Глава одиннадцатая

Рост волнений после заключения мира. - Надежды на Витте. - Митинги в университетах. - Осложнения с Бьеркским договором. Всеобщая забастовка. - Условия Витте. - Остановка жизни; растущее недовольство забастовкой; народные протесты в Москве, Твери. - Общее требование уступок при дворе. - Манифест 17 октября и назначение Витте. - Революционные манифестации и ответная волна «погромов»: Киев, Одесса, Нежин, Томск и т. д. - Бездействие центральной власти. - Революция на окраинах. - Военные бунты (Кронштадт, Владивосток). - Совет рабочих депутатов и бесцензурная печать. - Вторая всеобщая забастовка. - Бессилие земских кругов. - Ликвидация Бьеркского договора. Бунт в Севастополе (лейт. Шмидт). - Почтовая забастовка; протест населения. - Союз русского народа. - Самоупоение революционных партий. - Гвардейские полки в Царском Селе. - "Манифест" Совета рабочих депутатов; арест Совета. - Третья всеобщая забастовка. - Московское восстание. Новый избирательный закон. - Ликвидация революции в Сибири: отряд ген. Меллер-Закомельского. Кризис интеллигенции; разочарования и сетования. - Аграрный вопрос (проект Кутлера). - Предсоборное присутствие. - Закон 20 февраля. - Заем во Франции. - Выборы в 1-ю Думу. - Основные законы 26 апреля 1906 г. - Отставка Витте.

Война была кончена, но страна не вздохнула облегченно хотя бы уже потому, что тяготы войны ощущались очень слабо. Россия (как отмечает "Британская энциклопедия") использовала свою военную мощь только на одну десятую. Частичные мобилизации коснулись всего одного миллиона¹ призывных из 145-миллионного населения России.

г---------------------------------------------------

¹ 1 012 000 человек.

L___________________________________________________

Условия мира не были для России выигрышными, но общество ждало много худших. "Освобождение" прямо писало, что заключен "чрезвычайно льготный мир", и объясняло это умеряющим влиянием Англии. "Сын Отечества", еще недавно принимавший и контрибуцию, и отдачу всего Сахалина, теперь писал, что условия мира невыгодны, так как "бюрократия неспособна заключить выгодный мир". "Новое Время" (25.VIII) замечало: "При некоторой большей выдержке Россия могла бы достигнуть несравненно более выгодных условий и во всяком случае сохранить Сахалин целиком".

В армии Портсмутский договор произвел тяжелое впечатление. "Ни одна из испытанных нами неудач не подействовала на нашу армию таким вредным образом, как этот преждевременный, ранее победы, мир", - пишет Куропаткин.

В общем, мир не давал почвы ни для ликований, ни для возмущения, и Россия в водовороте событий необыкновенно быстро забыла о войне.

Революционные партии деятельно готовились к борьбе; начало прибывать и оружие из-за границы. 26 августа на мель около финского побережья у Якобстада сел пароход "Джон Графтон"; команда взорвала его и рассеялась; но часть груза - 1780 ружей швейцарского образца, 97 ящиков взрывчатых веществ - попала в руки властей. "Скверное дело", - пометил Государь на рапорте об этой "находке". "Джон Графтон" был едва ли единственным судном, доставлявшим вооружение для финской и русской революции.

В конце августа в Закавказье возникли снова кровавые междоусобия между татарами и армянами. В Баку было убито и ранено свыше 300 человек. Сгорело более двух третей нефтяных вышек, несколько десятков миллионов пудов нефти; добыча сократилась более чем вдвое; это был серьезный удар русскому народному хозяйству. Много более кровавыми были события в небольшом городе Шуше, где одних убитых насчитывали свыше шестисот и сгорела значительная часть домов.

Год был неурожайный для 23 губерний. Ожидалось, что придется опять в широких размерах оказывать помощь населению местностей, постигнутых недородом.

Первая половина сентября была периодом затишья. Государь, в первый раз после долгого времени, провел две недели в шхерах со своей семьей, вдали от всяких государственных дел. Императрица Мария Феодоровна уехала в Данию, где доживал последние месяцы ее престарелый отец король Христиан IX.

Законом 27 августа была дарована широкая автономия высшим учебным заведениям: весь внутренний распорядок передавался в руки коллегии профессоров и выборных ими ректоров.

На земском съезде в Москве 13-15 сентября, заседавшем на этот раз открыто и беспрепятственно, было постановлено продолжить борьбу за расширение прав народного представительства и за всеобщее голосование; но выдвигавшийся слева лозунг бойкота "Думы 6 августа" был отвергнут. Самой яркой чертой съезда было появление польских делегатов. После июльского съезда бюро земских и городских деятелей вошло в соглашение с польскими националистами; на съезд была внесена резолюция о широкой автономии Польши. Против этого энергично возражал только А. И. Гучков - впервые получивший известность в широких кругах именно этим своим выступлением. Съезд принял автономию большинством 172 против 1; но московские купцы отправили к Гучкову особую делегацию, чтобы его благодарить.

15 сентября возвратился из Портсмута С. Ю. Витте. Всюду за границей его шумно чествовали, приписывая сравнительно благоприятные условия мира его дипломатическому искусству. Витте всегда умел поддерживать хорошие отношения с иностранной печатью и с банковскими кругами - прочные связи установились еще в те времена, когда он был министром финансов - и мастерская реклама неизменно сопутствовала всем его выступлениям.

В России также ждали от него много. Репутация оппозиционности, приобретенная за последние два года, отчасти мирила с ним "общественность", тогда как бесспорные достижения эпохи его руководства русскими финансами создали ему славу крупного государственного человека. Успех в Портсмуте еще укрепил и возвеличил эту репутацию: "Все имена затмевает Витте", - писал "Русский Вестник". Государь милостиво встретил русского уполномоченного и пожаловал ему титул графа. Злые языки потом называли его "графом Полусахалинским".

Занятия в высших учебных заведениях начались в непривычных условиях автономии. Начальством были теперь выборные ректоры: кн. С. Н. Трубецкой в Москве, проф. И. И. Боргман в С.-Петербурге и т. д. Студенты беспрепятственно устраивали сходки по вопросу о том, можно ли начинать учиться (в феврале ведь решено было бастовать "до Учредительного собрания"). Революционные партии, в первую очередь с.-д., воспользовались создавшимся положением. Они начали превращать студенческие сходки в народные митинги. Контроля не было; посторонние свободно проникали в университеты, предоставленные в ведение профессуры. На митингах обсуждались все политические вопросы дня: студентам говорили - не захотите же вы пользоваться одни свободой собраний? Не станете же вы закрывать двери перед народной массой? Попутно выдвигались требования о том, чтобы уж не профессура, а студенты распоряжались в университетах. В Петербурге был объявлен "бойкот" семи профессорам "за реакционное направление"; сходка постановила не допускать их лекций. Это вызвало протесты не только в "Новом Времени", но и в "Освобождении". П. Б. Струве писал: "Нельзя ни за кем, даже за студентами, признать право на привлечение к суду за образ мыслей... Я не желаю в этом подчиняться никакому участку, все равно, чем бы он ни был украшен - двуглавым орлом или фригийской шапкой, и ведет ли его зерцало свое происхождение от Петра Великого или Карла Маркса".

Кн. С. Н. Трубецкой, сознававший, что автономия создает обязанности и перед властью, объявил, что в случае допущения посторонних в аудитории Университет будет закрыт - и действительно закрыл его 20 сентября. "Я гарантирую вам свободу ваших собраний, - сказал он студентам, - но как ректор, как профессор, как общественный деятель я утверждаю, что университет теперь не может быть общественным собранием". Это произвело на студентов некоторое впечатление. Часть курсовых собраний высказалось за возобновление занятий без митингов. Кн. С. Н. Трубецкой отправился в С.-Петербург, желая убедить власть издать общий закон о свободе собраний, чтобы отвлечь "политику" от университетских стен. На совещании у министра народного просвещения 28 сентября ему стало дурно; и в тот же вечер он скончался от сердечного припадка. Тело кн. С. Н. Трубецкого провожали на Николаевский вокзал в Петербурге высшие представители власти, и государь прислал венок из белых орхидей, а в Москве похороны первого выборного ректора были использованы для революционной демонстрации, завершившейся рядом уличных столкновений с полицией.

Вскоре после заключения Портсмутского мира государь осведомил министра иностранных дел о Бьеркском договоре. Гр. Ламздорф был смущен его содержанием; он указал, что Франция едва ли пойдет на такое тройственное соглашение, и затребовал от русского посла в Париже Нелидова заключение о неприемлемости сближения с Германией для французских политических кругов. Неожиданным союзником гр. Ламздорфа в этом вопросе оказался Витте, всегда проповедовавший - и до, и после этого инцидента - именно такой союз "материковых держав".¹

г---------------------------------------------------

¹ Барон М. А. Таубе, разбирающий этот вопрос в своей книге "На пути к великой катастрофе", высказывает правдоподобное предположение, что Витте этим хотел приобрести симпатии в. к. Николая Николаевича, относившегося к Бьеркскому договору определенно отрицательно.

L___________________________________________________

Государь 24 сентября написал императору Вильгельму: "Через несколько дней мир будет ратифицирован. Наш Бьеркский договор должен был бы вступить в силу... Если Франция откажется присоединиться, смысл ст. 1-й радикально меняется. У меня тогда не было при себе всех документов. Наши отношения с Францией исключают возможность столкновения с ней... Если она откажется, редакция договора должна быть изменена".

Государь, таким образом, желал сохранить самый договор, но считал нужным внести в него оговорку. На какой случай? Очевидно, речь шла о весьма маловероятном в ту эпоху "казусе" французского нападения на Германию. Россия в таком случае, конечно, не обязана была поддерживать Францию; но в то же время близкие и доверительные отношения между штабами, сложившиеся в результате военных конвенций, не позволяли ей выступить и против Франции. Так как в Бьерке речь шла о союзе против Англии, такая чисто теоретическая возможность была оставлена в стороне; но это давало противникам договора "зацепку" для критики.

Витте в то же самое время (25 сентября) писал гр. Эйленбургу о своей "полной солидарности" с Бьерке и о том, что надо только "устранить некоторые препятствия".

Митинги в университетах были только частью того возбуждения, которое начало нарастать со второй половины сентября. В Москве одна за другой разыгрывались забастовки - то в типографиях, то в пекарнях, то на различных заводах. Бастующие устраивали уличные шествия. 22, 24 сентября были столкновения с полицией. В С.-Петербурге, где стояли гвардейские полки, волнения не выливались на улицу; но во всех учебных заведениях происходили многотысячные митинги; толпы рабочих наполняли аудитории; революционные ораторы выступали открыто, и толпы упивались доселе неслыханными "запретными" речами.

В то же время в высших правительственных кругах шли частные совещания о создании объединенного правительства ввиду предстоящего открытия Г. думы. Витте на них заявлял себя сторонником конституционной реформы и надменно громил всех, кто пытался ему возражать. Особенно резкие столкновения у него были с В. Н. Коковцовым. Значительное большинство высшей "бюрократии" склонялось на сторону Витте. Эти настроения на "верхах" быстро делались известными в обществе, в кругах Союза освобождения и Союза союзов, и увеличивали самоуверенность противников власти. Там не хотели дожидаться Гос. думы, считая, что избирательный закон обеспечивает правительству "покорное" крестьянское большинство. Лозунг бойкота Думы был весьма популярен среди интеллигенции, тем более, что ни она, ни рабочие не имели права голоса; но отказ идти в Думу означал переход на другие пути борьбы. Революционные и оппозиционные партии в этот момент сходились на общей цели созыва Учредительного собрания для установления российской конституции и на желательности выступить до созыва Думы, назначенного на середину января. Выступить - но как? Хотя революционные партии и располагали некоторым количеством оружия, вооруженное восстание казалось безнадежным, а террор как будто исчерпал свои возможности.

