- •Самодержавное правление
- •Глава первая
- •Глава вторая
- •Глава третья
- •Глава четвертая
- •Глава пятая
- •Глава шестая
- •Глава седьмая
- •Глава восьмая
- •Переломные годы
- •Глава девятая
- •Глава десятая
- •Глава одиннадцатая
- •Глава двенадцатая
- •Думская монархия
- •Глава тринадцатая
- •Глава четырнадцатая
- •Глава пятнадцатая
- •Глава шестнадцатая
- •Глава семнадцатая
- •Мировая война
- •Глава восемнадцатая
- •Глава девятнадцатая
- •Глава двадцатая
- •Глава двадцать первая
Переломные годы
1904-1907
Глава девятая
Значение русско-японской войны. - Подготовка и силы сторон. - Отклики на войну: патриотические манифестации. - Отношение других держав. - Назначение Куропаткина. - Морские операции под Порт-Артуром; адм. Макаров. - Англо-французское соглашение 30.III (12.IV) 1904 г. Бой на Ялу. - Циньчжоу и начало осады Порт-Артура. - Ген. Куропаткин и адм. Алексеев; Вафангоу. - Убийство Бобрикова и Плеве. - Морской бой 28 июля. - Рождение наследника. - Ляоян. – «Весна» кн. Святополк-Мирского. - Бои на Шахэ. - Рост пораженчества. Выход 2-й эскадры и инцидент на Доггербанке. - Проект русско-германо-французского соглашения. – «Земский съезд» 6-9 ноября 1904 г. - Манифест 12 декабря. - Сдача Порт-Артура. - Приказ по армии и флоту на 1 января 1905 г.
С тех дней, когда Петр Великий прорубал "окно в Европу", ни одна война не была в такой мере борьбой за будущее России, как русско-японская война. Решался вопрос о выходе к незамерзающим морям, о русском преобладании в огромной части света, о почти незаселенных земельных просторах Маньчжурии.
Иначе, как поставив крест над всем своим будущим в Азии, Россия от этой борьбы уклониться не могла. О "двух несогласимых судьбах" говорит американский летописец русско-японской войны С. Тайлер: "Россия, - пишет он, - должна была прочно утвердиться на Печилийском заливе и найти свой естественный выход в его свободных гаванях, иначе все труды и жертвы долгих лет оказались бы бесплодными, и великая сибирская империя осталась бы только гигантским тупиком".
"Только неразумное резонерство, - писал Д. И. Менделеев, - спрашивало: к чему эта дорога? А все вдумчивые люди видели в ней великое и чисто русское дело... путь к океану - Тихому и Великому, к равновесию центробежной нашей силы с центростремительной, к будущей истории, которая неизбежно станет совершаться на берегах и водах Великого океана".
Государь в полной мере сознавал все историческое значение "большой азиатской программы". Он верилв русское будущее в Азии и последовательно, упорно прокладывал пути, "прорубал окно на океан" для Российской империи. Преодолевая сопротивление и в своем ближайшем окружении, и в сложной международной обстановке, император Николай II на рубеже XX в. был главным носителем идеи имперского величия России.
Государь не любил войну; он даже готов был отказаться от многого, если бы этой ценой действительно удалось достигнуть "мира во всем мире". Но он также знал, что политика капитуляций и "свертывания" далеко не всегда предотвращает войну.
С давних пор - еще с 1895 г., если не раньше - государь предвидел возможность столкновения с Японией за преобладание на Д. Востоке. Он готовился к этой борьбе как в дипломатическом, так и в военном отношении. И сделано было немало: соглашением с Австрией и восстановлением "добрососедских" отношений с Германией Россия себе обеспечивала тыл. Постройка Сибирской дороги и усиление флота давали ей материальную возможность борьбы.
Но если основные вехи русской политики были поставлены правильно, то практическое исполнение оставалось весьма несовершенным. В частности, для укрепления русских позиций на Д. Востоке было сделано недостаточно. Постройка Порт-Артурской крепости продвигалась крайне медленно, средства на нее отпускались скудно, в то самое время как на оборудование огромного порта в Дальнем на том же Ляодунском полуострове истрачено было до 20 миллионов. В этом едва ли была чья-либо сознательная злая воля - тут сказывалась характерная черта С. Ю. Витте: на то, что было в его непосредственном ведении, всегда находились средства из бюджетных "остатков", тогда как требования других ведомств, в том числе военного, подвергались строгой предварительной урезке.
Но и военное министерство в лице ген. А.Н. Куропаткина не проявляло подлинного живого интереса к дальневосточным начинаниям. Военный министр еще в 1903 г. упорно доказывал невозможность отправки значительных подкреплений на Д. Восток, утверждая, что это слишком ослабило бы Россию на западной границе. С этим сопротивлением "ведомств", никогда, разумеется, не принимавшим форму прямого неповиновения, а только всевозможных оттяжек и отговорок, государю было нелегко бороться. Все значение столь нелюбимых министрами и столь вообще непопулярных "квантунцев", как их называли - А. М. Безобразова, адм. Абаза, отчасти и наместника Е. С. Алексеева - в том и было, что они должны были сообщать государю обо всем, что не доделано; они являлись как бы "государевым оком", наблюдавшим за исполнением Его велений; "орудием, которым государь колол нас", "горчичником", не дававшим министрам уснуть, как выразился Куропаткин в своем дневнике. Но, конечно, творили "большую политику" не эти люди: основные вехи были поставлены государем, и уже давно.
За весь 1903 г., когда военные агенты на Д. Востоке сообщали в один голос об энергичных приготовлениях Японии, русские силы в Приамурье и в Порт-Артуре были увеличены на каких-нибудь 20 000 человек, хотя, например, статс-секретарь Безобразов настаивал на сосредоточении в Южной Маньчжурии армии хотя бы в 50 000 человек. Военный министр всячески от этого уклонялся. "Я не переставал в течение двух лет ему говорить, - писал государь в апреле 1904 г. императору Вильгельму, - что надо укрепить позиции на Дальнем Востоке. Он упорно противился моим советам до осени, а тогда уже было поздно усиливать состав войск".
Если в высших правительственных кругах относились холодно к дальневосточным начинаниям, то в обществе преобладало равнодушное, а то и прямо отрицательное отношение к ним.
Япония в то же время готовилась к этой борьбе с отчаянной энергией. Престиж неодолимой силы европейских держав стоял в то время очень высоко. Япония быстро усваивала европейскую технику и многие внешние формы; старалась заручиться поддержкой среди "белых", приноравливаясь умело к их понятиям.
Идея войны с Россией возникла в японской народной психологии задолго до 1904 г. Так, известный англо-японский писатель Лафкадио Хирн, описывая возвращение японских войск после войны с Китаем (в 1895 г.), отмечает, как нечто обычное, естественное, слова старого японца о мертвых, которые вернутся: "Из Китая и из Кореи они придут, и те, кто покоятся в морских глубинах... Они услышат зов и в тот день, когда воинства Сына Неба двинутся против России..." Японский народ сжился с этой мыслью.
С 1895 по 1903 г. японская армия мирного времени была увеличена в два с половиной раза;1 число орудий - более чем утроилось; были, кроме того, подготовлены кадры, давшие возможность выставить армию гораздо более многочисленную, чем рассчитывали военные агенты всех стран. На эти сооружения были истрачены поступления по китайской контрибуции за войну 1894-1895 гг., а отчасти за боксерское восстание, причем, по иронии судьбы, Россия в свое время была поручительницей за исправную уплату Китаем своего военного долга!
г---------------------------------------------------
1 С 64 000 до 150 500.
L___________________________________________________
Еще значительнее было увеличение флота. Он был прямо создан наново, преимущественно на английских верфях; вместо флота, который был количественно слабее китайского или хотя бы голландского, возникла боевая сила великодержавного масштаба.
Все эти усилия делались ввиду серьезной борьбы наступательного характера, борьбы за первенство на Д. Востоке, и Япония выбрала для начала войны наиболее удобный для нее момент. Было бы лицемерием укорять ее за то, что она преследовала с железной последовательностью сбои цели; но в то же время следует признать, что в конфликте 1904 г. она и по существу, и по форме была нападающей стороной. Россия могла бы избежать борьбы только путем капитуляции, путем самоустранения с Д. Востока. Никакие частичные уступки - а их было сделано много, и в их числе была задержка отправки подкреплений в Маньчжурию, - не могли не только предотвратить, но и отсрочить войну.
Русско-японская война была - после перерыва в несколько десятков лет - первой большой войной с применением современного оружия - дальнобойной артиллерии, броненосцев, минного флота. Но тогда еще не было ни аэропланов, ни дирижаблей; а беспроволочный телеграф и подводные лодки еще только-только начинали применяться и почти не играли роли в этой борьбе.
