвы­ми головами (ногти). Вероятно, онаделала попытки про­гнать парализованной правой рукой змею, и благодаря этому анестезия и паралич ассоциировались с галлю­цинацией змеи. Когда эта последняя исчезла и больная захотела, все еще в большом страхе, молиться, у нее не было слов, она не могла молиться ни на одном из изве­стных ей языков, пока ей не пришел в голову англий­ский детский стих, и она смогла на этом языке думать и молиться»⁶. С воспоминанием этой сцены в гипнозе исчез спастический паралич правой руки, существо­вавший с начала болезни, и лечение было окончено.

Когда через несколько лет я стал практиковать Вгеиег'овский метод исследования и лечения над сво­ими больными, я сделал наблюдения, которые совер­шенно совпадали с его опытом.

У одной 40-летней дамы был тик, а именно особый щелкающий звук, который она производила при всяком возбуждении, а также и без видимого повода. Этот тик вел свое происхождение от двух переживаний, общим моментом для которых было решение больной теперь не производить никакого шума. Несмотря на это решение, как бы из противоречия, этот звук нарушил тишину один раз, когда она увидела, наконец, что ее больной сын с трудом заснул, и сказала себе, что теперь она должна сидеть совершенно тихо, чтобы не разбудить его, и дру­гой раз, когда во время поездки с ее двумя детьми в грозу лошади испугались и она старалась избегать всякого шу­ма, чтобы не пугать лошадей еще больше⁷. Я привожу этот пример вместо многих других, которые опублико­ваны в «Studien über Hysterie»⁸.

Если вы разрешите мне обобщение, которое неиз­бежно при таком кратком изложении, то мы можем все, что узнали до сих пор, выразить в формуле: наши исте­ричные больные страдают воспоминаниями. Их симп­томы являются остатками и символами воспомина­ний — об известных (травматических) переживаниях. Сравнение с другими символами воспоминаний в дру­гих областях, пожалуй, позволит нам глубже проник­нуть в эту символистику. Ведь памятники и монументы, которыми мы украшаем наши города, представляют со­бой такие же символы воспоминаний. Когда вы гуляете по Лондону, то вы можете видеть невдалеке от одного из громадных вокзалов богато изукрашенную колонну в готическом стиле, Charing Cross. Один из древних ко­ролей Плантагенетов в XIII в., когда препровождал тело своей любимой королевы Элеоноры в Вестминстер, воз­двигал готический крест на каждой из остановок, где опускали на землю гроб, и Charing Cross представляет собой последний из тех памятников, которые должны были сохранить воспоминание об этом печальном ше­ствии⁹. В другом месте города, недалеко от London-Bridge, вы видите более современную, ввысь уходящую колонну, которую коротко называют монумент (The Monument). Она должна служить напоминанием о ве­ликом пожаре, который в 1666 г. уничтожил большую часть города, начавшись недалеко от того места, где сто­ит этот монумент. Эти памятники служат символами воспоминаний, как истерические симптомы; в этом от­ношении сравнение вполне законно. Но что вы скаже­те о таком лондонском жителе, который и теперь бы стоялсо страданием перед памятником погребения ко­ролевы Элеоноры вместо того, чтобы бежать по своим делам согласно с той спешкой, которая требуется со­временными условиями работы, или вместо того, что­бы наслаждаться у своей собственной юной и прекрас­ной королевы сердца? Или о другом, который перед монументом будет оплакивать пожар своего любимо­го родного города, который с тех пор давно уже вы­строен вновь в еще более блестящем виде. Подобно этим двум непрактичным лондонцам ведут себя все ис­теричные и невротики; не только потому что они вспо­минают давно прошедшие болезненные переживания, но и потому, что они еще привязаны к ним с полным аффектом; они не могут отделаться от прошедшего и ради него оставляют без внимания действительность и настоящее. Такая фиксация душевной жизни на па­тогенных травмах представляет собой одну из важней­ших характерных черт невроза, имеющих большое практическое значение.

Я вполне согласен с тем сомнением, которое у вас, по всей вероятности, возникнет, когда вы подумаете о пациентке Breuer'a. Все ее травмы относятся ко вре­мени, когда она ухаживала за своим больным отцом, и симптомы ее болезни могут быть рассматриваемы как знаки воспоминания о болезни и смерти отца. Они со­ответствуют, следовательно, горю, и фиксация на вос поминаниях об умершем в такое короткое время после его смерти, конечно, не представляет собой ничего па­тологического, наоборот, вполне соответствует нор­мальному чувству. Я согласен с этим; фиксация на трав­мах не представляет у пациентки Вгеиег'а ничего особенного. Но в других случаях, как, например, в слу­чае моей больной с тиком, причины которого имели место 10 и 15 лет тому назад, этот характер ненормаль­ного сосредоточения на прошедшем ясно выражен, и пациентка Breuer'a, наверное, проявила бы эту особен­ность точно так же, если бы вскоре после травматиче­ских переживаний и образования симптомов не была бы подвергнута катартическому лечению.