При таких условиях та коалиция партий, групп и организаций, которая составляла т. н. освободительное движение, применила новое орудие борьбы, еще неиспробованное, хотя и входившее в программу социалистических партий Запада: всеобщую политическую забастовку.

Это движение не имело "единого командования"; но сила его была в том, что при единстве ближайшей цели каждая составная часть была проникнута решимостью: кто бы и как бы ни начал - все должны поддержать. Поэтому, когда движение началось, его размах и значение разглядели не сразу; но все в него "вложились", и при атмосфере общего сочувствия оно быстро выросло в грозную силу, обладавшую огромной психологической заразительностью.

Крупные события начались неожиданно и развернулись крайне быстро. 7 октября забастовали служащие Московско-Казанской железной дороги. На следующий день стали Ярославская, Курская, Нижегородская, Рязанско-Уральская дороги. Забастовщики валили телеграфные столбы, чтобы остановить движение там, где находились желающие работать. Железнодорожники, повинуясь своему руководящему центру, прекращали работу, не предъявляя никаких требований. "Когда все дороги станут, - говорили они, - тогда мы их предъявим". 10 октября стала и Николаевская дорога: Москва была отрезана от внешнего мира. Движение останавливалось и в провинции. Того же 10 октября в Москве была объявлена всеобщая забастовка.

11 октября делегаты ж. д. съезда явились к Витте и предъявили ему требования бастующих: 1) Учредительное собрание на основе всеобщего, прямого, равного и тайного голосования; 2) отмена усиленной охраны и военного положения; 3) свобода стачек, союзов и собраний; 4) 8-часовой день на железных дорогах. Витте ответил, что Учредительное собрание не представляется ему желательным ("в Америке капиталисты скупают голоса"), тогда как остальные требования - приемлемы ("военное положение - анахронизм", - заметил он).

Рабочие обращались к Витте; он сам говорил как бы от имени власти. Это объяснялось не столько официальным положением председателя комитета министров, сколько общим мнением о том, что он - будущий глава правительства.

Как только начались забастовки, Витте поручил своему постоянному сотруднику Гурлянду составить программную записку. Эта записка (от 9 октября), разумеется, сильно отличалась от "Самодержавия и земства". В тонах, доходящих до лиризма, она прославляла "освободительное движение", которое то "теплится, как раскаленный уголь в груде золы", то "вспыхивает ярким пламенем". Корни его - говорилось дальше - "в Новгороде, во Пскове, в Запорожском казачестве, в низовой вольнице Поволжья" (Стенька Разин!) и "говоря вообще, в природе всякого человека"... "Цель поставлена обществом, значение ее велико и совершенно несокрушимо, ибо в этой цели есть правда. Правительство поэтому должно ее принять. Лозунг "свобода" должен стать лозунгом правительственной деятельности. Другого исхода для спасения государства нет... Ход исторического прогресса неудержим... Выбора нет: или стать во главе охватившего страну движения, или отдать ее на растерзание стихийных сил. Казни и потоки крови только ускорят взрыв".

Исходя из этих утверждений, Витте предлагал: отмену всех исключительных положений; введение "свобод" и равноправия всех граждан; "конституцию в смысле общения Царя с народом на почве разделения законодательной власти, бюджетного права и контроля за действиями администрации"; расширение избирательного права; автономию Польши и Грузии и ряд других реформ, вплоть до "экспроприации частной земельной собственности".

Перед тем как вручить эту записку государю, Витте все же добавил к ней, что есть и другой исход - "идти против течения"; но сам он за выполнение такого плана не берется. Программа Витте в общем была списана с резолюций двух последних земских съездов. Витте настаивал на том, чтобы государь, назначая его главою объединенного правительства, принял эту программу.

Витте передал государю свою записку 10 октября. Всеобщая забастовка между тем захватила и Петербург. Паралич путей сообщения распространялся на всю Россию. В Москве не действовал водопровод, закрылись аптеки, не работали городские бойни. Все новые группы населения бросались в водоворот забастовки. Даже ученики средних учебных заведений отказывались заниматься, устраивали уличные шествия. В Харькове уже 12 октября произошли вооруженные столкновения толпы с войсками. Первая в мировой истории всеобщая политическая забастовка развивалась стихийно, ускользая из-под руководства отдельных групп.

"Московские Ведомости" требовали военной диктатуры. На это кн. Мещерский возражал, что диктатура - фактическое упразднение царской власти, причем нет гарантий, что диктатор сам не подпадет под влияние либерального напора: "Выступать против силы свершающейся над Россией судьбы Дон Кихотом было бы смешно..."¹ - "Идея царской власти гораздо больше может быть потрясена репрессиями, чем узаконением свободы", - заявляло "Новое Время".² А умеренно-либеральное "Слово"³ призывало власть пойти навстречу тем, кто "желает лишь разумной свободы": "Мы медлим. Мы медлили, пока накрапывал дождь, полагая, что тучи разойдутся; мы медлили, когда уже начинался ливень, и медлим теперь, под глухой гул надвигающейся бури. Уже хлынули обратно прегражденные воды; народ "зрит Божий гнев"... - "Вот она - началась революция", - восклицал А. А. Столыпин.⁴

г---------------------------------------------------

¹ "Гражданин", 10 октября.

² "Новое Время", 11 октября.

³ "Слово", 13 октября.

⁴ "Новое Время", 14 октября.

L___________________________________________________

14 октября в последний раз вышли газеты и в С.-Петербурге. Во всей России едва ли не один "Киевлянин", имевший свой штат убежденных правых наборщиков, продолжал выходить вопреки всеобщей забастовке.

Государь 13 октября телеграфировал гр. Витте из Петергофа в Петербург: "Поручаю вам объединить деятельность министров, которым ставлю целью возобновить порядок повсеместно". Петербургскому генерал-губернатору Д. Ф. Трепову были в то же время подчинены войска петербургского военного округа. Возлагая на Д. Ф. Трепова поддержание внешнего порядка, государь в то же время искал политического выхода из положения. Указом 14 октября была проведена та мера, о которой накануне своей смерти просил кн. С. Н. Трубецкой: чтобы прекратить митинги в университетах, разрешены были собрания в нескольких больших городских залах. Митинги, однако, продолжались везде и в этих залах, и в высших учебных заведениях...

Витте медлил принять назначение; он настаивал на том, чтобы государь принял его программу. Он хотел связать свою судьбу с либеральной реформой - быть может, он рассчитывал, получив назначение от государя, опереться в дальнейшем на другие силы и стать уже несменяемым. Когда государь ответил, что такие серьезные реформы требуют торжественного провозглашения путем манифеста, Витте был этим недоволен и пытался даже возражать. Он предпочел бы, чтобы реформы вошли в общее сознание не как решение царя, а как "программа Витте".

Железнодорожная забастовка тянулась уже несколько дней. Министры вынуждены были ездить к государю в Петергоф на пароходе. 15 октября состоялось опять продолжительное совещание; Витте еще раз выдвигал выбор - диктатура или конституция. Великий князь Николай Николаевич, только что приехавший из своего имения под Тулой через охваченную забастовкой страну, решительно стал на сторону Витте. Уже обсуждался проект манифеста, написанный кн. А. Д. Оболенским, обещавший "свободы" и законодательные права для Г. думы. Но после многочасовой беседы государь в заключение только сказал: "Я подумаю".

В этот день в коляске приехал из Петербурга в Петергоф по вызову государя б. министр внутренних дел И. Л. Горемыкин. Расставшись с Витте, государь приступил к совещанию с его старым оппонентом, который, со своей стороны, составлял другой проект манифеста.

16 октября было днем неопределенности. Ходили слухи, что программа Витте отвергнута, что премьером назначается Горемыкин или гр. А. П. Игнатьев. В Петербурге было темно - электричество не действовало, улицы были пустынны.

"Наступили грозные, тихие дни, - писал государь своей матери, - именно тихие, потому что на улицах был полный порядок, а каждый знал, что готовится что-то - войска ждали сигнала, а те не начинали. Чувство было, как бывает летом перед сильной грозой! Нервы у всех были натянуты до невозможности, и, конечно, такое положение не могло долго продолжаться..."

За пределами столицы шли сложные сдвиги. Забастовка, несомненно, отражала стихийно нараставшее настроение; но она больно ударяла по самым жизненным интересам населения, и в первую очередь - городской бедноты. На рынках не было продуктов; в мясных не было мяса. Молока не хватало и для детей. А тут еще бастовали аптеки, из водопровода (в Москве) не шла вода. Когда такое состояние длилось около недели, у обывателя стало пробуждаться раздражение, направленное отнюдь не против власти. Врага начинали видеть в "забастовщиках" и корень зла в "подстрекателях" - прежде всего в студентах и в евреях. Приказчики и торговцы из Охотного ряда, лотки которых опустели от прекращения подвоза, одними из первых ополчились на забастовщиков, и уже 14-15 октября в Москве происходили уличные столкновения - не демонстрантов с полицией, а народной толпы, "черной сотни", как их называли противники, с забастовщиками всех видов. Студентов избивали на улицах. Они забаррикадировались от толпы в здании университета. Рубились деревья университетского сада; жгли костры во дворе, чтобы греться долгой октябрьской ночью. Власти в недоумении не препятствовали ни студенческим баррикадам, ни движению уличной толпы.

Перемена настроения уже сказывалась в Москве очень явственно. 16 октября во всех церквах было прочитано обращение митрополита Владимира, призывавшего народ к борьбе со смутой. С утра 17-го начал действовать водопровод; заработали бойни; поползли по улицам конки. Служащие трех железных дорог - Казанской, Ярославской, Нижегородской - постановили прекратить забастовку. Раздавались протесты и со стороны земств. Так, Елецкое земское собрание приняло резолюцию: "Сытые бастуют, обездоленное население черноземных губерний должно будет потом оплачивать забастовку. Пусть те, кто не хотят работать, уходят с железных дорог и очистят место нуждающимся в работе крестьянам".

В Твери вечером 17 октября уличная толпа осадила здание губернской управы, где собрались земские служащие для обсуждения вопроса о забастовке, подожгла дом и била выходивших из него служащих, не отличая тех, кто призывал к забастовке, от тех, кто против нее возражал.

В других концах России, где забастовка началась позже, она еще разрасталась. Никто при этом не знал, что делается в ближайшем городе. Не было газет. "Земля полнилась слухами" один невероятнее другого.

В Петербурге с 14 октября начал действовать Совет рабочих депутатов, состоявший из выборных от заводов и из представителей революционных партий. 16 октября делегация Совета уже явилась с требованием в петербургскую городскую думу. "Нам нужны средства для продолжения стачки - ассигнуйте городские средства на это! - говорил большевик Радин. - Нам нужно оружие для завоевания и отстаивания свободы - отпустите средства на организацию пролетарской милиции!". Дума, однако, отвергла требования "Совета", несмотря на свист и рев толпы, наполнявшей хоры.