Хотя русская армия мирного времени и насчитывала около миллиона бойцов, в январе 1904 г. вооруженные силы России на всем Дальнем Востоке не достигали ста тысяч человек. Из них около 20 000 составляли гарнизон Порт-Артура; до 50 000 было сосредоточено в Уссурийском крае, менее двадцати тысяч стояло гарнизонами по Маньчжурии. Сообщение с Россией поддерживалось одноколейной Сибирской дорогой, только что достроенной и пропускавшей всего четыре пары поездов в день. Кругобайкальская дорога еще заканчивалась; а местное население русского Д. Востока, откуда могли в первую очередь прибыть призванные под знамена запасные, не достигало и миллиона. Япония в момент мобилизации могла выставить, по расчетам военных агентов, армию в 375 000 человек (потом оказалось, что мобилизовано было свыше 500 000). И она обладала достаточным транспортным флотом, чтобы одновременно перевозить две дивизии со всем необходимым оборудованием. А от японских портов до Кореи было меньше суток пути.
Но самая возможность японских операций на материке всецело зависела от того, за кем останется господство на море. Русский флот на Д. Востоке представлял собою значительную силу: семь эскадренных броненосцев, четыре бронированных крейсера, семь легких крейсеров (в том числе быстрейший в мире крейсер "Новик" с 25-26-узловым ходом), 25 миноносцев новейшего образца и немалое количество канонерок, посыльных судов и более старых "номерных" миноносцев. Русское морское ведомство даже считало, что преобладание России на море уже обеспечено. Это, однако, было "предвосхищением". Действительно, к началу или середине 1905 г., когда были бы готовы суда, строившиеся в Балтийском море, русский флот достиг бы внушительной по тому времени силы пятнадцати эскадренных броненосцев.1 Но в момент начала войны Япония имела и в отношении флота заметное численное преобладание: шесть эскадренных броненосцев, шесть бронированных крейсеров, к которым присоединились в первый же месяц еще два - те самые "Ниссин" и "Кассуга", которые миновали Сингапур в момент разрыва дипломатических сношений. В отношении легких крейсеров, миноносцев, вспомогательных судов преобладание Японии было еще заметнее.
г---------------------------------------------------
1 Семь броненосцев порт-артурской эскадры, семь из Второй эскадры и "Слава", не говоря о более старых судах вроде "Николая I" или "Александра II".
L___________________________________________________
Япония также имела огромное преимущество в обилии морских баз. У России их было всего две. Русский флот стоял почти весь в Порт-Артуре. Эта гавань с внутренним рейдом, защищенным со всех сторон высокими холмами, в свое время была идеальным убежищем для флотов; но при размерах современных судов она уже становилась недостаточно просторной и глубокой; а главным ее недостатком был узкий вход на внутренний рейд, суда могли выходить из него только поодиночке. Дальний, с его великолепной бухтой, был совершенно не укреплен. Другая база - Владивосток - была несколько месяцев в году закрыта льдами. Четыре крейсера - в том числе три бронированных - тем не менее находились во Владивостоке; а легкий крейсер "Варяг" стоял в корейском порте Чемульпо, в распоряжении русского посланника в Корее.
Порт-артурская эскадра производила частые учения и стояла под парами на внешнем рейде. Когда последовал разрыв дипломатических сношений, наместнику на Д. Востоке была дана инструкция: лучше, если военные действия начнут японцы; их высадке в Корее - кроме северо-западного побережья - поэтому не следует препятствовать; и только если они зайдут севернее 36-й параллели, надо остановить их флот. Русская власть, видимо, еще сохраняла некоторую надежду на то, что японцы не решатся напасть первыми; она также полагала, что Япония не отступит от старого международного обычая - торжественного объявления войны, - забывая, что и войну с Китаем в 1894 г. Япония начала внезапным нападением.
Когда японские миноносцы атаковали в ночь на 27 января стоявшую на внешнем рейде Порт-Артура русскую эскадру, они застали ее врасплох, и первые же мины сильно повредили лучшие броненосцы "Цесаревич" и "Ретвизан", а также крейсер "Паллада". Но русские моряки быстро овладели положением, тут же начали давать отпор; японские миноносцы были отогнаны; поврежденные суда направились на внутренний рейд; паники в городе удалось избежать. И когда на следующее утро 27 января под Порт-Артуром появилась японская эскадра, русский флот вышел ей навстречу и, поддержанный береговыми батареями, быстро заставил ее удалиться.
Известие о начале войны поразило, всколыхнуло Россию. Почти никто ее не ждал; огромное большинство русских людей имели самое смутное представление о Маньчжурии. Но всюду почувствовали: на Россию напали. В первый период войны это настроение преобладало: на Россию напали, и надо дать отпор врагу.
В Петербурге, а затем и в других городах возникли сами собой давно не виданные уличные патриотические манифестации. Их необычной чертой было то, что в них участвовала и учащаяся молодежь. В университете состоялась сходка, завершившаяся шествием к Зимнему дворцу с пением "Боже, Царя храни". Те, кто не сочувствовал, - а их было немало - в этот день примолкли, стушевались. Только Высшие женские курсы выделились на общем фоне; курсистки на бурной сходке заявили чуть не единогласно протест против молебна о даровании победы, который хотел отслужить в здании курсов совет профессоров; по-видимому, в связи с этим возник не подтвержденный и не опровергнутый слух о приветственной телеграмме, посланной курсистками микадо. В Баку армянскими революционерами была брошена бомба в армянское духовенство, служившее молебен о победе; было два убитых и несколько раненых.
Оппозиционные круги, в начале января 1904 г. устроившие в Петербурге первый нелегальный съезд Союза освобождения и выбравшие тайный руководящий комитет, оказались застигнутыми врасплох этими настроениями. Земские и дворянские собрания, городские думы принимали верноподданнические адреса. Земские конституционалисты, собравшиеся 23 февраля на совещание в Москве, приняли решение: ввиду войны всякие провозглашения конституционных требований и заявлений прекращаются, по крайней мере на первые месяцы; это решение мотивировалось патриотическим подъемом в стране, вызванным войной.
"Вестник Европы" писал: "Война, вызвавшая подъем духа во всех слоях русского народа, раскрывшая всю глубину их преданности государственному благу, должна - мы этому глубоко верим - рассеять множество предубеждений, мешавших широкому размаху творческой мысли. Общество, добровольно разделяющее правительственную заботу, будет признано созревшим и умственно и нравственно. С такой надеждой легче переносить потери и жертвы, неразрывно связанные с войной". "Русское Богатство", не высказывая своего мнения, иронически назвало эти слова "любопытной тирадой": "конечно, с надеждой жить легче... но самый факт войны, - замечал социалистический орган, - еще не дает никаких гарантий..."
В сложном положении оказалось "Освобождение", связанное и с земцами, и с более левыми кругами. "Кричите: да здравствует армия, да здравствует Россия, да здравствует свобода!" - писал П.Б. Струве в "письме к студентам"; но ему на страницах того же журнала отвечали: "Не будем мешать наших криков с их криками... Останемся во всяком случае самими собой, и к крику "да здравствует Россия" не забудем всякий раз прибавлять "свободная". А так как это слишком длинно для уличного крика, лучше всего эти три слова заменить испытанными двумя - долой самодержавие"...
В литературных кругах, по признанию 3.Н. Гиппиус, "война произвела мало впечатления... чему помогала, вероятно, и ее далекость. К тому же никаких внутренних перемен от нее не ждали - разве только торжества и укрепления самодержавия, потому что в первое время держалась общая уверенность, что японцев мы победим". Только Брюсов отозвался сильными стихами "К Тихому океану".
Настроение масс отчасти проявилось в усиленном спросе на лубочные военные картинки, на портреты героев войны. Революционеры-террористы, скрывавшиеся под видом странствующих торговцев, вынуждены были сами торговать этими картинками. "Гонят народ как на бойню - и никакого протеста, - со злобным раздражением говорил террорист Каляев своему товарищу Сазонову. - Всех обуял патриотизм... Повальная эпидемия глупости... На героев зевают, разинувши рот... "
Министру внутренних дел Плеве по поводу начала войны приписываются слова о том, что "маленькая победоносная война" была бы только полезна... Такое суждение было обоснованным: война короткая и победоносная, конечно, могла оздоровить внутреннюю атмосферу 1904 гг. (нет, конечно, оснований выводить из этих слов Плеве, что война, начатая Японией в наиболее подходящий для нее момент, была в какой-либо мере вызвана русским министром внутренних дел!).
Но война не могла быть "короткой и победоносной". Она начиналась при неблагоприятных для России условиях; только время и упорные усилия могли их исправить. А первый порыв - желание дать отпор врагу - при полном непонимании значения войны не только в массах, но и в образованных слоях скоро стал заменяться совершенно иными настроениями.
За границей к войне отнеслись очень по-разному. Англия и Америка определенно стали на сторону Японии. "Борьба Японии за свободу" - так назвалась еженедельная иллюстрированная летопись войны, начавшая выходить в Лондоне. Президент Рузвельт "на всякий случай" даже предупредил Германию и Францию, что, буде они попытаются выступить против Японии, он "немедленно станет на ее сторону и пойдет так далеко, как это потребуется". Тон американской печати, особенно еврейской, был настолько враждебен России, что Меньшиков в "Новом Времени" воскликнул: "Вся нынешняя война есть чуть не прямое содействие еврейской агитации в тех странах, где печать и биржа в руках евреев... Нет сомнения, что без обеспечения Америки и Англии Япония не сунулась бы с нами в войну". Это было, во всяком случае, значительным преувеличением одного из факторов сложного международного положения.