До сих пор мы объясняли только отношение исте­рических симптомов к истории жизни больной; из двух других моментов Breuer'овского наблюдения мы мо­жем получить указание на то, как следует понимать процесс заболевания и выздоровления. Относительно процесса заболевания следует отметить, что больная Вгеиег'а должна была почти при всех патогенных поло­жениях подавлять сильное возбуждение, вместо того чтобы избавиться от этого возбуждения соответству­ющими выражениями аффекта, словами или действи­ями. В небольшом событии с собачкой своей компань­онки она подавляла из вежливости свое очень сильное отвращение; в то время когда она бодрствовала у по­стели своего отца, она непрерывно была озабочена тем, чтобы не дать заметить отцу своего страха и своего горя. Когда она впоследствии воспроизводила эти сце­ны перед своим врачом, то подавленный тогда аффект выступал с необыкновенной силой, как будто он за это долгое время сохранялся в больной. Тот симптом, ко­торый остался от этой сцены, сделался особенно ин­тенсивным, когда приближались к его причинам, и за­тем, после прохождения этих причин, совершенно исчез. С другой стороны, можно было наблюдать, что напоминание сцены при враче оставалось без всяких последствий, если по какой-либо причине это воспо­минание протекало без выражения аффекта. Судьба этих аффектов, которые могут быть рассматриваемы как способные к смещению величины, была опреде­ляющим моментом как для заболевания, так и для вы­здоровления. Чувствовалась необходимость признать,

что заболевание произошло потому, что развившему­ся при патогенных положениях аффекту был закрыт нормальный выход и что сущность заболевания состо­яла в том, что эти защемленные аффекты получили не­нормальное применение. Частью эти аффекты оста­вались, отягощая душевную жизнь, как источники постоянного возбуждения для последней; частью они испытали перемещение в необычные телесные иннер­вации и задержки, которые представляли собой телес­ные симптомы данного случая. Для этого последнего процесса мы установили термин «истерическая кон­версия». Известная часть нашего душевного возбуж­дения нормально выражается в телесных иннерваци-ях и дает то, что мы знаем под именем «выражение душевных волнений». Истерическая конверсия утри­рует эту часть течения аффективного душевного про­цесса: она соответствует более интенсивному, направ­ленному на новые пути выражению аффекта. Когда река течет по двум каналам, то всегда наступит пере­полнение одного, коль скоро течение по другому встре -тит какое-либо препятствие.

Вы видите, мы готовы прийти к чисто психологи­ческой теории истерии, причем первое место мы уде­ляем аффективным процессам. Другое наблюдение Breure'a принуждает нас при характеристике болез­ненных процессов приписывать большое значение со­стояниям сознания. Больная Breure'a обнаруживала многоразличные душевные состояния: состояния спу­танности, с изменением характера, которые чередо­вались с нормальным состоянием. В нормальном со­стоянии она ничего не знала о патогенных сценах и о их связи с симптомами; она забыла эти сцены или во всяком случае утратила их патогенную связь. Когда ее приводили в гипнотическое состояние, удавалось с известной затратой труда вызвать в ее памяти эти сце­ны, и, благодаря этой работе воспоминания, симпто­мы пропадали. Было бы очень затруднительно истол­ковывать этот факт, если бы опыт и эксперименты гипнотизма не указали нам пути исследования. Благо­даря изучению гипнотических явлений мы привыкли к тому пониманию, которое сначала казалось нам край­не чуждым, а именно, что в одном и том же индивиду­уме возможно несколько душевных группировок, ко

торые могут существовать в одном индивидууме до­вольно независимо друг от друга, могут ничего не знать друг о друге и которые, изменяя сознание, отрывают­ся одна от другой. Случаи такого рода, называемые double conscience, иногда возникают самопроизволь­но. Если при таком расщеплении личности сознание постоянно присуще одной из двух личностей, то эту последнюю называют сознательным душевным состо­янием, а отделенную от нее личность — бессознатель­ной. В известных явлениях так называемого постгип­нотического внушения, когда заданная в состоянии гипноза задача впоследствии беспрекословно испол­няется при наличности нормального состояния, мы имеем прекрасный пример того влияния, которое со­знательное состояние может испытывать со стороны бессознательного, и на основании этого образца воз­можно во всяком случае выяснить себе те наблюде­ния, которые мы делаем при истерии. Breuer решил сделать предположение, что истерические симптомы возникают при особом душевном состоянии, которое он называет гипноидным. Те возбуждения, которые по­падают в момент такого гипноидного состояния, легко становятся патогенными, так как гипноидные состоя­ния не дают условий для нормального оттока процес­сов возбуждения. Вследствие отсутствия необходимых условий для отреагирования возникает ненормальный продукт гипноидного состояния, а именно симптом, и этот последний переходит в нормальное состояние как постороннее тело. Нормальное состояние ничего не знает о патогенных переживаниях гипноидного состо­яния. Где существует симптом, там есть и амнезия, про­бел в памяти, и заполнение этого пробела совпадает с уничтоженрием условий возникновения симптома.

Я боюсь, что эта часть моего изложения показалась вам несколько туманной. Но будьте терпеливы, речь идет о новых и трудньгх воззрениях, которые, пожалуй, не могут быть сделаны более ясными, а это служит до­казательством того, что мы еще недалеко ушли с нашим познанием, Вгеиге'овская гипотеза о гипноидных состо­яниях оказалась излишней и даже задерживающей дальнейшее развитие метода, почему и оставлена со­временным психоанализом. Впоследствии вы услыши­те, хотя бы только в намеках, какие влияния и какие процессы можно было открыть за поставленной Breuer'ом границей. Вы можете вполне справедливо получить впечатление, что исследования Breure'a дают только очень несовершенную теорию и неудовлетворительное объяснение наблюдаемых явлений, но совершенные те­ории не падают с неба, и вы с еще большим правом отнесетесь с недоверием к тому, кто вам предложит в начале своих наблюдений законченную теорию без пробелов. Такая теория может быть только детищем его спекуляции, но не плодом исследования фактиче­ского материала без предвзятых мнений.