17 октября был выпущен первый номер "Известий Совета рабочих депутатов".

16-го и 17-го государь продолжал свои совещания. Но вокруг него не было борьбы направлений. Проект манифеста, составленный И. Л. Горемыкиным, не был противоположностью проекта кн. Оболенского и Витте; он также возвещал, что населению даруются "гражданские права, основанные на неприкосновенности личности, свободе совести и слова, а также право собраний и союзов по определению закона"; также обещал расширение избирательного права; о Г. думе в нем говорилось несколько менее определенно: "повелеваем в незыблемую основу подлежащих внесению в Г. думу законодательных предположений принять даруемые Нами ныне населению государства Нашего права народного представительства". В неясной форме это было обещанием внести в будущую Думу проект дальнейшего расширения ее прав.

Государь, однако, остановился на другом проекте, имевшем преимущество ясности и отчетливости. Можно было вообще не издавать в данный момент манифеста, а ограничиться борьбой с революционным движением; но в случае издания было существенно, чтобы он произвел впечатление определенного решения. Государь об этом писал: "Представлялось избрать один из двух путей: назначить энергичного военного человека и всеми силами постараться раздавить крамолу; затем была бы передышка, и снова пришлось бы через несколько месяцев действовать силой; но это стоило бы потоков крови и в конце концов привело бы к теперешнему положению, т. е. авторитет власти был бы показан, но результат оставался бы тот же самый... Другой путь - предоставление гражданских прав населению... Кроме того, обязательство проводить всякий законопроект через Г. думу - это, в сущности, и есть конституция".

Государь, принимая свое решение, думал, таким образом, не об устранении непосредственной опасности - он считал, что власть могла силою подавить движение, - а о том, как дальше строить русскую жизнь при обнаружившемся разладе между властью и широкими кругами - огромным большинством общества, если и не большинством народа.

На последнем совещании с великим князем Николаем Николаевичем и министром двора бар. Фредериксом государь окончательно высказался за второй путь. Витте был вызван в Петергоф, и в 5 часов дня 17 октября манифест был подписан.

"Почти все, к кому я обращался с вопросом, отвечали мне так же, как Витте, и находили, что другого выхода нет", - писал государь, называя свой шаг "страшным решением", которое он "тем не менее принял совершенно сознательно". - " После такого дня голова стала тяжелой и мысли стали путаться. Господи, помоги нам, усмири Россию".

Манифест 17 октября гласил:

"Смуты и волнения в столицах и во многих местностях Империи Нашей великою и тяжкою скорбью преисполняют сердце Наше. Благо Российского Государя неразрывно с благом народным, и печаль народная - Его печаль. От волнений, ныне возникших, может явиться глубокое нестроение народное и угроза целости и единства Державы Нашей.

Великий обет Царского служения повелевает Нам всеми силами разума и власти Нашей стремиться к скорейшему прекращению столь опасной для Государства смуты. Повелев подлежащим властям принять меры к устранению прямых проявлений беспорядка, бесчинств и насилий, в охрану людей мирных, стремящихся к спокойному выполнению лежащего на каждом долга, Мы, для успешнейшего выполнения общих преднамечаемых Нами к умиротворению государственной жизни мер, признали необходимым объединить деятельность высшего правительства.

На обязанность правительства возлагаем Мы выполнение непреклонной Нашей воли:

1) Даровать населению незыблемые основы гражданской свободы на началах действительной неприкосновенности личности, свободы совести, слова, собраний и союзов.

2) Не останавливая предназначенных выборов в Государственную Думу, привлечь теперь же к участию в Думе, в мере возможности, соответствующей краткости остающегося до созыва Думы срока, те классы населения, которые ныне совсем лишены избирательных прав, предоставив засим дальнейшее развитие начала общего избирательного права вновь установленному законодательному порядку, и

3) Установить как незыблемое правило, чтобы никакой закон не мог восприять силу без одобрения Государственной думы и чтобы выборным от народа обеспечена была возможность действительного участия в надзоре за закономерностью действий поставленных от Нас властей.

Призываем всех верных сынов России вспомнить долг свой перед Родиной, помочь прекращению сей неслыханной смуты и вместе с Нами напрячь все силы к восстановлению тишины и мира на родной земле".

Одновременно был опубликован всеподданнейший доклад Витте, в сильно смягченной форме воспроизводивший положение его записки от 9 октября, с пометкою государя "Принять к руководству". В нем указывалось, что необходимо "духовное единение с благоразумным большинством общества". "Следует верить в политический такт русского общества, - говорилось в заключение. - Не может быть, чтобы русское общество желало анархии, угрожающей, помимо всех ужасов борьбы, расчленением государства".

Государь и в этот момент не слагал с себя ответственности: он сохранял за собою право последнего решения; но на первых порах он предоставил Витте самые широкие полномочия, поручив ему выбор министров и только оставив в своем непосредственном ведении министерства военное, морское и иностранных дел.

Манифест стал известен в С.-Петербурге и за границей уже к вечеру 17 октября; Витте поспешил его распространить. Для революционных партий он был большой неожиданностью. Они чувствовали, что забастовка ускользает у них из рук, что в народе нарастает сопротивление. У них не было ощущения победы. Издание манифеста о свободах и о законодательных правах Думы вызвало в их рядах полное недоумение. Что это - хитроумный маневр или капитуляция? Для последней, казалось, оснований не было. Это особенно остро ощущал петербургский Совет рабочих депутатов, и первым его движением было - не прекращать забастовки, не верить власти. "Дан Витте, но оставлен Трепов, - писали "Известия Совета" (пером Л. Троцкого). - Пролетариат не хочет ни полицейского хулигана Трепова, ни либерального маклера Витте, ни волчьей пасти, ни лисьего хвоста. Он не желает нагайки, завернутой в пергамент конституции".¹

г---------------------------------------------------

¹ П. Н. Милюков на банкете вечером 17 октября также высказался о манифесте скептически: "Вместо горячей торжествующей речи я вылил на окружающую меня и успевшую повеселеть толпу целый ушат холодной воды. Да, говорил я, это успех большой. Но ведь не первый! Это новый этап борьбы". ("Роковые годы", Русские Записки, 1939 г., январь.)

L___________________________________________________

Но во всей провинции манифест произвел огромное впечатление. Вдали от столицы революционеры приняли его за полную капитуляцию власти, тогда как в широкой массе преобладало ощущение: слава Богу, теперь конец забастовкам и смуте - "Царь дал свободу", более нечего требовать. Эту свободу понимали по-разному, представляли себе весьма туманно; но народные толпы, вышедшие на улицу с царскими портретами и национальными флагами, праздновали издание манифеста, а не протестовали против него.

Появление на улицах толп, резко отличавшихся друг от друга по настроению, - тех, кто праздновал царскую милость, и тех, кто торжествовал победу над царской властью, - было главной причиной той бурной вспышки гражданской войны, которую затем называли "волной погромов", "выступлением черной сотни" и т. д. В Западном и Юго-Западном крае, где наиболее видную роль в революционном движении играли евреи, вспышка народного гнева обратилась против них; но и там, где евреев почти совсем не было, развертывалась та же картина.

18 октября даже в Петербурге состоялись демонстрации двух видов - с национальными и с красными флагами - и дело доходило до драки. В Москве, где революционная волна уже шла на убыль, забастовщики обрадовались благовидному предлогу прекратить борьбу. Демонстрация с красными флагами направилась ко дворцу ген.-губернатора П. П. Дурново, который говорил ей с балкона приветственную речь.

Но в провинции почти везде картина была одна и та же: в Киеве, в Кременчуге, в Одессе и т. д. 18 октября происходили революционные демонстрации: люди с красными флагами праздновали свою победу, поносили власть, рвали царские портреты в городских зданиях, устраивали сборы "на гроб Николаю II",¹ призывали народ к дальнейшей борьбе. На следующий день поднялись другие толпы, одушевленные тем же "оскорбленным, хотя и дико патриотическим чувством", как демонстранты в Нижнем и Балашове; и эти толпы везде оказались сильнее и многочисленнее. К толпе затем примешались уголовные элементы; были и грабежи, но в основе движения был протест против революции. Когда междоусобица приняла форму еврейского погрома, революционеры начали взывать к властям о защите.

г---------------------------------------------------

¹ Об этом рассказывал в первой Думе депутат от гор. Екатеринослава, Способный.

L___________________________________________________

В Нежине, где центром революционных манифестаций явился Филологический институт, толпа в несколько тысяч крестьян из окрестных деревень собралась 21 октября у собора, направилась к зданию института, потребовала, чтобы студенты пошли за нею с царским портретом, и заставила студентов и встреченных по пути евреев встать перед собором на колени и принести присягу "не бунтовать, Царя поважать".

В Томске, на другом конце России, после революционной демонстрации с красными флагами, многочисленная толпа 20 октября осадила демонстрантов в здании городского театра; те отстреливались; театр был подожжен, и в пожаре погибло около 200 человек. В Симферополе, в Ростове-на-Дону, в Саратове и Казани (где губернатор Хомутов сначала совершенно растерялся и обещал было разоружить полицию и увести из города войска), в Полтаве и Ярославле, Туле и Кишиневе - всех городов не перечесть - прокатилась народная антиреволюционная волна, всюду бывшая ответом на выходки торжествующих левых партий, - жестокая, как всякое стихийное народное движение.

Эта волна прокатилась и быстро схлынула, в какие-нибудь два-три дня: с 18-19 по 20-21.

Нелепы утверждения, будто это движение было "организовано полицией". Бессильная перед всяким разливом стихийных сил, как показали все события последних двух лет, полиция абсолютно была неспособна, если бы даже и захотела, вызвать по всей России массовое народное движение. "Не черная сотня, а черные миллионы", - восклицал в "Новом Времени" А. А. Столыпин. Это поняли и более вдумчивые сторонники революции; в "Русском Богатстве" С. Елпатьевский указывал, что человек с низов "остался человеком старой любви к отечеству и народной гордости... старое мировоззрение, складывавшееся столетиями, не устраняется из жизни сразу ни бомбами, ни прокламациями, ни японскими снарядами. И здесь, в Петербурге, пусть люди не празднуют еще победы!.. Победы еще нет... темный человек стоит на распутье русских дорог и колеблется, куда ему идти..."

"Киевлянин" 19 октября писал: "Кровь несчастных жертв, весь ужас стихийного разгула - падает на голову тех безумцев, которые вызвали взрыв и так безумно оскорбили народную святыню... Не говорите, что русский народ - раб. Это великий и любящий народ. Вы не понимаете его веры, вы не понимаете его любви, как он не понимает вас. Но вы заставили его понять, что значит революционное насилие, вы заставили его понять, что вы предаете поруганию его святейшие верования. И его ненависть против оскорбителей разразилась в погроме евреев, которых он счел вашими соучастниками".

В Москве 20 октября происходили грандиозные похороны Баумана - безвестного ветеринара-социалиста, которого 18 октября убил железным ломом мастеровой Михалин, бросившийся на "человека с красным флагом". Это был смотр революционных сил и первые в России "гражданские похороны". Стотысячная толпа с пением "Марсельезы" и "Похоронного марша" двигалась рядами, с несчетными красными флагами; порядок поддерживали боевые дружины. Но с тротуаров за шествием следили враждебные группы, и революционеры чувствовали себя неспокойно. На обратном пути, уже вечером, дружинникам в неосвещенной улице у манежа почудилась засада "черной сотни", и они открыли огонь. Помещавшиеся в манеже казаки, решив, что на них нападают, выскочили из здания и начали отвечать залпами. Дружинники рассеялись; было 6 убитых и около сотни раненых.