Франция, без сомнения, была очень недовольна этой войной; Россия ее интересовала прежде всего как союзница против Германии. И хотя французская печать, кроме крайней левой, выдерживала корректный союзнический тон, правительство Комба-Делькассэ повело в спешном порядке переговоры о соглашении с Англией. В Германии левые газеты были против России, правые - в большинстве за нее. Существенное значение в этот момент имело личное отношение германского императора к возникшему конфликту. "Tua res agitur! Русские защищают интересы и преобладание белой расы против возрастающего засилья желтой. Поэтому наши симпатии должны быть на стороне России", - пометил Вильгельм II на секретном докладе германского посланника в Японии графа Арко.
Китай поспешил объявить нейтралитет: этим он надеялся обеспечить себя от репрессий победившей стороны.
Для борьбы с великой державой - каковой оказалась Япония - нужны были величайшие усилия. Между тем, ее предположено было вести как "колониальную войну". "Мы, начиная войну с Японией, - пишет Куропаткин в своих "Итогах войны", - признавали необходимым сохранить в готовности на случай европейской войны свои главные силы, и потому для отправления на Д. Восток была предназначена лишь небольшая часть сил, расположенных в Европейской России. Войска Варшавского военного округа, наиболее многочисленные, не выделили ни одного корпуса на Д. Восток". Отношения с Австрией и Германией не давали в то время оснований опасаться нападения с их стороны. Но, по-видимому, принятое решение объяснялось франко-русским союзом, не позволившим России заключить с Германией конвенцию о нейтралитете: Россия, по договору 1892 г., была обязана выставить от 700 000 до 800 000 человек в случае германского нападения на Францию - а таковое не считалось исключенным.
Главнокомандующим маньчжурской армией в самом начале войны, 7 февраля, был назначен военный министр А.Н. Куропаткин. Его назначение соответствовало настроению общества: Куропаткина помнили как начальника штаба у Скобелева. Человек осторожный и не слишком решительный, новый главнокомандующий менее подходил на первые роли ("Куропаткина назначили - хорошо, а где же Скобелев?" - выразился о нем ген. М. И. Драгомиров). Рассчитав потребное количество войск и провозоспособность дороги, учитывая неизбежность огромного перевеса японцев за весь первый период войны, Куропаткин внутренне склонялся к "тактике 1812 г.", к постепенному отступлению вглубь Маньчжурии, до Харбина, если не дальше. "Прошу быть только терпеливыми, - говорил он депутации петербургской городской думы 27 февраля, - и спокойно, с полным сознанием мощи России, ожидать дальнейших событий. Первые наши шаги связаны с передвижением войск через громадные пространства... Терпение, терпение и терпение, господа!"
Но в то же время А.Н. Куропаткин не имел ни должной "крепости нервов ", ни достаточно широких полномочий для того, чтобы последовательно сыграть роль "Барклая де Толли". Свою внутреннюю тягу к отступлению ему даже приходилось скрывать. Уже на следующий день после слов о "терпении", при проводах на вокзале, главнокомандующий обещал "в скором времени обрадовать добрыми вестями Царя и матушку Русь".
Командование флотом было возложено на адмирала С.О. Макарова, одного из лучших русских моряков, пользовавшегося огромной популярностью во флоте. Адм. Макаров тотчас же выехал на Д. Восток и 24 февраля уже был в Порт-Артуре.
Общее руководство военными действиями оставалось за наместником Д. Востока, адм. Е.С. Алексеевым. В случае разногласий между высшими инстанциями решающий арбитраж принадлежал государю. В отношении флота двоевластие почти не проявилось; но между Куропаткиным и Алексеевым не замедлило возникнуть разногласие, т. к. наместник стоял за иной, более активный, более рискованный образ действий, нежели командующий армией.
За первые два с половиной месяца войны операции сосредоточивались почти исключительно вокруг Порт-Артура. Японские суда, правда, показались 22 февраля перед Владивостоком; в свою очередь, русская крейсерская эскадра из этого порта совершила набег на северное побережье Японии. У берегов Кореи японская эскадра атаковала 27 января крейсер "Варяг" и канонерку "Кореец", еще не знавшие о начале войны, но мужественно принявшие неравный бой, в котором они нашли гибель. После этого японцы начали высаживать войска в западной Корее; они захватили власть в Сеуле, посадив под стражу корейского императора. Русские передовые отряды, проникшие для разведки в северную часть Кореи, медленно отходили по мере усиления противника. Но центром борьбы оставался Порт-Артур.
В первые дни после начала войны там царила подавленность. На собственных минах взорвались небольшой крейсер "Боярин" и минный транспорт "Енисей". Поврежденные ночной атакой суда были введены в порт, но починка их требовала много времени. 12 февраля японцы предприняли первую попытку использовать слабую сторону порт-артурской гавани - заградить выход из внутреннего рейда, затопив в нем "брандеры".
С приездом адм. С.О. Макарова дух во флоте поднялся. Новый командующий флотом поднял флаг на быстроходном крейсере "Аскольд", постоянно выходил в море, вступал в перестрелку с японским флотом, когда тот показывался перед Порт-Артуром, и даже предпринял "вылазку" в поисках ближней базы вражеской эскадры. С.О. Макаров был высокого мнения о качестве русского флота и не давал себя парализовать неблагоприятным численным соотношением (хотя в то время русский флот насчитывал всего шесть боеспособных бронированных судов, а японский - четырнадцать); он не боялся идти на риск, учитывая, что японцы едва ли отважатся на решительный бой, так как им больше неоткуда ждать подкреплений, а в Балтийском море уже готовилась новая русская эскадра, численно равная первой.
Но 31 марта адм. С.О. Макаров погиб вместе с броненосцем "Петропавловск", затонувшим в каких-нибудь две минуты от взрыва мины. Гибель С.О. Макарова была роковым ударом для русского флота. Она произвела во всей стране угнетающее впечатление. "Тяжелое и невероятно грустное известие... Целый день не мог опомниться от этого ужасного несчастья. Во всем да будет воля Божия, но о милости Господней к нам, грешным, мы должны просить..." - написал в этот день государь, обычно не выражавший чувств в своей повседневной записи.
Так как от мины в этот день пострадал еще один броненосец ("Победа"), русская эскадра фактически сошла со сцены на целых два месяца. Преемником адм. Макарова был назначен адмирал Скрыдлов; но ему так и не удалось достигнуть эскадры. Только владивостокский крейсерский отряд сохранял свободу действий, и в течение первого полугодия войны несколько раз переходил в наступление, то спускаясь к югу до Корейского пролива, то проникая в Тихий океан и крейсируя у берегов Японии. Ему удалось потопить несколько японских транспортов с войсками, а также с тяжелыми орудиями, предназначенными для осады Порт-Артура (это на два-три месяца задержало обстрел крепости). Но, конечно, три бронированных крейсера1 не могли вступить в открытую борьбу со всем японским флотом.
г---------------------------------------------------
1 "Россия", "Громобой", "Рюрик"; легкий крейсер "Богатырь" сел на камни в самом начале войны и был починен только к ее концу.
L___________________________________________________
30 марта ( 12 апреля), за день до катастрофы с "Петропавловском", подписано было англо-французское соглашение, установившее "сердечное согласие" между этими странами на основе отказа Франции от притязаний на Египет, в обмен за признание ее прав на (в ту пору еще независимое) Марокко. Значение этого соглашения было огромно. Это оно положило начало "Антанте". Сближение Франции, союзницы России, с Англией, союзницей Японии, вызвало известное недоумение. Но формального противоречия с союзными договорами не было - соглашение касалось как будто только конкретных вопросов. Французская печать утверждала, что Россия только от этого выиграет - явится возможность оказывать на Англию "умеряющее влияние". Русские круги почти не реагировали на этот важный дипломатический акт, хотя в "Новом Времени"1 промелькнула фраза "Почти все почувствовали веяние холода в атмосфере франко-русских отношений... "
г---------------------------------------------------
1 15 апреля 1904 г.
L___________________________________________________
Англо-французское соглашение вызвало толки о готовящемся посредничестве между Россией и Японией, которые были пресечены решительным циркуляром русского правительства: Россия сочтет недружественным актом всякое вмешательство в навязанную ей войну.
Во второй половине апреля выпал следующий удар - на суше. Японская армия, сосредоточиваясь в северной Корее, имела перед собою, за широкой долиной реки Ялу, немногочисленные русские части, которые ген. Куропаткин, по своей теории глубокого отхода, именовал "арьергардом". Им было поручено возможно дольше задерживать противника, не вступая, однако, в серьезный бой.
Между тем первое столкновение на суше имело большое психологическое значение. Японцы с особой тщательностью готовились к нему. Они приняли все меры для того, чтобы обеспечить себе бесспорное преобладание. У них было около 45 000 человек; у русских на всем фронте Ялу - около 18 000, а у Тюренчена, где фактически произошел бой, японцы имели пятикратный численный перевес.
Русские войска (которыми командовал ген. Засулич) занимали хорошую позицию на возвышенном правом берегу реки. Но японцы, переправившись через Ялу выше русских позиций, 18 апреля атаковали их с фланга; сибирские стрелки оказали мужественное сопротивление, но перевес противника был слишком велик; двум батальонам пришлось пробиваться сквозь кольцо японских войск, чтобы избежать плена. От этого боя остался образ полкового священника Щербаковского, который с крестом в руках вел русский отряд во время прорыва. Русские потеряли 2268 человек убитыми и ранеными, а также несколько орудий; потери японцев были вдвое меньше.
В Британской энциклопедии говорится, что этот бой - как сражение при Вальми в 1792 г. - был "началом новой эпохи" - первой победой над "белыми". Но, конечно, сам по себе Тюренченский бой не получил бы такого значения, если бы война в дальнейшем пошла иначе...
18 апреля японцы с боем перешли Ялу; в ночь на 20-е была сделана новая попытка заградить "брандерами" вход в порт-артурскую гавань, причем на этот раз это отчасти удалось им. 21-го японские войска начали высаживаться у Бицзыво, в северной части Ляодунского полуострова. 23 апреля наместник успел еще проехать из Порт-Артура в Мукден; но в тот же вечер железнодорожное сообщение с Квантуном было прервано. Оно еще было восстановлено на два дня русскими разъездами; удалось пропустить на юг два поезда со снарядами; затем в ночь на 30-е оно окончательно прервалось. С этого времени Порт-Артур общался с внешним миром только при помощи судов, изредка прорывавших блокаду.
Эти события, в их быстрой последовательности, вдруг заставили русское общество почувствовать, что положение серьезнее, чем думали. Порт-Артур был отрезан от маньчжурской армии; флот почти целиком выведен из строя. Нельзя было даже предвидеть начала поворота. "У нас, - писал Суворин о медленном прибытии подкреплений, - даже не ручеек, а капли..." - "Терпение!" - гласила передовая статья "Нового Времени", напоминавшая слова Куропаткина при его отъезде.
В начале мая военное счастье повернулось на мгновение против Японии: два броненосца натолкнулись на мины перед Порт-Артуром. "Хатцусе" затонул на месте, в 50 секунд, на глазах русских, а "Яшима" был уведен на буксире и затонул в пути; в течение года японцы успешно скрывали его гибель. В тот же день столкнулись два японских крейсера - один из них затонул - и на мине взорвалось посыльное судно. Японский флот после этого "реванша" за "Петропавловск" уже не решался близко подходить к Порт-Артуру.
Японские войска, высадившиеся у Бицзиво, оставив заслон на севере против маньчжурской армии, направились прежде всего на юг. Квантунский полуостров в одном месте суживается; получается как бы естественная крепость - Цинь-Чжоуская позиция. Она была наскоро укреплена и снабжена тяжелой артиллерией. Но командующий войсками Квантунского района ген. А.М. Стессель счел, что эта позиция слишком далека от Порт-Артура, что на охрану побережья между ними не хватает сил гарнизона, и дал генералу Фоку, защищавшему позицию, такой же приказ, какой был дан ген. Засуличу на Ялу: задерживать противника, но не слишком рисковать.
13 мая японцы двинулись штурмовать Цинь-Чжоуские высоты. Они несли огромные потери, наступая без прикрытия под огнем; позицию защищал только 5-й Восточно-сибирский стрелковый полк, поддержанный с моря огнем одной канонерки "Бобр". После шестнадцати часов боя русские отступили, бросив тяжелые орудия, приведенные в негодность. Японские потери в этом бою были по крайней мере втрое больше русских (до 5000 человек). Но главная естественная преграда на пути к Порт-Артурской крепости была преодолена, и японцы без боя овладели портом Дальний с его драгоценными портовыми сооружениями, которые они тотчас же использовали как базу для высадки целой армии.
Начиналась осада Порт-Артура. В отрезанном от армии крепостном районе было три власти: командующий войсками ген. А.М. Стессель, комендант крепости ген. Смирнов и командующий флотом (за отсутствием адм. Скрыдлова) адм. В.К. Витгефт. При затрудненности сообщений с внешним миром отсутствие единого бесспорного начальства могло бы иметь опасные последствия, если бы среди командного состава не нашлось ген. Р. И. Кондратенко, который с редким умением и тактом сумел согласовать в интересах общего дела противоречивые взгляды отдельных начальников; он справедливо считался душою обороны Порт-Артура.
Но из последних порт-артурских впечатлений и из тревожных донесений ген. Стесселя наместник вынес впечатление, что крепость не готова и не может продержаться сколько-нибудь долго. А в Порт-Артуре находился флот - взятие крепости означало бы верную гибель эскадры. Наместник поэтому потребовал от ген. Куропаткина наступления на юг, на выручку осажденной крепости.
Ген. Куропаткин считал, что период отступления еще далеко не закончился. С востока, из Кореи, через горные перевалы уже наступала во фланг армия ген. Куроки; между Ляодуном и Кореей, у Дагушаня, начиналась высадка еще одной японской армии. При таких условиях движение на юг казалось Куропаткину опасной нелепостью, "стратегической авантюрой".
Из столкновения двух противоположных мнений, переданных на решение государя, получилась половинчатая, нерешительная операция, нехотя проделанное Куропаткиным движение на юг на каких-нибудь 15-20 верст с недостаточными силами; бой 1 -2 июня у Вафангоу и отход на прежнюю линию под японской контратакой. "Куропаткина следовало бы повесить!" - говорили в штабе наместника. Все же эта операция недели на две отдалила начало осады Порт-Артура.
Инициатива действий после этой попытки опять перешла к японцам, но на север они двигались, только очень медленно.
10 июня порт-артурская эскадра, впервые после гибели адм. Макарова, вышла в море в полном составе: починены были все суда, пострадавшие за первые два месяца войны. Конечно, японский флот оставался сильнее, несмотря на гибель "Хатцусе" и "Яшимы", но силы были все же опять "соизмеримы".1 Но адм. Витгефт, вышедший в море с намерением попытаться без боя уйти во Владивосток из угрожаемого Порт-Артура, вернулся к ночи обратно, так как встретил японскую эскадру.
г---------------------------------------------------
1 7 бронированных судов против 12, вместо 6 против 14 во времена С. О. Макарова.
L___________________________________________________
Частные мобилизации сперва касались только немногих округов; и Россия очень мало ощущала войну. Внутренняя жизнь после первой встряски продолжала двигаться как бы по инерции. Сенатор Зиновьев ревизовал московское губернское земство; Д. Н. Шипов не был утвержден при своем переизбрании председателем московской губернской управы. В печати много места уделялось работам орфографической комиссии при Академии наук, обсуждавшей (с 12 апреля) проект реформы правописания. Левые круги злорадствовали по поводу военных неудач, но пока еще не считали, что положение серьезно. В обывательской массе, не имевшей никакого представления об огромных трудностях войны, считавшей японцев ничтожным врагом, "макаками", отсутствие русских успехов вызывало досаду и нарекания на власть.
Государь неоднократно выезжал к войскам, отправляющимся на фронт; он за 1904 г. буквально "исколесил" Россию, считая своим долгом проводить тех, кто шел умирать за родину. Он также навещал судостроительные заводы, где спешно заканчивались корабли Второй тихоокеанской эскадры. Новый министр финансов В.Н. Коковцов (назначенный в первые дни войны) успешно выпускал внешние займы на французском и отчасти на германском рынке для покрытия военных расходов, не вводя новых налогов и сохраняя свободный размен банковых билетов на золото. Провозоспособность Сибирской дороги летом возросла вдвое - до восьми пар поездов в день.
Глухая агитация против войны велась на верхах из ближайшего окружения С.Ю. Витте. Бывший министр финансов упорно твердил, что России Маньчжурия не нужна, что война - результат интриг "Безобразовых", и прямо заявлял, что не желает победы России - не только в письмах к А.Н. Куропаткину, с которым сохранил приятельские отношения, но и в беседе с германским канцлером Бюловым. "Как политик, - говорил Витте в начале июля 1904 г., - я боюсь быстрых и блестящих русских успехов; они бы сделали руководящие с.-петербургские круги слишком заносчивыми... России следует еще испытать несколько военных неудач".
3 июня молодой финский швед, сын сенатора Евгений Шауман выстрелами из револьвера смертельно ранил финляндского генерал-губернатора Н.И. Бобрикова и тут же покончил с собой. Государь болезненно ощутил утрату человека, шесть с лишним лет проводившего в жизнь его веления. "Огромная, трудно заменимая потеря", - отметил он в своем дневнике. Преемником ген. Бобрикова был назначен харьковский губернатор кн. И.М. Оболенский.
На шесть недель позже, 15 июля, был убит министр внутренних дел В.К. Плеве, взрывом бомбы Е. Сазонова, разнесшей в щепы его карету, убившей кучера и ранившей десять человек, в том числе трехлетнюю девочку. Это было выступление боевой организации социалистов-революционеров, уже давно "охотившейся" за министром.