Власти во время этих событий как будто и не было. Столкновения происходили между толпами, а не с войсками или полицией. Только в Минске (18 октября) солдаты стреляли в наступавших на них демонстрантов. Зато в Петербурге, в самом центре, народной толпе - ни левой, ни правой - не дали вообще овладеть улицей. 18 октября, когда толпа пыталась освободить студентов, задержанных в здании Технологического института в связи с взрывом бомбы, брошенной в казачий патруль, военное начальство энергичными мерами рассеяло нападавших. Семеновский полк, которым командовал энергичный и мужественный человек, полковник Г. А. Мин, выстроился на Загородном проспекте и одним своим присутствием в корне пресек революционные поползновения.¹ В Петербурге поэтому число жертв было гораздо меньше, чем в других городах. Совет рабочих депутатов захотел было по московскому примеру устроить "похороны жертв", но Л. Ф. Трепов ответил объявлением о том, что "когда одна часть населения готова с оружием в руках восстать против действий другой части", такие шествия допущены быть не могут - и Совет, по предложению "самого" Троцкого, постановил отменить демонстрацию.

г---------------------------------------------------

¹ По этому поводу произошел любопытный разговор между Витте и полк. Мином. Премьер, по просьбе "общественных кругов", обратился к нему по телефону с предложением "не заграждать улиц". "Я не имею права вмешиваться в распоряжение вашего начальства и говорю вам не как первый министр, а как русский гражданин, любящий свое отечество". Г. А. Мин ответил: "С вами говорит русский гражданин, любящий свое отечество так же, как вы, если не больше... Я не могу допустить, чтобы часть моего полка была окружена толпой и отрезана от казарм... Самое лучшее, граф, если вы сами явились бы на площадь. Вы так умеете владеть толпою, говорить с ними; успокойте ее, убедите разойтись... Как это будет торжественно и полезно". Витте, разумеется, не последовал такому приглашению и в заключение сказал: "Действуйте так, как найдете нужным".

L___________________________________________________

Забастовка прекратилась; уличные волнения затихли; и дней через пять после издания манифеста 17 октября стало, наконец, возможно отдать себе отчет в совершившемся. Преобладало впечатление: освободительное движение одержало большую победу. "Начальство ушло", как выразился В. В. Розанов. Грань между запретным и дозволенным стерлась. Революционные партии собирались открыто, обсуждали вопросы о пропаганде в войсках и о вооруженном восстании. Цензура совершенно отпала, и одна за другою стали появляться газеты крайних партий. "Новое Время" устами Меньшикова прославляло "борцов за свободу". Синод постановил осудить послание митрополита Владимира, призывавшее народ к борьбе с крамолой. Вышло в отставку восемь министров и главноуправляющих¹ - не столько из-за несоответствия "новому курсу", сколько для того, чтобы освободить места для кандидатов графа Витте; было добавочно создано новое министерство торговли. Д. Ф. Трепов переменил должность петербургского генерал-губернатора на менее видный, но особо ответственный в эти дни пост дворцового коменданта, ведающего личной безопасностью государя и царской семьи.

г---------------------------------------------------

¹ К. П. Победоносцев (обер-прок. синода), В. Н. Коковцов (мин. финансов); ген. Глазов (мин. народн. просвещения); кн. Хилков (мин. путей сообщения), П. Х. Шванебах (упр. землеустройством и земледелием); ген. Лобко (госуд. контролер); А. Г. Булыгин (мин. внутр. дел), в. к. Александр Михайлович (торг. мореплавание).

L___________________________________________________

Манифест 17 октября создал совершенно новое положение. Он раздробил единый революционный поток на отдельные, порою сталкивающиеся струи; он пробудил народные силы, верные царской власти, воочию показав им, насколько положение серьезно. В момент его издания даже справа его критиковали только очень немногие.

Но первые же дни зато показали полное крушение того человека, в котором многие готовы были видеть спасителя России: граф Витте жестоко ошибся во всех своих расчетах.

А. Н. Куропаткин писал 23 октября в своем дневнике, при первом известии, дошедшем до него о манифесте: "Сергей Витте торжествует. Так отомстить, как он отомстил Государю, даже и ему не всегда представлялось возможным". Но 23 октября граф Витте уже едва ли торжествовал. Того "благоразумного большинства", того "политического такта", о которых он писал, не оказалось и в помине. В русском хаосе новый премьер не находил поддержки ни в ком. Уже 18 октября, беседуя с представителями петербургских газет, Витте просил их: "Вы, господа, постарайтесь, чтобы Государь увидел, что от добрых мер есть результаты. Вот лучший путь. На нем вы меня поддержите". В ответ он слышал только новые требования: "удалите войска", "организуйте народную милицию", "амнистию", "отмена смертной казни". 22 октября у Витте были представители земцев, программу которых он принимал, для которых "освободил" министерские портфели: они теперь настаивали на Учредительном собрании. Витте в отчаянии, как говорят, воскликнул: "Если бы при теперешних обстоятельствах во главе правительства стоял Христос, то и ему не поверили бы!..".¹

г---------------------------------------------------

¹ "Новое Время", 24 октября.

L___________________________________________________

При дворе и особенно в военных кругах действия Витте резко критиковались с другой стороны. Указывали, что его программа никого не удовлетворила, что она только увеличила смуту. "Странно, что такой умный человек ошибся в своих расчетах на скорое успокоение", - писал государь. И оставляя политическую сторону в руках Витте, государь сам принял меры для того, чтобы охранить полицейский и военный аппарат от грозившего распада. Управляющим министерством внутренних дел был назначен (23 октября) П. Н. Дурново; командование войсками гвардии и петербургского военного округа было возложено (27 октября) на великого князя Николая Николаевича, за эти несколько дней сильно разочаровавшегося в Витте.

Одним из ближайших последствий манифеста 17 октября было быстрое развитие революционного движения на окраинах. В царстве Польском начались массовые демонстрации в пользу широкой автономии, а то и независимости. В Финляндии всеобщая забастовка охватила в два-три дня всю страну, и генерал-губернатор кн. И. М. Оболенский, боясь попасть в плен, переехал из Гельсингфорса на броненосец "Слава", стоявший у Свеаборга.

В отношении Финляндии государь счел необходимым уступить. Манифестом 22 октября было приостановлено действие всех законов, оспаривавшихся финляндцами, начиная с манифеста 3 февраля 1899 г.: "Рассмотрев окончательно петицию сейма от 31 декабря 1904 г., Мы признали ее заслуживающей внимания", говорилось в новом манифесте. На 7 декабря созывался финский чрезвычайный сейм: финляндская конституция была восстановлена в прежнем виде.

Только успело "Новое Время" от 25 октября отметить "маленький намек на успокоение" - начало занятий в гимназиях, как в Кронштадте возникли беспорядки: матросы нескольких экипажей взбунтовались, рассыпались по городу, и начались убийства, грабежи и поголовное пьянство. Два дня Кронштадт был во власти пьяной матросской толпы. Утром 27-го прибыли два батальона Преображенского полка и, поступив под команду ген. Н. И. Иванова, быстро восстановили порядок: перепившиеся матросы не оказали сопротивления.

30 октября такие же события разыгрались на другом конце России - во Владивостоке, с тою разницей, что бунтовали толпы запасных, ждавших отправки на родину. Грабежи и пьяный разгул сопровождались избиением китайцев и корейцев. Город за два дня беспорядков сильно пострадал. Пьяная толпа отбушевала и успокоилась.

Земцы отказались войти в кабинет Витте, и приготовленные для них "вакансии" были к концу октября заполнены либеральными чиновниками по выбору премьера.¹

г---------------------------------------------------

¹ Назначены были: кн. А. Д. Оболенский (обер-прокурор синода); К. С. Немешаев (пути сообщения); гр. И. И. Толстой (народное просвещение); И. П. Шипов (финансы); Н. Н. Кутлер (земледелие); В. И. Тимирязев (торговля); Д. А. Философов (госуд. контроль). Из них только кн. А. Д. Оболенский сыграл известную роль при попытке созыва Церковного собора.

L___________________________________________________

Параллельно со старым аппаратом власти быстро начало вырастать новое "начальство". Совет рабочих депутатов отдавал приказы, которых слушались. Союз наборщиков учредил свою цензуру, отказываясь выпускать газеты, соблюдающие старые законы; он не соглашался печатать воззвания правых групп и наложил вето даже на печатание программы "Союза 17 октября",¹ новой умеренной организации, ядром которой была "шиповская" группа земского союза, усилившаяся рядом видных деятелей, считавших, что цель движения достигнута с изданием манифеста. Новое "начальство" держало себя все более властно; оно на несколько часов силою захватывало частные типографии, чтобы печатать свои "Известия". Его поддерживали новые газеты, открыто революционные, как "Новая Жизнь" и "Начало", и прежние крайние, теперь "превзойденные", - "Сын Отечества" и "Наша Жизнь", и т. д. "Новая Жизнь" "декадента" Минского и Максима Горького была органом с.-д. большевиков; в ней участвовали многие современные поэты - Минский, Бальмонт, Андрей Белый. Минский писал стихи на девиз Интернационала,² а Бальмонт восклицал: "Рабочий, только на тебя - надежда всей России".

г---------------------------------------------------

¹ В этой программе говорилось о неосуществимости 8-часового рабочего дня.

² "Пролетарии всех стран, соединяйтесь... Кто не с нами, тот наш враг, тот должен пасть".

L___________________________________________________

31 октября - через две недели после манифеста - последовал первый акт твердой власти, касавшийся пока только одной окраины: было объявлено военное положение в царстве Польском. "Правительство не потерпит посягательства на целость государства", - гласило сообщение, перечислявшее ряд фактов смуты в Польше.

"Читая это правительственное сообщение, - писал Д. И. Пихно в "Киевлянине" (31 октября), - не спросит ли читатель невольно: да разве в русских городах не то же делалось?.. Разве такие же вспышки самой дикой революционной оргии не последовали немедленно за манифестом 17 октября ?.. Вся смута последних двух лет, и ужасная междоусобица последних дней, и все смуты окраин возникли оттого, что наше русское знамя заколебалось и склонилось... Граф! ни вы, никто в мире не может заменить этого знамени. Его нужно вновь поднять высоко, высоко, чтобы вся русская земля в Европе и Азии его увидела и преклонилась перед ним... Тогда все стихийные бури смирятся".

Революционные партии ответили на военное положение в Польше новой всеобщей забастовкой. Они присоединили еще требование об отмене смертной казни для участников бунта в Кронштадте, желая внушить солдатам и матросам, что в случае восстания они найдут себе заступников. Забастовка началась 2 ноября с требованием снятия военного положения в Польше и отмены смертной казни для "кронштадцев".

Граф Витте по этому поводу выпустил воззвание: "Братцы рабочие, станьте на работу, бросьте смуту, пожалейте ваших жен и детей. Не слушайте дурных советов. Дайте время, все возможное для вас будет сделано. Послушайте человека, к вам расположенного и желающего вам добра. Граф Витте".

"Пролетарии ни в каком родстве с графом Витте не состоят... Совет Рабочих Депутатов не нуждается в расположении царских временщиков", - отвечал на это петербургский совет.

Но вторая забастовка, объявленная по частному поводу, не создала стихийного движения. Железные дороги послушно стали; газеты на четыре дня прекратили свой выход; но даже на петербургских заводах работало около половины обычного состава.

5 ноября правительство дало бастующим удобный предлог для прекращения забастовки: оно издало сообщение, разъясняющее, что "кронштадцам" казнь не грозит (их будут судить не за бунт, а за пьяное буйство и грабежи), и обещающее снять военное положение в царстве Польском, как только наступит успокоение. "Скажем прямо, - говорил Троцкий в петербургском совете, - мы все равно должны были бы призвать петербургских рабочих к прекращению забастовки... Видно, что везде в России политическая манифестация идет на убыль..."

Витте возлагал большие надежды на Земский съезд, открывшийся в Москве 6 ноября. На нем раздались и речи о необходимости сотрудничать с властью. "Наверху получилось такое впечатление, - говорил кн. Е. Н. Трубецкой, - что манифестом не довольны ни революционеры, ни прогрессивные земцы". А И. Гучков настаивал на необходимости дать отпор революции. Но съезд так и не счел возможным высказаться за поддержку кабинета Витте, даже в условной форме, предложенной П. Б. Струве (поддержка - если правительство примет программу съезда).

В печати начали высказывать нелестные для Витте предположения. "Если завтра эти молодцы арестуют гр. Витте и посадят его в каземат Петропавловской крепости, вместе с собственными его министрами, я нимало не удивлюсь", - писал А. С. Суворин.¹ Бездействие правительства порою объясняли хитроумным планом: "Я допускаю, - писал М. С. Меньшиков,² - что гр. Витте потворствует революции, но затем лишь, чтобы ее вернее убить... Не правительство первое страдает от анархии, а общество. От повышения цены мяса вдвое и втрое страдают не министры... Тот же народ, те же рабочие... начнут облаву на революцию, и она будет убита, как хищный зверь, выпущенный из клетки".

г---------------------------------------------------

¹ "Новое Время", 6 ноября.

² "Новое Время", 11 ноября.

L___________________________________________________

Государь (10 ноября) писал императрице Марии Феодоровне: "Все боятся действовать смело, мне приходится всегда заставлять их и самого Витте быть решительнее... Ты мне пишешь, милая мама, чтобы я оказывал доверие Витте. Могу тебя уверить, что с моей стороны делается все, чтобы облегчить его трудное положение... Но не могу скрыть от тебя некоторого разочарования в Витте. Все думали, что он страшно энергичный и деспотичный человек и что он примется сразу за водворение порядка прежде всего..." Между тем, действия кабинета Витте создают "странное впечатление какой-то боязни и нерешительности".¹

г---------------------------------------------------

¹ С. Е. Крыжановский, которому гр. Витте как раз в эти дни поручил составление проектов новых законов, дает о нем такой отзыв: "В голове его был хаос, множество порывов, желание всем угодить, - и никакого определенного плана действий. Вообще вся его личность производила впечатление, не вязавшееся с его репутацией. Может быть, в финансовой сфере, где он чувствовал почву под ногами, он и был на высоте, но в делах политики и управления производил скорее впечатление авантюриста, чем государственного деятеля". (С. Е. Крыжановский. Воспоминания. Берлин. 1938.)

L___________________________________________________

За эти дни государь, предоставив Витте внутреннюю политику, возобновил переписку с Вильгельмом II о Бьеркском договоре. "Мало шансов, - писал он 27 октября, - привлечь к нашему союзу Францию. Россия не имеет оснований бросать свою старую союзницу или производить над ней насилие... Поэтому следует добавить следующую декларацию: "ввиду затруднений, препятствующих немедленному присоединению французского правительства, сим поясняется, что ст. I договора не подлежит применению в случае войны с Францией и что взаимные обязательства, соединяющие последнюю с Россией, будут полностью сохранены впредь до заключения соглашения втроем".

Вильгельм II настаивал, однако, на сохранении первоначального текста. Он утверждал, что договор юридически уже действителен. Это, по меньшей мере, было спорно: всегда при заключении договоров бывают две стадии; личное участие монарха в составлении текста договора ("парафировании") не устраняет необходимость более торжественного акта ратификации. Само германское правительство, пока Бюлов возражал против подписанного в Бьерке текста, считало себя вправе потребовать изменений текста. Но теперь оно заняло непримиримую позицию, настаивая на том, что никакие оговорки недопустимы. С точки зрения добрых отношений между Россией и Германией это было несомненной ошибкой: настаивая на прежнем тексте ради чисто теоретической возможности, правительство Вильгельма II фактически уничтожало договор, устанавливавший германо-русскую солидарность против Англии. Государь счел, что с отказом Германии принять дополнительную статью отпадает и весь договор. Года через два с этой точкой зрения вынуждена была согласиться и Германия.

Еще заседал в Москве Земский съезд, когда в Севастополе начались волнения, особенно серьезные потому, что в них участвовали части армии и флота. 11 ноября восстали морские команды на берегу. На их сторону перешла часть Брестского пехотного полка. Среди флота замечалось брожение. Прибывший на следующий день корпусный командир, ген. барон А. Н. Меллер-Закомельский, привел к повиновению Брестский полк, но матросы не сдавались. 13-го на крейсере "Очаков" был поднят красный флаг. 14-го вечером отставной лейтенант флота Н. П. Шмидт принял на себя руководство движением. Он поднял на "Очакове" сигнал "Командую эскадрой. Шмидт"; послал государю телеграмму о том, что Черноморский флот "отказывает в повиновении правительству" и отправил, чтобы призвать к восстанию остальные войска, своих посланцев на берег. Когда они были задержаны, Шмидт распорядился перестать давать пищу пленным офицерам, пока его эмиссаров не освободят.

Но бунт, казавшийся грозным, опять рассыпался при первых же пушечных выстрелах. Крейсер "Очаков", охваченный огнем, поднял белый флаг. Остальные суда покорились без борьбы. Шмидт был задержан и впоследствии расстрелян по приговору морского суда. Брестский полк, сначала бунтовавший, принял, под командой полк. Думбадзе, деятельное участие в овладении последним оплотом мятежников - морскими казармами на берегу. К утру 16-го все было кончено. Севастопольский бунт стоил около 30 человек убитыми и 70 ранеными с обеих сторон.

В тот же самый день, 16 ноября, началась почтово-телеграфная забастовка. Почтовые служащие, ссылаясь на манифест 17 октября, пожелали основать профессиональный союз. Им ответили, что союзы государственных служащих не допускаются и за границей, и предложили подождать до разрешения этого вопроса Г. думой. В ответ съезд почтовых и телеграфных служащих с одобрения Совета рабочих депутатов объявил всероссийскую забастовку. Она вызвала отрицательное отношение со стороны широких кругов. Самые либеральные элементы недоумевали, зачем наносить такой удар всему хозяйству страны по частному вопросу, не представляющему особой срочности. Проф. Ф. Ф. Мартене опубликовал в газетах воззвание, призывавшее бороться со стачкой "не словом, а делом". Сотни добровольцев явились в петербургский почтамт, чтобы разбирать и разносить корреспонденцию. Местами то же происходило и в провинции. Почтовая забастовка вызвала активное движение протеста, которое довольно быстро с нею справилось: уже 23 ноября забастовка в Петербурге кончилась; служащие были приняты обратно - с месячным вычетом из жалованья в виде штрафа. В провинции она местами длилась несколько дольше.

В эти же дни начали организовываться правые течения, стоявшие за сохранение - или восстановление - неограниченной царской власти: в Москве - монархическая партия, во главе с редактором "Московских Ведомостей" В. А. Грингмутом, в С.-Петербурге - "Союз русского народа", во главе с д-ром А. И. Дубровиным, устроивший 21 ноября в Михайловском манеже свой первый митинг, привлекший толпу в несколько тысяч человек. В том же смысле высказался и съезд Союза землевладельцев, заседавший в Москве около 20 ноября; съезд постановил просить государя "заменить нынешнее правительство другим, т. к. настоящее не в силах установить твердую власть и справиться со смутой".

Неудачи отдельных вспышек не смущали революционные партии. "Начало" заявляло: "Революция действует со стихийной мудростью и стихийной жестокостью самой природы. Когда ей нужно достигнуть какого-нибудь результата, она делает десятки и сотни опытов: ряд частных поражений и неудач она превращает в ступени своей победы".¹

г---------------------------------------------------

¹ "Начало, 23.XI.

L___________________________________________________

"Русская революция - сигнал, призывной набат, - писала "Новая Жизнь". - Из Петербурга в Париж, из Парижа в Берлин и Вену все быстрее и огромнее помчится революционный смерч... И куда денетесь вы от него, трусливые крысы русской буржуазии?.. В Турцию, Персию, Тибет, в пустыни Сахары, в ущелья Кордильеров?.. Великая революция со временем проникнет и туда, ибо она есть владыка мира, вся вселенная принадлежит ей от вершины Гималайских гор до недр Везувия".¹

г---------------------------------------------------

¹ "Новая Жизнь", 26.XI.

L___________________________________________________

Военные бунты вызывали в левой печати шумные восторги: "Кронштадт, Владивосток, Севастополь, Воронеж, Киев, Ревель...¹ И огненной змеей бежит по всей России, от гарнизона к гарнизону, победный клич: армия присоединяется к революционному народу! Одно военное возмущение за другим! Одна кровавая баня за другой! Не умирающему абсолютизму остановить лавину революции. Она докатится до конца".²

г---------------------------------------------------

¹ В последних трех городах были быстро ликвидированы вспышки бунта в воинских частях.

² "Новая Жизнь", 24.XI.

L___________________________________________________

Центральный комитет партии социал-революционеров в ноябре 1905 г. вынес решение о прекращении индивидуального террора и о переходе к иным, массовым методам борьбы. Число террористических актов от этого, впрочем, нисколько не уменьшилось.

Увлеченные собственными речами и статьями, социал-демократы и социал-революционеры, по-видимому, совершенно не ощущали, как почва уходит у них из-под ног, как в народных массах на втором месяце "свобод" нарастает утомление, пресыщение революцией. В ответ на арест своего председателя Хрусталева-Носаря петербургский Совет рабочих депутатов на заседании 26 ноября постановил готовиться к вооруженному восстанию.

Вести о "свободах" вызвали движение и в деревне. Местами начались аграрные волнения, особенно сильные в Черниговской, Саратовской и Тамбовской губ. Государь отправил в эти губернии.генерал-адъютантов - Сахарова, адм. Дубасова и Пантелеева. Появления войск оказалось достаточно, чтобы беспорядки прекратились; силу применять не пришлось. Тем не менее ген. В. В. Сахаров был убит выстрелом из револьвера в доме саратовского губернатора Столыпина некоей Анастасией Биценко.¹ Вопреки распространенному мнению, террористы вообще не столько "мстили за жестокости", сколько планомерно убивали всех энергичных и исполнительных представителей власти, чтобы облегчить торжество революции.

г---------------------------------------------------

¹ А. Биценко после революции 1917 года участвовала в делегации советской власти при переговорах в Брест-Литовске.