Смерть Плеве произвела огромное впечатление. "Строго посещает нас Господь гневом Своим", - писал государь. Среди интеллигенции радость была всеобщей. Оппозиционные круги молчали: то, что могли сказать они, еще не было согласимо с цензурой. "Либералы и постепеновцы, несомненно, были заодно с динамитчиками в систематической вражде к В.К. Плеве и в сочувствии если не организации катастрофы, то ее результатам", - не без основания писали "Московские Ведомости ". Но и в правых кругах вдруг послышались голоса, отрекавшиеся от погибшего министра. Кн. Мещерский первым решился выступить с осуждением политики Плеве, говоря, что в его лице "атрофирующий дух петербургской бюрократии... уничтожал в зародыше свободу инициативы и самодеятельности". - "Пройдет год, и о В.К. Плеве как о государственном деятеле будут, пожалуй, помнить лишь немногие", - двусмысленно замечало "Новое Время". Сурово отзывался о Плеве Л.И. Тихомиров в своем дневнике: "Все было: ум, характер, честность, деловитость, опытность... Множество людей, преданных государю, России и порядку, предлагали ему свои силы... Он всех слушал, лгал, морочил всех... Постепенно всех честных людей устранял, а сам только душил и больше ничего... Убийц ругали, - отмечает тот же Тихомиров свои впечатления от поездки по Волге, - но о самом Плеве я не слышал ни одного слова сожаления".
В Маньчжурии все еще продолжался постепенный отход русских войск к северу. Японцы наступали тремя армиями: одна - вдоль железной дороги; другая, преодолевая горные хребты, шла с востока, из Кореи; третья поддерживала между ними связь, держась ближе к той, которая шла вдоль железнодорожной линии. Четвертая высаживалась беспрепятственно в Дальнем; она предназначалась для осады Порт-Артура.
Арьергардные бои с короткими русскими контратаками (при одной из них погиб в бою ген. граф Ф.Э. Келлер) продолжались до конца июля. Под Дашичао ( 11 июля) русские нанесли японцам серьезный урон; но на следующий день опять отступили, следуя общему плану. Подкрепления между тем постепенно прибывали: у Ляояна готовились укрепленные позиции; там, по Общему мнению, отход должен был закончиться. Сам Куропаткин не вполне был уверен, что уже настает перелом в соотношении сил, но соглашался дать бой под Ляояном.
На Квантунском полуострове японцы два месяца высаживали войска и устраивали свою базу в Дальнем; но с 12 июля они перешли в энергичное наступление, после упорных трехдневных боев завладели передовыми позициями у Лунвантана, через два дня - следующей линией на Волчьих горах; 26-27 июля они уже были в нескольких верстах от города. Начиналась осада самой крепости. Отдельные японские снаряды из осадных орудий, перелетая через гребень холмов, падали на порт-артурский внутренний рейд.
Командный состав порт-артурской эскадры считал, что выход в море не сулит успеха, что лучше оставаться в Порт-Артуре, участвовать в защите крепости и ждать выручки. Часть орудий среднего и мелкого калибра уже была с судов отправлена на форты; из судовых команд были выделены отряды в помощь гарнизону крепости. Но когда был получен определенный приказ государя - идти во Владивосток, когда на порт-артурский рейд начали падать снаряды - командующий эскадрой адм. В. К. Витгефт решился на выход.
Утром 28 июля порт-артурская эскадра двинулась в путь. Шли шесть броненосцев, четыре крейсера и восемь лучших миноносцев (бронированный крейсер "Баян", дней за десять до выхода поврежденный миной, пришлось оставить в Порт-Артуре). Слабой стороной эскадры было то, что три броненосца не могли делать больше 13 узлов в час, тогда как японский флот мог развивать скорость до 17 узлов. В нейтральный (китайский) порт Чифу был послан миноносец "Решительный"; он должен был там разоружиться; этою ценою оплачивалась возможность отправить телеграмму наместнику и владивостокскому крейсерскому отряду, чтобы он выходил навстречу эскадре. Японцы следом за "Решительным" явились в порт Чифу и с явным нарушением международных обычаев увели с собой разоруженный миноносец.
Японцы выслали навстречу русской эскадре 4 броненосца и 4 бронированных крейсера (а также старый броненосец "Чин-Иен" и легкие суда); остальные четыре бронированных крейсера сторожили в Корейском проливе владивостокский отряд.
При первой встрече русской эскадре удалось уклониться от боя и, оставив японский флот позади, двинуться в сторону Владивостока. Но японцы, пользуясь преимуществом в скорости, нагнали русский флот примерно в 150 верстах от Порт-Артура, и завязался бой - первый большой эскадренный бой за всю войну. И японские, и русские суда сильно страдали от огня, особенно флагманские броненосцы "Цесаревич" и "Микаса". У японцев уже начинали истощаться снаряды, и (по свидетельству американских и английских наблюдателей, находившихся на "Микасе") адм. Того уже готов был примириться с прорывом русской эскадры во Владивосток, как случай снова помог японцам: большой снаряд попал в рубку "Цесаревича" и убил на месте адм. В.К. Витгефта. Несколько минут эскадра продолжала следовать за флагманским судном, но тут другой снаряд повредил руль "Цесаревича". Тогда на нем был поднят сигнал о передаче командования адм. кн. Ухтомскому, находившемуся на "Пересвете"; но мачта этого броненосца была сбита, и с него было трудно подавать сигналы. Возникло замешательство. Адм. Рейценштейн на крейсере "Аскольд" поднял сигнал "следовать за мной" и двинулся на юг; "Ретвизан" повернул обратно к Порт-Артуру после неудавшейся отчаянной попытки приблизиться к японской эскадре. Кн. Ухтомский последовал за "Ретвизаном", часть крейсеров за "Аскольдом".
"Два случайных снаряда, - пишет в своей истории русско-японской войны на море С.К. Терещенко, - убившие адм. Витгефта и выведшие из строя флагманское судно, определили нравственный перевес боя..."
28 июля было концом Первой тихоокеанской эскадры. В Порт-Артур, правда, еще вернулись пять броненосцев, крейсер "Паллада" и три миноносца; но больше они уже и не пытались действовать. Из остальных судов только маленький быстрый "Новик", обогнув всю Японию с восточной стороны, достиг 7 августа о. Сахалина, но когда он грузил там уголь, его настигли и потопили два более сильных японских крейсера. Другие суда разоружились в нейтральных портах: "Цесаревич" и три миноносца - в немецком Циндао;1 "Аскольд" и один миноносец в Шанхае; "Диана" дошла до Сайгона в Индокитае и там, к удивлению экипажа, была тоже интернирована - французские власти, видимо, настояли на этом в Петербурге во избежание неприятностей с Англией.
г---------------------------------------------------
1 Один миноносец разбился о камни у китайского побережья.
L___________________________________________________
Англия вообще зорко следила за интересами Японии; и Франция, раздираемая между старым союзником и новым другом, старалась держаться средней линии, строго соблюдая правила нейтралитета. В этих условиях попытка русских пароходов Добровольного флота "Петербург" и "Смоленск", вышедших из Черного моря и занявшихся летом 1904 г. ловлей судов с военными грузами для Японии в Средиземном и Красном море, была быстро пресечена протестами европейских держав (в том числе и Германии, обидевшейся на захват германского парохода "Арабия").
Через три дня после боя 28 июля владивостокские крейсера, вышедшие навстречу порт-артурской эскадре, встретили в Корейском проливе превосходящие японские силы. Более медленный "Рюрик" был поврежден и задержал остальные два крейсера, которые ушли на север, только потеряв до трети своего личного состава; "Рюрик" затонул после геройского сопротивления. После боя 1 августа сошел со сцены и владивостокский крейсерский отряд.
В те дни, когда участь флота еще была неизвестна, в России произошло долгожданное радостное событие: 30 июля родился у государыни сын - наследник цесаревич Алексей Николаевич. Манифестом 1 августа государь определил, что в случае его кончины при малолетстве сына правителем назначается великий князь Михаил Александрович, тогда как воспитание наследника поручается императрице Александре Феодоровне. Крестным отцом цесаревича был выбран император Вильгельм, отношения с которым значительно улучшились у государя за время войны. 11 августа, по случаю крестин, был издан манифест с традиционными льготами и милостями (прощением недоимок, смягчением кар), содержавший также важную законодательную меру - отмену телесных наказаний во всех тех случаях, когда оно еще предусматривалось законом. Эта мера вызвала глубокое удовлетворение в обществе; ее приветствовало даже "Освобождение", хотя и писало иронически о "милостях младенца Алексея".
Двухнедельный период сильных дождей прервал в Маньчжурии военные действия; как только земля подсохла, под Ляояном 16 августа началось первое (из трех) генеральное сражение этой войны. И в русской армии, и в стране господствовала уверенность в победе. Численность обеих сторон была примерно одинаковой. Как раз перед боем были получены добрые вести из Порт-Артура: гарнизон успешно отразил первый неистовый приступ врага, длившийся две недели; японцы потеряли 15 000 человек.
Три японских армии полукругом атаковали русские позиции: с юга были армии Оку и Нодзу; на восточном фланге - Куроки. А.Н. Куропаткин, после того как три дня русские успешно отражали атаки к югу от Ляояна, решил, собрав "кулак", перейти в наступление против Куроки. Но эта операция в первый день не дала ожидаемых результатов; наоборот, японцы потеснили русских в районе Янтайских копей. Тогда А.Н. Куропаткин, преувеличивший силы японцев, решил, что противник может отрезать железную дорогу к северу от Ляояна, и приказал снова отступать. 22 утром японцы заняли Ляоян.
Русские отошли в полном порядке, не потеряв ни одного орудия. Тем не менее, этот бой был тяжелым моральным ударом. Все ожидали, что именно здесь будет дан решительный отпор. И опять это оказался "арьергардный бой", и притом чрезвычайно кровопролитный (русские потери определяются в 19 000 убитыми и ранеными, японские - в 23 000). Только после Ляояна в русском обществе впервые возникла мысль, что конечная победа России, пожалуй, не обеспечена.
Государь не допускал возможности примириться с поражением России. ("Буду продолжать войну до конца, до дня, когда последний японец будет изгнан из Маньчжурии", - писал он б (19) октября императору Вильгельму). Отправка подкреплений, подготовка II эскадры усиленно продолжались. Но государь счел нужным также сделать попытку призвать к содействию в национальном деле русское общество. Он видел земских уполномоченных, работавших по оказанию помощи раненым; их отношение было искренне патриотичным. Казалось, в такую минуту этим элементам можно пойти навстречу.
Место В.К. Плеве полтора месяца оставалось незамещенным (ведомством в это время управлял товарищ министра П.Н. Дурново). После Ляояна государь решил назначить преемником Плеве виленского генерал-губернатора кн. П.Д. Святополк-Мирского, который был товарищем министра при Сипягине. Смысл этого назначения был так определен "Новым Временем": "Только наибольшая сплоченность и солидарность правительственных и общественных усилий смогут дать достойный России отпор внешнему неприятелю и умиротворить всякие недовольные элементы..."
Новый министр (на две недели задержавшийся в Вильне ради открытия памятника Екатерине II) не замедлил высказать свои воззрения корреспонденту французской газеты "Echo de Paris". "Мы дадим земствам самую широкую свободу, - говорил он, более неопределенно, но также благожелательно отозвавшись о веротерпимости и о евреях. - Как вы хотите, чтобы я не был сторонником прогресса? "
Подобные же заявления кн. Святополк-Мирский делал и для берлинского "Lokal-Anzeiger", и для американского агентства "Associated Press", и русские газеты перепечатывали их - сперва без комментариев.
16 сентября, принимая чинов своего ведомства, новый министр произнес известные слова о "доверии": "Административный опыт привел меня к глубокому убеждению, что плодотворность правительственного труда основана на искренне благожелательном и истинно доверчивом отношении к общественным и сословным учреждениям и к населению вообще. Лишь при этих условиях работы можно получить взаимное доверие, без которого невозможно ожидать прочного успеха в деле устроения государства". Тон был, в сущности, близок к горемыкинской записке 1899 г. (на которую возражал Витте), его одобряли консерваторы-славянофилы вроде ген. Киреева или Л. Тихомирова. Но контраст с недавним временем был таков, что слова эти произвели сенсацию.
Тон печати сразу переменился; цензура усомнилась в том, что допустимо и что нет. "Шаг вперед... впервые за сто лет, - гиперболически выражалось "Новое Время" (24 сентября), - поистине, струя свежего воздуха". - Раз есть "назревшее стремление общественных сил принять участие в государственной деятельности, то нет иного выхода, как усилить это участие, а вместе с тем и общественную ответственность... Тогда общество перестанет сваливать вину на правительство и даст отпор несвоевременным посягательствам", - оптимистически писал в "Киевлянине" (8 сентября) проф. Д. Пихно.
"Разве слова министра - не веяние весны, не явный ее признак?" - восклицал А.С. Суворин. Этот момент в русской жизни так и был прозван "весной" или "эрой доверия".
В юридическом журнале "Право" 26 сентября появилась яркая политическая статья кн. Е.Н. Трубецкого, одного из тех немногих, которые умели говорить и на языке власти, и на языке общества; к которым можно было применить слова гр. А.К. Толстого: "Двух станов не боец..." Не примыкая до конца к т. н. "освободительному движению", такие люди порой становились его рупором - для воздействия на власть; левые пользовались ими, но сами с их мнениями не считались.
Статья называлась "Война и бюрократия". "Погруженная в тяжелый многолетний сон, Россия не видела врага, в то время как он уже стоял под стенами Порт-Артура... Русское общество... спало по распоряжению начальства... Россия за последние годы походила на дортуар при участке... Пока оно спало, над ним бодрствовала всесильная бюрократия... Не армия и флот терпели поражения! То были поражения русской бюрократии! "
Кн. Е.Н. Трубецкой писал далее, что только крайние пользуются свободой слова: нелегальные листки распространяются повсюду, тогда как люди умеренные вынуждены молчать; в этом - грозная опасность. Он заключал: "Бюрократия должна стать доступной общественному контролю и править с обществом, а не вопреки обществу. Она должна быть не владыкой над безгласным стадом, а орудием Престола, опирающегося на общество... Престол, собравший вокруг себя всю землю, будет славен, велик и силен". - "До тех пор, пока твердыня самодержавия не сломлена, все, что против самодержавия, есть не грозная опасность, а великое благо", - возражало кн. Трубецкому "Освобождение" (переселившееся с 1 октября из Штутгарта в Париж). "Русское общество не было рабом бюрократии и не спало в участке, а работало для России и творило ее силы", - отвечал, со своей стороны, Д.И. Пихно в "Киевлянине". В день появления статьи кн. Трубецкого М. Меньшиков в "Новом Времени" высказывал почти те же мысли. "Все бессилие России, - писал он, - в искусственном сне народном, который для чего-то поддерживается..."
Слова кн. Святополк-Мирского и первые статьи, свободно критикующие власть, как бы пробили брешь; русское общество заговорило. Земские управы, городские думы стали присылать новому министру приветственные адреса.
В то же время и враги власти начали действовать гораздо смелее. Революционные партии мало интересовались войной, пока считали обеспеченной победу России. Теперь они почувствовали, что перед ними открываются широкие возможности. Они стали развивать агитацию и в стране, и в армии. "Всякая ваша победа грозит России бедствием укрепления порядка, - писала партия с.-р. в воззвании к офицерам русской армии, - всякое поражение приближает час избавления. Что же удивительного, если русские радуются успехам вашего противника? "
На две недели общее внимание было отвлечено от вопросов внутренней политики к театру военных действий, где русская армия неожиданно для всех перешла в наступление.
А.Н. Куропаткин после отступления от Ляояна ожидал, что японцы вскоре займут и расположенный на 100 верст севернее Мукден, и уже подготовлял дальнейший отход к Телину, где он уже давно "облюбовал" позиции. Но японцы не пошли дальше ст. Янтай (в 40 в. от Мукдена). Русская армия, отступившая в порядке, получила за месяц пополнение в 50 000 человек, с лихвой возместившее потери в последнем бою. В то же время из Петербурга 10 сентября пришла телеграмма о формировании 2-й Маньчжурской армии; ее командующим был назначен ген. О.К. Гриппенберг. Ген. Жилинский, сообщая об этом Куропаткину, прибавил, что если бы японцам удалось нанести хороший удар - "вероятно, не понадобилось бы и сформированье 2-й армии". Ген. А.Н. Куропаткин принял тогда несколько неожиданно решение о переходе в наступление, хотя вызванные им на совещание генералы Штакельбери и Случевский высказались против этого.
"Вчера подписал, перекрестясь, диспозицию для перехода в наступление", - отметил 16 сентября в своем дневнике командующий маньчжурской армией. 19 сентября был издан приказ по армии. "Настало желанное и давно ожидаемое время идти вперед навстречу врагу. Пришло для нас время заставить японцев повиноваться нашей воле", - говорилось в нем.
В столичных газетах этот приказ появился только 27 сентября, когда наступление фактически началось. Он вызвал общее волнение и ожидание.
Русская армия прошла обратно от Мукдена верст двадцать-тридцать к югу; японцы предприняли встречное наступление. 26 сентября завязался упорный бой на фронте в несколько десятков верст. Он длился целых девять дней, и перед ним, как писали газеты, "бледнели Тюренчен, Вафангоу, Ляоян". Позиции переходили из рук в руки; орудия терялись и отбивались. Но ни прорвать японский фронт, ни обойти его с фланга не удалось. На небольшом русском тактическом успехе - занятии "сопки с деревом", прозванной Путиловской сопкой по взявшему ее генералу, с захватом 14 японских орудий,- кровавая борьба затихла 5 октября.
Начались осенние ливни. Армии застыли на своих позициях. Русские потери были огромны: 42 000 убитых и раненых. Японцы потеряли вдвое меньше - около 20 000.
Битва на Шахэ показала, что между силами сторон установилось некоторое равновесие; это не было поражение - противники как бы разделили между собою поле битвы. Но наступление, так торжественно возвещенное, оборвалось на первых шагах. Тем не менее, эта битва укрепила положение А.Н. Куропаткина и заставила умолкнуть тех, кто требовал похода на выручку Порт-Артура. 10 октября государь назначил Куропаткина главнокомандующим и отозвал в С.-Петербург наместника, адм. Е.С. Алексеева. "Много внутренней борьбы понадобилось, чтобы я пришел к этому решению", - отмечает государь. Адм. Алексеев был ярким представителем русской активной политики на Д. Востоке и часто оказывался более прав в своих предвидениях, нежели А.Н. Куропаткин. Но он не имел престижа ни в армии, ни в стране. Вопрос о единстве командования разрешился в пользу б. военного министра; его же государь запросил, кого назначить командующими 1-й и 3-й Маньчжурскими армиями; А.Н. Куропаткин указал ген. Линевича и ген. Каульбарса.