L___________________________________________________

Наиболее серьезные формы аграрное движение приняло в Прибалтийском крае, где к нему примешивались национальная вражда латышей к помещикам-немцам и сильное влияние социал-демократии. Лифляндия, а затем и Курляндия были сплошь охвачены восстанием; собирались съезды латышских революционных общин. Разгромлено было 573 имения; убытки исчислялись в 12 миллионов рублей. Борьба принимала жестокие формы: в городе Туккуме в ночь на 30 ноября латыши напали на спящих драгун, перерезали человек двадцать и подожгли дом, где они спали. Такое же неожиданное нападение на русских солдат было сделано в Риге, на фабрике "Проводник"; 11 драгун было убито. Для ликвидации восстания было объявлено военное положение; из Петербурга прислали подкрепления; но ликвидация революционного движения в Прибалтике потребовала немало жертв и растянулась долее чем на месяц.

Государь в ноябре был занят укреплением связи с войском. С 21 ноября полки гвардии, начиная с Семеновского полка, стали поочередно прибывать в Царское Село. Государь с государыней и маленьким наследником приходил в собрание офицеров; он принимал парады, обращался к полкам с приветственными речами. Гвардейские полки после стройных торжеств в Царском Селе возвращались в Петербург с его забастовками, революционными листками, дерзкими карикатурами - и этот контраст еще более укреплял их в верности царю и в ненависти к революции. Статс-секретарь Половцов пишет, что в ноябре гвардейское офицерство требовало ареста Витте и объявления диктатуры, а в. к. Николай Николаевич их от этого удерживал, обещая, что в случае необходимости он станет сам во главе такого движения.

Из непосредственного общения с государем гвардейское офицерство имело случай убедиться, что он был и остается хозяином земли русской.

1 декабря к государю впервые явились делегаты правых: монархической партии (В. А. Грингмут), Союза русских людей (кн. Щербатов), Союза землевладельцев (Н. А. Павлов, Чемодуров и др.) Эта встреча не была удачной: исходя из ложного представления о том, будто на государя легко влиять, некоторые делегаты приняли резкий тон и чуть не требовали, чтобы государь сам подтвердил им неприкосновенность царской власти.

Государь ответил: "Не сомневаюсь, что вы пойдете не по иному, как только по предначертанному Мною пути... Манифест, данный Мною 17 октября, есть полное и убежденное выражение Моей непреклонной и непреложной воли и акт, не подлежащий изменению"...

Государь не считал допустимым, чтобы его именем пользовались для борьбы против назначенного им правительства; правые делегаты ушли неудовлетворенными. Совершенно иначе прошел второй прием - 23 декабря. Депутация Союза русского народа, с А. И. Дубровиным и П. Ф. Булацелем во главе, состояла в большинстве из рабочих, извозчиков, крестьян. "Мы с нетерпением ждем созыва Г. думы, которая дала бы возможность нам, русскому народу, избрать уполномоченных, преданных Тебе, Государь, и Отечеству", - говорил А. И. Дубровин. Государь согласился принять знаки Союза для себя и наследника и сказал: "Объединяйтесь, русские люди, Я рассчитываю на вас".

"Правы ли мы, Государь, оставаясь верными самодержавию?" - спросил один из делегатов. Государь на это ответил несколько загадочной фразой: "Скоро, скоро воссияет солнце правды над землею Русской, и тогда все сомнения исчезнут".¹

г---------------------------------------------------

¹ Эта беседа была опубликована позже - правая газета "Объединение", напечатавшая ее, была привлечена к суду за нарушение правил придворной цензуры, но содержание речей опровергнуто не было.

L___________________________________________________

Совет рабочих депутатов "готовил" вооруженное восстание; но его руководители знали, что присутствие гвардейских полков делает всякую попытку в Петербурге совершенно безнадежной. Он поэтому избрал для начала другой метод - удар по государственным финансам.

2 декабря в восьми петербургских газетах появился "Манифест Совета рабочих депутатов". Изображая мрачными красками положение страны, Совет приходил к выводу: "Надо отрезать у правительства последний источник существования - финансовые доходы". Для этого народ призывался: 1) отказываться от платежа налогов; 2) требовать при всех сделках уплаты золотом или полноценной серебряной монетой; 3) брать вклады из сберегательных касс и банков, требуя уплаты всей суммы золотом; 4) не допускать уплаты по займам, которые правительство заключило, "когда явно и открыто вело войну со всем народом".

Таким образом предполагалось распылить золотой запас Государственного банка, чтобы обесценить бумажный рубль и в то же время лишить власть возможности заключать заграничные займы.

Но власть на этот раз ответила быстрым ударом. Все газеты, напечатавшие "манифест", были в тот же день закрыты, а на следующий день, 3 декабря, был арестован и весь Совет рабочих депутатов. Конечно, у него имелись "заместители", президиум Совета еще собирался, выносил резолюции; но история Совета как властного учреждения, как "второго начальства" кончилась с этим арестом, и вместе с ним исчезла революционная бесцензурная печать.

Крайние партии почувствовали, что паралич власти кончается, и решили дать генеральный бой: всеобщую забастовку, переходящую в вооруженное восстание, рассчитанную на присоединение войска к восставшим. Наиболее удобным местом для начала движения была признана Москва, где генерал-губернатор П. П. Дурново своим полным бездействием облегчал деятельность революционных организаций; к тому же, в войсках московского гарнизона (особенно в Ростовском полку) происходило брожение; солдаты "предъявляли требования" командирам, отказывались повиноваться.

5 декабря в Москву прибыл новый генерал-губернатор, адмирал Ф. В. Дубасов. Принимая представителей администрации, он произнес знаменательную речь: "В этой самой Москве, где билось сердце России горячей любовью к родине, свила себе гнездо преступная пропаганда. Москва стала сборищем и рассадником людей, дерзко восстающих для разрушения основ порядка... При таких условиях мое назначение на пост московского генерал-губернатора приобретает особый характер. Это - назначение на боевой пост... Я убежден в победе над крамолой, которую можно победить не только залпами и штыками, но нравственным воздействием лучших общественных сил. Теперь крамола обращается к законной власти с дерзкими требованиями, бросает дерзкий вызов с поднятым оружием. Вот почему я не поколеблюсь ни на одну минуту и употреблю самые крайние меры; я буду действовать, как повелевает мне долг".

В тот же день закончились беспорядки в Ростовском полку: солдаты "качали" своего командира и кричали ему "ура".

6 декабря был издан "приказ о революции", как выразилось "Новое Время": на 12 ч. дня 8 декабря объявлена была всеобщая забастовка. "Пролетариат не удовлетворится никакими частичными перемещениями политических фигур правительственного персонала. Он не прекращает стачки до тех пор, пока все местные власти не сдадут своих полномочий выбранному от местного населения органу временного революционного управления", - говорилось в воззвании, подписанном: партией с.-д., партией с.-р., союзом железнодорожников, почтово-телеграфным союзом и московским и цетербургским Советами рабочих депутатов. Тщетно П. Н. Милюков в своей газете предостерегал крайние партии от такого рискованного шага.

В Царском Селе с 5 по 9 декабря происходили совещания о новом избирательном законе. Как и на летних петергофских совещаниях, резолюция государя заменяла голосование. Приглашенные в качестве представителей умеренной общественности А. И. Гучков и Д. Н. Шипов отстаивали всеобщее избирательное право, но сочувствия не встретили. Государь не хотел "ломать" избирательный закон 6 августа, а только дополнил его присоединением новых слоев населения. Решено было предоставить рабочим 206 мест выборщиков,¹ избираемых отдельно, а в городах предоставить право голоса всем частным и государственным служащим, а также всем квартиронанимателям (для С.-Петербурга, например, это было увеличение числа избирателей примерно с 10 000 до 100 000).

г---------------------------------------------------

¹ Это составляло 3,4 проц. общего их числа.

L___________________________________________________

Третья всеобщая забастовка началась в назначенный срок 8 декабря, но сразу же обозначился ее неуспех. Многие железные дороги прямо отказались к ней примкнуть. В Петербурге бастовала только незначительная часть рабочих. "Приказали начать забастовку, а не слушаются!" - иронически замечало "Новое Время" 9 декабря и уже на следующий день сообщало: "Всероссийская забастовка провалилась самым плачевным образом".

Все же дороги московского узла забастовали (кроме Николаевской, которая усиленно охранялись войсками), и революционные партии, собравшие в Москве около двух тысяч вооруженных дружинников, решили продолжать выступление по намеченному плану.

Задачей было добиться перехода войск на сторону революции. Но выступление начинялось в атмосфере народного равнодушия: не чувствовалось ни малейшей "психологической заразы". Штаб боевых дружин поэтому решил повести партизанскую войну на территории старой столицы. Дружинникам были даны следующие "технические указания":¹ "Действуйте небольшими отрядами... Против сотни казаков ставьте одного-двух стрелков... Попасть в сотню легче, чем в одного, особенно если этот один неожиданно стреляет и неизвестно куда исчезает... Пусть нашими крепостями будут проходные дворы и все места, из которых легко стрелять и легко уйти".

г---------------------------------------------------

¹ Л. Троцкий. 1905 год.

L___________________________________________________

Расчет был таков: солдаты будут стрелять, попадая не в скрывшихся дружинников, а в мирное население; это озлобит его и побудит примкнуть к восстанию.

По всему городу строились баррикады - по большей части из опрокинутых саней или телег и выломанных ворот, с фундаментом из снега. Баррикад было много, но их вообще не защищали; они должны были только задерживать движение войск и облегчать возможность обстрела из окон.

Такая тактика позволяла вести борьбу, почти не неся потерь: дружинники стреляли в войска и тотчас скрывались в лабиринте внутренних дворов. Они подстреливали отдельных городовых, стоявших на посту. Власти не сразу справились с этой формой борьбы. Зато драгуны и казаки, которые сначала действовали неохотно, озлобились и с подлинным азартом гонялись по городу за неуловимым противником. "Можно ли считать мужеством стрельбу из-за угла, из подворотни, из форточки?" - писал в "Новом Времени" (23 дек.) "Москвич": "Выстрелить... а затем удирать через заборы и проходные дворы, заставляя за свою храбрость рассчитываться мирных граждан жизнью и кровью, - куда какое мужество и героизм, не поддающийся описанию".

Был издан приказ, предписывающий дворникам держать ворота на запоре. Дружины ответили контрприказом: дворников, запирающих ворота, избивать, а при повторении - убивать. Несколько домов, из окон которых стреляли, подверглись артиллерийскому обстрелу.

Восстание не разгоралось, но и партизанская война не прекращалась. Она тянулась с 9 по 14 декабря - среди казаков и драгун начало сказываться физическое утомление - когда адм. Дубасов обратился по прямому проводу в Царское Село к государю. Он объяснил положение и подчеркнул, какое значение имеет исход борьбы в Москве. Государь отдал приказ отправить на подмогу лейб-гвардии Семеновский полк.

Утомление ощущалось в войсках, но и обывателю надоела стрельба; дружинники все меньше находили доброхотных помощников при постройке баррикад, все чаще наталкивались на определенную враждебность, на добровольную милицию, организованную Союзом русских людей. Прибытие 15 декабря Семеновского полка в Москву окончательно решило судьбу революционного выступления. Дружинники стали отходить за город. Перед уходом они еще явились на квартиру начальника охранного отделения Войлошникова и расстреляли его, несмотря на мольбы его детей.