На фронте настало долгое затишье.
Политика снова вступила в свои права: Союз освобождения, через свое земское крыло, начал подготовлять выступление с открытыми конституционными требованиями; нужна была только основа, вокруг которой могли объединяться разрозненные усилия.
Идея готовящегося земского совещания дошла до сведения нового министра внутренних дел, и он отнесся к ней вполне благожелательно. Ожидали, что съезд будет разрешен. Политика доверия сначала не вызывала возражений; только тверской губернатор кн. Алексей Ширинский-Шихматов подал в отставку, объяснив государю, что делает это из-за несогласия с новым курсом.
В печати между тем все сильнее разгоралась кампания против власти под флагом критики ведения войны. Недооценка противника и переоценка русских сил побуждала многих вполне добросовестно - не скорбеть, а негодовать по поводу того, что война не принесла до сих пор успехов. Забывая, что Полтава была только через пять лет после Нарвы; забывая, что Англия так недавно была вынуждена воевать три года, чтобы одолеть несколько десятков тысяч буров, не имевших даже артиллерии; не учитывая тот факт, что Россия продолжала держать свои главные силы на европейской границе - русский обыватель искренне возмущался: как это за восемь месяцев мы не справились с "какой-то" Японией?
И этим настроением наивных и неосведомленных умело пользовались враги власти, преувеличивая недочеты, тенденциозно извращая факты. Как это за восемь месяцев не могли снарядить второй эскадры? Как не построили второй колеи сибирской дороги? - лицемерно возмущался в "Праве" заведомый противник войны А. Пешехонов, едва ли не знавший, что броненосца нельзя закончить "вдруг", что вторую колею на дороге, протянувшейся на восемь тысяч верст, нельзя построить быстро, когда та же дорога день и ночь занята воинскими поездами...
С 30 сентября по 9 октября происходили в Париже совещания оппозиционных и революционных партий Российского государства. Это была первая организованная встреча т. н. "конституционалистов" с открыто революционными партиями. В ней участвовали: Союз освобождения, представленный В. Я. Богучарским, кн. Петром Долгоруковым, П. Н. Милюковым и П. Б. Струве; польские националисты во главе с Романом Дмовским; польские и латышские социалисты, армянские и грузинские социалисты-федералисты, социалисты-революционеры (В. М. Чернов, Натансон и "Иван Николаевич", т. е. Азеф); и, наконец, финны-активисты во главе с Конни Циллиакусом, главным инициатором этой встречи противников русской власти. Из левых партий отсутствовали только социал-демократы (как большевики, так и меньшевики), занятые в то время своими внутренними раздорами.
На конференции были вынесены резолюции об "уничтожении самодержавия" и о его замене "свободным демократическим строем на основе всеобщей подачи голосов", а также о "праве национального самоопределения" народностей, населяющих Россию. Революционные парии еще заседали затем отдельно, без "конституционалистов", и вынесли решения определенно пораженческого характера, а также высказались в пользу широкого применения террора. (По словам П. Н. Милюкова, "оппозиционные" участники парижского совещания в то время ничего не знали о его революционном продолжении).1
г---------------------------------------------------
1 Подробности этого съезда изложены в воспоминаниях П. Н. Милюкова ("Роковые годы", "Русские записки", 1938 г., июнь). О парижском совещании 1904 г. упомянул П. А. Столыпин в своей речи по запросу об Азефе, и П. Н. Милюков давал по этому поводу объяснения Г. Думе в заседании 13 февраля 1909 г.
L___________________________________________________
2-я эскадра вышла в путь 28 сентября, когда шел бой на Шахе. В ней числилось 7 броненосцев, 2 бронированных крейсера и 6 легких и 9 новейших миноносцев. Количественно она была почти не слабее порт-артурской; но качество четырех новых броненосцев было ниже, например, "Цесаревича" и "Ретвизана", а два броненосца и два крейсера1 были старее порт-артурских. Ее командующий, адмирал 3. П. Рожественский, сам мало верил в силы своей эскадры. Конечно, в момент ее выхода в Порт-Артуре еще стояли пять броненосцев, "Баян" и "Паллада"; но путь до Порт-Артура был еще далекий. Снабжение эскадры углем в течение всего ее плавания было хорошо обеспечено соглашением с германской пароходной компанией "Гамбург-Америка".
г---------------------------------------------------
1 "Сисой Великий" и "Наварин"; "Адм. Нахимов" и "Дмитрий Донской".
L___________________________________________________
Проходя в ночь с 8 на 9 октября Северное море, эскадра пересекла флотилию английских рыбаков. Командирам некоторых судов показалось, что их атакуют. До сих пор не установлено с полной достоверностью, находились ли там японские миноносцы или подводные лодки; скорее, это была ошибка. Как бы то ни было, эскадра открыла огонь по рыбачьей флотилии и быстрым ходом направилась дальше; она уже миновала Ла-Манш, когда английские рыбаки вернулись в свой порт - Гулль - и вся английская печать подняла негодующий крик против "нападения на мирных граждан".
Раздражение в Англии было настолько сильно, что возникла возможность русско-английской войны. Правительство Бальфура ее не желало; но общественное мнение требовало принятия мер. Английские крейсера пустились вдогонку за 2-й эскадрой, остановившейся в испанском порту Виго.
В такой критический момент император Вильгельм II сказал русскому послу Остен-Сакену, что в этом конфликте Россия и Германия должны стоять вместе. Министр иностранных дел Ламздорф усмотрел в этом только "попытку ослабить наши дружеские отношения с Францией"; но государь ему ответил: "Я сейчас за соглашение с Германией и с Францией. Надо избавить Европу от наглости Англии", - и он 16 октября телеграфировал императору Вильгельму: "Германия, Россия и Франция должны объединиться. Не набросаешь ли ты проект такого договора? Как только мы его примем, Франция должна присоединиться к своей союзнице. Эта комбинация часто приходила мне в голову".
Если бы английское правительство, следуя за раздраженным общественным мнением, предъявило к России неприемлемые требования, - государь считал таковыми задержание плавания 2-й эскадры или репрессии в отношении ее командования, - если бы Англия после этого попыталась бы силою остановить эскадру Рожественского - это было бы нападением на Россию со стороны европейской державы, и Франция, по союзному договору, должна была бы объявить, в свою очередь, войну Англии. В таком случае, конечно, она не могла бы возражать против того, что и Германия оказалась бы на стороне франко-русской коалиции. В эти же дни, помимо Германии, между Россией и Австрией было подписано соглашение о нейтралитете, дополняющее договор 1897 г., на случай нападения "третьей стороны" (Англии на Россию или Италии на Австрию).
Но Англия - уже 17 октября - поспешила согласиться на русское предложение о передаче конфликта на разрешение международной комиссии на основании Гаагской конвенции. Она благоразумно воздержалась от каких-либо попыток задержать 2-ю эскадру. Срочность германо-русского соглашения отпала. Когда Вильгельм II поставил условие, чтобы его подготовка велась в тайне от Франции, пока договор не будет подписан, - государь на это не согласился, и после обмена письмами, длившегося два месяца, проект был оставлен. "Первая неудача, которую я лично испытываю!" - с раздражением писал Бюлову германский император.
2-я эскадра продолжала свой путь - главные силы обогнули Африку, часть судов прошла через Суэцкий канал. 16 декабря адм. Рожественский достиг порта С.-Мари на Мадагаскаре. Там его застали вести, поставившие под вопрос дальнейшее плавание его эскадры: вести о падении Порт-Артура.
Внутри России все внимание общества сосредоточилось на вопросах внутренней политики; о войне вспоминали только чтобы возмущаться ее ведением.
Кн. Святополк-Мирский предложил земским деятелям представить и ему программу съезда и испросил у государя на него разрешение. Государь, однако, знал, что съезд созывают заведомо оппозиционные элементы; что его состав при "импровизированном" созыве будет благоприятен более организованным левым; и, вопреки желанию Святополк-Мирского, потребовал, чтобы съезд был отложен на три-четыре месяца, до начала следующего года. За это время должны были состояться губернские земские собрания, которые и могли выбрать подлинных уполномоченных всего земства, а не ставленников более или менее подобранных "инициативных групп".
К тому времени земские деятели уже начали съезжаться в столицу, и министр внутренних дел дал им знать, что съезд, собственно, не разрешен, но что он будет "смотреть сквозь пальцы", если они "негласно" соберутся на совещание. 2 ноября в Москве состоялось собрание земской конституционной группы. Она признала, что "неразрешение только развязывает нам руки" и что следует все-таки считать совещание полноправным съездом.