Главной "коммуникационной линией" революционеров была Московско-Казанская дорога. Отряд семеновцев с полк. Риманом во главе двинулся вдоль этой дороги, занимая станции и расстреливая захваченных с оружием дружинников. В городе стрельба затихла. Только в рабочем квартале Пресня, высоко поднимающемся над извилиной Москвы-реки, революционеры держались на два-три дня дольше. Наконец 18 декабря после артиллерийского обстрела и Пресня была занята без боя отрядом семеновцев. Энергия адм. Ф. В. Дубасова и ген. Г. А. Мина сломила без больших жертв попытку вооруженного восстания: за десять дней борьбы общее число убитых и раненых не превысило двух тысяч.

Всеобщая забастовка кончилась фактически раньше прекращения борьбы в Москве. 19 декабря еще вспыхнуло восстание в Ростове-на-Дону, но через два дня и оно было подавлено.

После этого оставалось только восстановить порядок на окраинах. Самую серьезную проблему представляла Сибирь. С первой всеобщей забастовки Сибирская дорога находилась фактически в управлении стачечных комитетов. На дороге образовалось несколько революционных опорных пунктов. Молва приумножила их силу и значение. Было известно, что забастовщики пропускают поезда с запасными, возвращающимися из Маньчжурии, но по дороге подвергают их революционной "обработке". Командование на Д. Востоке растерялось. Ген. Линевич вошел в соглашение со стачечным комитетом для эвакуации запасных. Питаясь смутными слухами о русской революции, маньчжурская армия глухо волновалась. Происходили офицерские и солдатские митинги.

"Реакция выдвигает Игнатьева и ломит Витте, - записывал Куропаткин 23 декабря в своем дневнике. - Николай Николаевич добивается военной диктатуры". Ген. Линевич - в беседе с Куропаткиным - "не признает нужным бороться против крайних партий. Несколько раз повторял, что порядок не будет восстановлен в России, пока не явится свой Наполеон, способный сломить все и всех... Уж не мнит ли он себя?.."

28 декабря командование маньчжурской армией получило через Шанхай телеграмму государя от 14 декабря, возлагающую на ген. Ренненкампфа восстановление порядка на Сибирской, Забайкальской и Китайской ж. д. Ген. Линевич и Куропаткин были смущены: сначала возникла мысль "пустить Ренненкампфа в качестве туриста"... Куропаткин считал нужным, чтобы деятельность Ренненкампфа "регламентировалась постановлениями Г. думы (?)". Но трудно было не исполнить прямой приказ государя.

В это время государь нашел более быстрого исполнителя. Ген. Меллер-Закомельский принял поручение - очистить от революционеров Великий сибирский путь. В ночь на Новый год, с отрядом всего в двести человек, подобранным из варшавских гвардейских частей, он выехал из Москвы на экстренном поезде. Такое предприятие могло показаться безумием: говорили, что в Чите многотысячное революционное войско, что запасные, возвращающиеся из Маньчжурии - а в пути их были десятки тысяч - утратили всякую дисциплину. Но горсть людей с решительным командиром оказалась сильнее анархической стихии.

Меллер-Закомельский действовал круто: встретив на ст. Узловой первый поезд с распустившимися запасными, он вывел свой отряд, выстроил половину его на платформе, а другая часть обходила вагоны и прикладами выгоняла солдат, разместившихся в офицерских купе. Когда на одной станции в вагон его поезда проникли два агитатора, они были выброшены на полном ходу. Двух-трех таких фактов, разнесенных телеграфом, было достаточно, чтобы следующие встречные поезда с запасными уже сами "приводили себя в порядок", и попыток агитировать среди чинов отряда больше не было.

На станции Иланской революционная толпа заперлась в ж.-д. депо и пробовала отстреливаться. Отряд Меллер-Закомельского отвечал правильными залпами; 19 было убито, 70 ранено, остальные сдались. После этого попыток сопротивления уже не было. На двух станциях были расстреляны стачечные комитеты. Отряд в двести человек быстро продвигался по Сибири, и революционеры, не думая о сопротивлении, спешили скрыться с его пути. Страх перед отрядом Меллер-Закомельского был так велик, что Чита - где красные господствовали почти три месяца, где местный губернатор Холщевников называл социал-демократов "партией порядка", где в руках революционного комитета были вагоны с 30 000 ружей - поспешила без боя сдаться ген. Ренненкампфу, подходившему с востока, от маньчжурской границы, чтобы не попасть в руки "страшного" отряда. Экспедиция ген. Меллер-Закомельского показала, как порою суровость, примененная вовремя, может предотвратить большие кровопролития.

Чита сдалась 20 января. Сибирский путь был свободен. Генералы Куропаткин и Линевич, не совершившие ничего противозаконного, но не сумевшие справиться с положением, были смещены в начале февраля приказом государя. Командующим войсками на Д. Востоке был назначен ген. Гродеков. 9 февраля ген. Меллер-Закомельский уже представлял государю свой отряд в Царском Селе.

Русское общество в декабре пережило глубокий психологический кризис. Третья всеобщая забастовка и попытка восстания в Москве отнюдь не встречали всеобщего сочувствия интеллигенции. Повелительный тон революционных органов начинал раздражать; насильнический характер крайних партий вызывал отталкивание. П. Б. Струве в "Полярной Звезде" писал (15 декабря): "Мы заклятые враги всякого насилия, исходит ли оно от власти или от анархии".

Еще смелее критиковал поведение общества кн. Гр. Н. Трубецкой: "Как была осуществлена свобода слова?.. Правда, в критике и осуждении правительства никто не стеснялся. Заслуги ораторов и публицистов в этом отношении были, однако, невелики, потому что против поверженного льва отваживаются, как известно, и не очень храбрые животные... Но против новой силы, которой все поверили и поклонились, потому что в руках ее сверкнула давно знакомая, любезная сердцу обывателя палка, - много ли нашлось отважных и смелых речей?.. Не чувствовалось ли... что вместо старой поношенной ливреи люди с какой-то странной поспешностью и самодовольством торопятся облечься в новенькие холопские доспехи и на голову надвинуть номерной картуз, на котором красуется надпись "свобода"?"

Д. С. Мережковский выступил со статьею "Грядущий Хам", направленной против грозящего царства черни, хотя он тут же пытался оговорить, что этого "Хама" он усматривает в "черной сотне".

Но когда революционное движение потерпело полный крах, когда "начальство вернулось" и жизнь вошла опять в колею, русское общество также вернулось к своей обычной роли и принялось жалеть побежденных революционеров и страстно возмущаться действиями власти. Умеренный "Вестник Европы" писал о "превышении самообороны"; более левые органы изо дня в день выступали с "обличительными материалами", возмущаясь расстрелами дружинников и разгромом домов, как будто не революционеры в течение целой недели охотились из-за угла за полицейскими и солдатами.

Общество жадно подхватывало всякое обличение. Во время аграрных беспорядков в Полтавской губернии, в селе Сорочинцы, толпою крестьян был убит стражник. Приехавший для следствия советник Филонов велел крестьянам встать на колени и покаяться. Эта форма репрессии вызвала страстное обличительное письмо известного писателя В. Г. Короленко в местной газете "Полтавщина"; через несколько дней Филонов был убит неизвестным. Сам Короленко после этого смущенно писал о "вмешательстве, которого я не мог ни желать, ни предвидеть"...

Еще более нашумело "дело Спиридоновой". Советник губернского правления Луженовский, ездивший прекращать аграрные беспорядки в Тамбовской губ., был смертельно ранен пулей в живот на вокзале в Тамбове. Стреляла в него М. Спиридонова, девушка лет 18; возмущенная толпа сильно ее избила; ее повезли в тюрьму. Оттуда она прислала письмо бредового характера, обвиняя арестовавших ее офицеров во всяческих истязаниях и оскорблениях. Произведенное следствие не подтвердило этих обвинений, и сама Спиридонова на суде уже не повторяла их. "Как можно было галлюцинации больного, тяжело ушибленного человека печатать в качестве важного обвинительного материала?" - основательно спрашивали "С.-Петербургские Ведомости". Но как и в деле Филонова, эти "обличения" стоили человеческих жизней: оба офицера, которых называла Спиридонова, были убиты в ближайшие месяцы; убийцы их скрылись бесследно. Вообще в начале 1906 г. необыкновенно увеличилось число террористических актов.

К концу 1905 г. финансовое положение власти было нелегким. Налоги почти не поступали. Золотой запас Гос. банка сильно сократился; не столько манифест Совета рабочих депутатов, сколько паника, охватившая состоятельные круги, была тому причиной. В. Н. Коковцову было поручено проехать во Францию, чтобы получить внешний заем. Такое поручение в разгар московских событий могло казаться безнадежным. Но государь учитывали события, происходившие за пределами России. В начале 1906 г. должна была собраться Алжезирасская конференция. Франции была нужна дипломатическая поддержка. Одного слова государя о том, что Россия поддержит Францию в марокканском вопросе, оказалось достаточно, чтобы французский премьер Рувье приложил все усилия для удовлетворения финансовых нужд союзного правительства. Россия получила краткосрочный кредит в 150 миллионов р., с обещанием большого займа по окончании марокканского кризиса.

Граф Витте номинально оставался у власти еще свыше четырех месяцев после декабрьской победы над революцией; но руководство событиями с начала декабря фактически снова перешло в руки государя. Это сказывалось во всех областях. Военные и полицейские власти действовали совершенно независимо от Совета министров, и сам премьер, отказавшись от самостоятельной политики, "плыл по течению".

"Витте после московских событий резко изменился, - писал государь своей матери 12 января. - Теперь он хочет всех вешать и расстреливать. Я никогда не видел такого хамелеона... Благодаря этому свойству его характера почти никто ему больше не верит, он окончательно потопил себя в глазах всех... Мне очень нравится новый министр юстиции Акимов... Дурново действует прекрасно... Остальные министры - люди sans importance!"

17 декабря государь принял трех митрополитов и беседовал с ними о созыве церковного собора. 27 декабря он обратился с рескриптом к с.-петербургскому митрополиту Антонию. Напомнив, что еще весною возникала мысль о созыве Собора, государь писал: "Ныне я признаю вполне благовременным произвести некоторые преобразования в строе нашей отечественной церкви... Предлагаю вам определить время созвания этого собора".

Для подготовки созыва образовано было предсоборное присутствие, приступившее к работам 6 марта. В нем участвовало человек пятьдесят, в том числе десять иерархов. Оно разделилось на семь отделов, ведавших различными вопросами. Председательствовал митрополит Антоний. Видное участие в работах принимал обер-прокурор синода кн. А. Д. Оболенский.

В январе 1906 г. государю довелось снова подойти к больному вопросу русской жизни, поставленному на очередь четыре года перед тем, но отодвинутому войной и революционной смутой: к земельному вопросу. Еще манифестом 3 ноября 1905 г. были отменены выкупные платежи - единственный крупный прямой налог, лежавший на деревне. В обществе ходили слухи о том, будто государь перед выборами в Г. думу намерен обещать крестьянам помещичьи земли (в виде наказания земцам за участие в смуте) и этим приобрести поддержку крестьян в борьбе с "освободительным движением". Такие замыслы были совершенно чужды государю: он и не помышлял "покупать голоса крестьян" путем нарушения права частной собственности. К тому же он полагал, что выход не в сокращении частной земельной собственности, а, скорее, в ее распространении и на крестьян.

Принимая 18 января депутацию крестьян Курской губ., государь сказал: "Всякое право собственности неприкосновенно; то, что принадлежит помещику, принадлежит ему; то, что принадлежит крестьянину, принадлежит ему. Земля, находящаяся во владении помещика, принадлежит ему на том же неотъемлемом праве, как и ваша земля принадлежит вам".

Междуведомственное совещание во второй половине января отвергло проект главноуправляющего ведомством земледелия Н. Н. Кутлера, предусматривавший принудительное отчуждение арендуемых земель; Н. Н. Кутлер подал в отставку.

Позиция государя в аграрном вопросе была государственной, открытой и честной, но перед "крестьянскими" выборами в Г. думу она давала противникам власти опасное демагогическое орудие в руки.

Революционные партии ушли "в подполье". Из Союза освобождения, земских конституционалистов и части элемента "Союза союзов" сложилась конституционно-демократическая партия. Ее учредительный съезд происходил во время первой всеобщей забастовки; в ноябре и декабре она не играла никакой роли, и только отлив революции выдвинул к.-д. на первый план. На съезде в начале января партия высказалась за конституционную и парламентарную монархию (вопрос этот в октябре был оставлен открытым) и решила готовиться к выборам в Г. думу, в отличие от более левых групп, призывавших к бойкоту.

В начале февраля собрался съезд Союза 17 октября. На нем обнаружилось, что провинция значительно правее либерального центра; и в то время как ораторы центрального комитета М. А. Стахович, А. И. Гучков критиковали действия власти и требовали отмены исключительных положений, провинция реагировала совсем иначе. "Мы тем самым подпишем разрешение на вторую революцию!" - воскликнул минский делегат Чигирев. "Только при военном положении мирные граждане вздохнули свободно", - говорили другие. Резолюция об отмене чрезвычайных положений собрала 142 голоса против 140, и Центральный комитет для избежания раскола предпочел от нее отказаться. Зато другая резолюция съезда - о созыве Гос. думы не позже конца апреля - получила быстрое удовлетворение: 14 февраля открытие Думы было назначено на 27 апреля.

20 февраля издан был манифест, развивавший, дополнявший и вводивший в известные рамки общие принципы, провозглашенные 17 октября. В нем указывалось, что за государем остаются все права, кроме тех, которые он разделяет с Гос. думой и Гос. советом, состоящим наполовину из назначенных, наполовину из выборных членов. "Не есть ли бесспорно заключенное в манифесте 20 февраля юридическое подтверждение того, что самодержавие упразднено - приятный сюрприз? " - писал П. Б. Струве в "Полярной Звезде".

4 марта были обнародованы временные правила о союзах и собраниях. Существенным ограничением прав Гос. думы были бюджетные правила 8 марта. Они устанавливали, что целый ряд частей бюджета считается, как выражались тогда, "забронированным". Платежи по государственному долгу, бюджет министерства двора, военный и морской бюджеты могли изменяться только в законодательном порядке, т. е. с согласия Думы и Совета и с утверждения государя. По тем же правилам при расхождении между Думой и Советом принималась цифра, более близкая к прошлогодней смете. В случае неутверждения в срок или отклонения бюджета в силе оставалась смета предыдущего года.

Вопрос о смысле слова самодержавие оживленно обсуждался в печати. Одни толковали его как неограниченность, другие, ссылаясь на историю, говорили, что это означает лишь внешнюю независимость от какой-либо другой державы.

Принимая 16 февраля депутацию Иваново-Вознесенской самодержавно-монархической партии, государь сказал: "Передайте всем уполномочившим вас, что реформы, Мною возвещенные 17 октября, будут осуществлены неизменно, и права, которые Мною даны одинаково всему населению, неотъемлемы; Самодержавие же Мое останется таким, как оно было встарь".

Русское собрание выпустило особый листок, излагавший его точку зрения: "Могут когда-нибудь наступить обстоятельства, при которых Русский Царь будет нравственно обязан для блага своего народа действовать помимо Гос. Думы и даже отменить манифест 17 октября... Пусть никто не пытается превращать этот манифест в обязательство, извне наложенное на Царя, и придавать ему форму какого-либо договора или двустороннего акта".

Алжезирасская конференция была благополучно доведена до конца, и В. Н. Коковцов снова прибыл (в марте) в Париж для заключения большого займа (на миллиард рублей) для ликвидации военных счетов (гл. обр. - на погашение краткосрочных займов) и для покрытия дефицита революционного года. Левые круги вели кампанию против этого займа; приезжали в Париж с тою же целью и русские либералы; но их усилия не имели никакого успеха, и они потом не любили об этом вспоминать. Французское правительство считалось с реальным фактом отлива революции и было заинтересовано в укреплении франко-русского союза, сильно расшатанного событиями последних двух лет; Алжезирасская конференция показала, насколько ценной является русская поддержка. Поэтому, хотя кабинет Рувье сменился кабинетом Саррьена в самый разгар переговоров, даже новый министр внутренних дел Клемансо не подумал возражать против займа и заявил русскому послу, что выпады против "царизма" на столбцах его газеты не следует "принимать близко к сердцу": мало ли что пишут безответственные журналисты!

Заем был выпущен в апреле; он имел большой успех в публике. "Плюю тебе в глаза, прекрасная Франция!" - возмущенно восклицал Максим Горький.

Выборы в Гос. думу начались в марте. Первые результаты не давали ясной картины; но чем дальше шли выборы, тем явственнее определялась победа партии к.-д. Она оказалась самой левой на этих выборах и привлекла к себе всю беспартийную недовольную массу. Умеренные группы, возглавлявшиеся Союзом 17 октября, и правые под названием "монархистов" или "Союза русского народа", оказались не в состоянии конкурировать с нею.

В Петербурге к.-д. собрали 40 000 голосов, умеренный блок - 18 000, монархисты - 3000; в Москве к.-д. имели 26 000, октябристы - 12 000, монархисты - 2000. Те же результаты получались почти во всей провинции; только в городах юго-запада процент монархистов был значительно больше, но и там, при помощи еврейских и польских голосов, большинство получили к.-д.

Когда выборщики съехались в губернские города, то выяснилось, что крестьяне имеют две тенденции: провести в Думу как можно больше своих депутатов - и поддерживать тех, кто обещает им "землю". Почти все губернии послали в Гос. думу к.-д. и беспартийных крестьян (которые в большинстве затем оказались "левее к.-д." в составе "трудовой группы"). Правые и умеренные проходили только в виде исключения. Невольно вставал вопрос: куда же растаяли многотысячные толпы, восставшие в октябре против революционного движения? На съезде монархистов в Москве в начале апреля обсуждали этот вопрос, но ответа не нашли. Вернее всего, что причин было несколько: часть - все те, кто не имел отдельной квартиры - осталась за пределами избирательного закона; другие не интересовались выборами; наконец, весьма многие возмущались революционными выходками, но ничего не имели против "заманчивых перспектив", рисовавшихся "кадетскими" ораторами. Как бы то ни было, выборы в первую Думу были тяжким разочарованием и для власти, и для умеренных и правых партий.

В начале апреля в Царском Селе происходило обсуждение проекта основных законов. В нем повторялись положения манифеста 20 февраля; существенной чертой было то, что пересмотр основных законов допускался только по почину Государя. Состав совещания был обычный. Самым спорным вопросом оказалась 4-я статья проекта: "Императору Всероссийскому принадлежит верховная самодержавная власть". В прежнем тексте стояло "самодержавная и неограниченная".

Государь (в совещании 9 апреля) высказался по этому поводу: "Вот - главнейший вопрос... Целый месяц я держал этот проект у себя. Меня все время мучает чувство, имею ли я перед моими предками право изменить пределы власти, которую я от них получил... Акт 17 октября дан мною вполне сознательно, и я твердо решил довести его до конца. Но я не убежден в необходимости при этом отречься от прав и изменить определение верховной власти, существующее в статье 1 Основных Законов уже 109 лет. Может быть обвинение в неискренности - не к правительству, но ко мне лично? Принимаю на себя укоры, но с чьей они стороны? Уверен, что 80 проц. народа будут со мною. Это дело моей совести, и я решу его сам".

Заявление Государя вызвало необычайное волнение в совещании:

"Витте. Этим вопросом разрешается все будущее России...

Государь. Да.

Витте. Если Ваше Величество считаете, что не можете отречься от неограниченной власти, то нельзя писать ничего другого. Тогда нельзя и переиздавать основные законы.

Гр. Пален. Я не сочувствовал 17-му октября, но оно есть. Вам, Государь, было угодно ограничить свою власть.

М. Г. Акимов. Если сказать "неограниченный" - это значит бросить перчатку. Если изданные законы губят Россию, то Вам придется сделать coup d'Etat. Но теперь сказать это нельзя".

Члены Гос. совета Сабуров, граф Сольский и Фриш высказались в том же смысле.

"В. к. Николай Николаевич. Манифестом 17 октября слово "неограниченный" В. И. В. уже вычеркнули.

П. Н. Дурново. После актов 17 октября и 20 февраля неограниченная монархия перестала существовать.

Кн. А. Д. Ополенский. Вычеркнув "неограниченный", оставить "самодержавный".

Государь. Свое решение я скажу потом".

Обсуждение проекта продолжалось 11 и 13 апреля. Когда оно закончилось, гр. Сольский обратился к государю с вопросом: "Как изволите приказать - сохранить или исключить слово неограниченный?

Государь. Я решил остановиться на редакции совета министров.

Гр. Сольский. Следовательно, исключить слово "неограниченный" ?

Государь. Да, исключить".

21 апреля открылся съезд к.-д. партии. Обсуждалась тактика в Г. думе. Шла борьба между левыми и более умеренными. Во время съезда была получена телеграмма о покушении на адм. Дубасова; часть съезда разразилась аплодисментами. Оказалось, по счастью, что адм. Дубасов невредим; но убиты были его адъютант гр. Коновницын и бросивший бомбу.

23 апреля была опубликована отставка Витте. Его преемником назначался И. Л. Горемыкин. Одновременно с Витте ушли не только "его" министры, но и П. Н. Дурново, и даже министр иностранных дел гр. Ламздорф. Гос. думу должен был встретить совершенно новый состав правительства.

Либеральный журнал "Свобода и Культура" поместил "политический некролог" б. премьера: "Граф Витте - совсем не реакционер, а просто человек без всяких убеждений... Для того чтобы занять первое место, он должен был заявить себя в октябре решительным сторонником общей реформы. Для того чтобы укрепить свое положение, он не призадумался затем заключить тесный союз с П. Н. Дурново. Если бы в высших сферах созрело твердое намерение вернуться вспять к неограниченному самодержавию, и предприятие не было бы, по мнению гр. Витте, обречено на быстрое крушение - он, конечно, не преминул бы стать во главе такого дела... И после всего, что случилось, это единственная роль, которая могла бы возвратить снова гр. Витте к власти".

Эти слова были пророческими - гр. Витте не раз затем выдвигал себя на такую роль; но он встретил неодолимое препятствие: "Нет, никогда, пока я жив, не поручу я этому человеку самого маленького дела! Довольно с меня прошлогоднего опыта", - писал государь императрице Марии Феодоровне (2.XI.1906).

Новые основные законы, с таким трудом прошедшие через горнило царскосельского совещания, были опубликованы 26 апреля. Съезд к.-д. в своем заключительном заседании принял, по предложению П. Н. Милюкова, резкую резолюцию: "Накануне открытия Гос. Думы правительство решило бросить русскому народу новый вызов. Гос. Думу, средоточие надежд исстрадавшейся страны, пытаются низвести на роль прислужницы бюрократического правительства. Никакие преграды, создаваемые правительством, не удержат народных избранников от исполнения задач, которые возложил на них народ".