Совещания начались в Петербурге 6 ноября; из предосторожности собирались каждый раз в новом месте. Отдельные делегаты (гр. Стенбок-Фермор, председатель петербургской управы Марков) высказывали недоумение: как же так? нас вызывали будто с высочайшего соизволения, а его-то и нет! Но сплоченное большинство игнорировало эти протесты и сразу приступило к разработке политической декларации. Состав совещания оправдал надежды конституционной группы: резолюции, касавшиеся отмены чрезвычайных положений, прекращения административных репрессий, амнистии, равенства прав без различия сословий, национальности и вероисповедания, расширения прав земств - приняты были единогласно. Но и в краеугольном вопросе об ограничении царской власти, вопреки возражениям председателя съезда Д. Н. Шилова, большинством 60 против 38 победили конституционалисты; меньшинству было дано право сделать оговорку насчет этого пункта.
9 ноября заседания закончились, декларация была подписана. Когда земцы принесли ее кн. Святополк-Мирскому, он был сильно смущен: в результате допущенного им совещания в страну была брошена от имени земств конституционная политическая программа!.. "Мирский, допустив обсуждение, сделал gaffe", - отметил в своем дневнике в. к. Константин Константинович. Государь остался крайне недоволен действиями министра; он, однако, не принял пока его отставки, поручив самому Святополк-Мирскому "выправлять" линию правительственной политики.
Вокруг резолюций земского совещания началась планомерная организованная кампания. Стали устраиваться по всей России многолюдные банкеты с политическими речами, неизменно завершавшиеся резолюциями с требованием конституции. Земские собрания присоединялись к решениям совещания. Тон повышался: черниговский предводитель дворянства прямо отправил государю по телеграфу "конституционную" резолюцию земского собрания. "Нахожу этот поступок дерзким и бестактным, - написал на телеграмме государь. - Заниматься вопросами государственного управления - не дело земских собраний, круг занятий которых ясно очерчен законом".
Уже с начала ноября, после шести недель "весны", государь убедился, что политика, имевшая целью объединить общество с властью для борьбы против внешнего врага, обращалась против войны. Если статья кн. Е. Н. Трубецкого была продиктована патриотической тревогой за успех исторической борьбы, то вслед за нею, и в том же "Праве", началась все более откровенная проповедь прекращения войны и перемены всего строя. Возникшие в ноябре новые газеты, "марксистская" "Наша жизнь" и "народнический" "Сын Отечества",1 внесли новый тон в русскую легальную печать.
г---------------------------------------------------
1 "Сын Отечества", газета, выходившая еще в начале XIX века, была куплена левыми кругами у прежнего издателя.
L___________________________________________________
"Дома ли я?" - писал в "Новом Времени" (24 и 25 октября) вернувшийся с фронта кн. Андрей Ширинский-Шихматов. "Часть нашего общества заболела тяжелым недугом сомнения... Тот ли это народ, который всего несколько месяцев назад поднялся как один человек?.. Там не сомневаются", - добавлял он, вспоминая про армию.
Весь ноябрь продолжались безуспешные попытки ввести движение в берега. Мобилизация в царстве Польском вызвала уличные демонстрации и столкновения. 28 ноября произошла уличная манифестация и в Петербурге: толпа в несколько тысяч человек, с красными флагами, часа на три прервала движение по Невскому.
В начале декабря у государя состоялось совещание высших сановников и великих князей по вопросу о реформах.1
г---------------------------------------------------
1 В основу этого совещания был положен всеподданнейший доклад, составленный, по поручению кн. Святополк-Мирского, пом. нач. Гл. управл. по делам местн. хозяйства С. Е. Крыжановским и содержавший обширную программу реформ.
L___________________________________________________
Был составлен проект указа "о предначертаниях к усовершенствованию государственного порядка", получивший известность под неточным обозначением манифеста 12 декабря. В него предполагалось внести пункт о призвании местных людей к разработке законов, но государь, опасаясь, что это будет принято за обещание конституции, вычеркнул его из окончательной редакции. Одновременно с указом о реформах (в нем говорилось о свободе совести и о пересмотре законов о печати) было опубликовано правительственное сообщение, предупреждавшее, что "земские и городские управы и всякого рода учреждения и общества обязаны не выходить из пределов предоставленного их ведению". На это сообщение было обращено больше внимания, чем на указ: московское губернское земское собрание демонстративно прервало свое заседание, мотивируя это "волнением", которое вызвало у его членов правительственное сообщение.
На маньчжурском фронте третий месяц длилось затишье. Зато вокруг отрезанного от мира Порт-Артура не прекращалась ожесточенная борьба. Штурм 6-7 сентября дал японцам возможность завладеть некоторыми передовыми укреплениями, но главная оборонительная линия оставалась еще нетронутой. Второй японский штурм, предпринятый 17 октября, чтобы взять крепость ко дню рождения императора Мутсухито, был отбит с огромными для японцев потерями. Японцы знали, что время работает против них, что 2-я эскадра уже в пути, что маньчжурская армия усиливается с каждым месяцем; им было известно, что в Порт-Артуре большие запасы продовольствия и военного снабжения; и они, не жалея людей, снова и снова пытались взять крепость приступом: в то же время они вели глубокие подкопы под главную группу укреплений к северу от старого города.
13 ноября начался новый штурм, продолжавшийся девять дней и стоивший японцам 22 000 человек. Доходило до рукопашных боев: русские сбрасывали вниз японцев, добравшихся до верха укрепления северо-восточного фронта. Но 22 ноября осаждавшие добились существенного успеха: они завладели на северо-западе горой Высокой ("высота в 203 метра"), с которой открывался вид на внутренний рейд Порт-Артура. В ближайшие же два-три дня от огня японской артиллерии затонули последние суда 1-й Тихоокеанской эскадры; уже давно почти весь их экипаж сражался на сухопутном фронте. Иные были затоплены на мелком месте самими экипажами. Так погибли: "Ретвизан", "Победа", "Полтава", "Пересвет", "Баян", "Паллада", только "Севастополь" вышел на внешний рейд и там в течение нескольких ночей отбивал атаки японских миноносцев; наконец и он был подорван миной и затоплен (при взятии Порт-Артура) на глубоком месте.
2 декабря при взрыве японского фугаса был убит лучший из руководителей обороны Порт-Артура, ген. Р. И. Кондратенко. Японцы, попеременно действуя подкопами и штурмом, пробивались сквозь самую сильную северо-восточную часть укреплений. 18 декабря они завладели первыми фортами в этом районе. Падение крепости представлялось неминуемым.
Тем не менее и для японцев, и для гарнизона было неожиданностью, когда 19 декабря командующий войсками ген. А. М. Стессель прислал к ген. Ноги парламентеров о сдаче. Геройская оборона обрывалась на акте слабодушия: и по численности войск, и по количеству запасов возможно было еще продержаться две-три недели, может быть, месяц, защищая шаг за шагом позиции. В Порт-Артуре сдалось 45 000 человек, в том числе около 28 000 способных носить оружие и 13 000 больных и раненых в госпиталях. Японской армии осада стоила 92 000 человек убитыми, ранеными и больными.
В России сначала ждали падения Порт-Артура еще с лета, с недели на неделю; потом, наоборот, привыкли, что крепость каким-то чудом держится. Капитуляция среди затишья прокатилась громовым ударом. Порт-Артур казался символом всей дальневосточной политики. "Жалкие остатки победоносных легионов сложили оружие у ног победителя", - с нескрываемым злорадством писали "Наши Дни", мало отличаясь по тону от "Освобождения". При этом подробности сдачи еще не были известны, и господствовало представление, что ген. А. М. Стессель, писавший в телеграмме государю "Суди нас" и добавлявший, что "люди стали тенями", исполнил свой долг до конца.
"Что же русский народ? - спрашивал в проникновенной статье А. С. Суворин. - Вырос он или нет для сознания отечества, его чести, его славы и счастья? Вырос ли он для того, чтобы понять наши задачи на Д. Востоке, этот Великий сибирский путь, эту нужду в открытом океане? Или мы великий народ - или нет? Неужели у нас все истощилось, и Порт-Артур - это гора, которая обрушилась на нас и раздавила нас? Я только спрашиваю, спрашиваю, как ничтожная былинка в великом Российском царстве..."
Государь был в Юго-Западном крае, провожая на фронт войска, когда пришла весть о падении Порт-Артура. Вернувшись в столицу, он издал - на 1 января 1905 г. - приказ по армии и флоту.
"Порт-Артур перешел в руки врага, - начинался этот приказ, прежде всего воздававший хвалу доблести защитников крепости. - Мир праху и вечная память вам, незабвенные русские люди, погибшие при защите Порт-Артура!
Вдали от родины вы легли костьми за Государево дело... Мир праху вашему и вечная о вас память в наших сердцах.
Слава живым! Да исцелит Господь ваши раны и немощи, и да дарует вам силу и долготерпение перенести новое постигшее нас испытание.
Доблестные войска Мои и моряки! Да не смущает вас постигшее горе. Враг наш смел и силен, беспримерно трудна борьба с ним вдали, за десяток тысяч верст от источников нашей силы. Но Россия могуча. В тысячелетней ее жизни были годины еще более тяжелых испытаний, еще более грозной опасности, и каждый раз она выходила из борьбы с новою силой, новою мощью...
Со всею Россией верю, что настанет час нашей победы и что Господь Бог благословит дорогие Мне войска и флот дружным натиском сломить врага и поддержать честь и славу нашей Родины".
