Глава четырнадцатая

Земельный вопрос: проведение в жизнь закона 9 ноября; увеличение крестьянского землевладения.

Землеустроительная кампания. Итоги землеустройства за пять лет (1907-1911).

Критика земельной политики справа. Закон 9 ноября в Г. думе и Г. совете.

Санджаковская ж. д. Младотурецкая революция. Свидание в Бухлове.

Аннексия Боснии и Герцеговины. Протесты в России; неославизм. Германская нота 8 (21) марта 1909 г.; последствия Боснийского кризиса.

Дело Азефа. "Вехи". Дума и армия; выступление Гучкова; отставка ген. Редигера.

Вопрос о морских штатах. Сдвиг кабинета вправо; сближение октябристов с оппозицией.

Поездка государя в Англию и во Францию.

"Дайте России 20 лет покоя".

"Многие думают, что, пока еще нет в деревне полного успокоения, необходимо все оставить по-старому; но правительство думает иначе... Правительство убеждено, что, прекращая всякие попытки к беспорядкам, безжалостно прекращая их физической силой, оно обязано всю свою нравственную силу направить к обновлению страны. Обновление это, конечно, должно последовать снизу. Надо начать с замены выветрившихся камней фундамента, и делать это так, чтобы не поколебать, а укрепить всю постройку". Этими словами П. А. Столыпина¹ отчетливо выражено, какая задача была поставлена правительством на первое место.

г---------------------------------------------------

¹ Речь в Совете по делам местного хозяйства 11 марта 1908 г.

L___________________________________________________

Вопрос о необходимости улучшить положение деревни был уже давно предметом забот императорской власти; теперь, когда после долгого периода обдумывания, взвешивания и подготовки власть избрала определенный путь, она двинулась по нему вперед с настойчивостью и энергией. Всякое решительное действие в таком спорном вопросе, как земельный, не могло не породить ожесточенной критики; закон 9 ноября оспаривался не только слева, но и справа. Только группы думского центра и правого центра оказались определенными сторонниками земельной реформы, основанной на принципе укрепления частной собственности в деревне. Среди правых, особенно среди крестьян и священников, было немало защитников общины. Н. Е. Марков заявил, что будет голосовать за закон только потому, что не считает себя вправе идти против воли монарха. Вообще, если бы закон не был уже осуществлен на практике - провести его через Думу было бы нелегко.

"С аграрной реформой, ликвидировавшей общину, по значению в экономическом развитии России могут быть сопоставлены лишь освобождение крестьян и проведение железных дорог", - писал в "Русской Мысли" П. Б. Струве, и он добавлял: "Не только ясно, что без акта 3 июня Г. дума никогда бы не приняла аграрной реформы Столыпина, ясно и то, что без осуществления этой реформы по 87-й статье, т. е. помимо Думы, даже Дума 3 июня никогда бы не решилась на такой переворот".

Земельная реформа была проведена по-старому, велением государя; но раз "Рубикон был уже перейден", думское большинство получило возможность поддержать правительство в дальнейшей разработке аграрного законодательства.

Закон 9 ноября стал фактически применяться с 1 января 1907 г. Основным принципом начавшейся с этого дня огромной работы было разрешение свободного выхода из общины и установление личной крестьянской собственности на землю - личной, а не семейной. П. А. Столыпин, как премьер и министр внутренних дел, принял самое деятельное участие в проведении реформы. Того же он требовал и от местных властей. Администрация не должна была ограничиваться пассивным ожиданием того, захотят или не захотят крестьяне воспользоваться новым законом. На съезде непременных членов землеустроительных комиссий П. А. Столыпин говорил:¹ "Вы обязывались широко разъяснять народу смысл нового закона и облегчать ему возможность воспользоваться им. Вам в руки был дан ключ, и от вашего умения зависело открыть им народу дверь к лучшему будущему. Познайте, какая сила действия в ваших руках, и поймите, что я не могу допустить неуспеха, что работник не воодушевленный в моих глазах не работник".

г---------------------------------------------------

¹ В январе 1909 г.

L___________________________________________________

Энергичная политика власти встретила живой отклик на местах, как в администрации, так и в земстве. Проведение реформы было возложено на уездные землеустроительные комиссии, большинство в которых принадлежало выборным.¹ Этих комиссий за первые же два года реформы было образовано 374 (через пять лет их было 463); число землемеров, обслуживавших комиссии, с 200 при начале работ через четыре года уже поднялось выше пяти тысяч².

г---------------------------------------------------

¹ Состав комиссии: предводитель дворянства, председатель уездной управы, непременный член от министерства земледелия, член окружного суда, 3 выборных от крестьян, местный земский начальник и представитель общины, где производятся работы.

² В начале 1911 г. было главных землемеров 770, землемеров - 1660, помощников землемеров - 2670.

L___________________________________________________

С проведением в жизнь закона 9 ноября было неразрывно связано землеустройство, имевшее главною своей целью устранение чересполосицы. Через законодательные учреждения был впоследствии проведен особый закон о землеустройстве. На землеустроительные комиссии возлагались многообразные задачи: 1) простое закрепление земли в собственность (без перемежевания); 2) выделение закрепляемой земли к одному месту (отруба); 3) создание особых мелких имений (хуторов) и, наконец, 4) перемежевание для устранения черезполосицы без закрепления земли в собственность за отдельными крестьянами.

Содействуя также и закреплению в собственность и устранению чересполосицы, правительство в особенности поощряло выделение отрубов и создание хуторов, считая, что именно таким путем может создаться жизнеспособное единоличное крестьянское хозяйство.

Деревни, где не было переделов со времени освобождения крестьян, считались автоматически перешедшими к единоличному владению.

Отдельный член общины, выделяясь из нее, получал ту землю, на которую, в качестве надела, имел право по местным обычаям. Он сохранял свою долю участия в пастбищах, лесах и других угодьях общины.

Землеустроительные работы распадались на четыре стадии: 1) подача прошений - целыми обществами или отдельными хозяевами - о выделе или переделе; 2) составление планов нового размежевания земельных участков; 3) фактическое размежевание с установкой межевых знаков; 4) утверждение нового межевания - либо по общему согласию, либо, в случае спора, по решению землеустроительной комиссии.

Насколько сложным и медленным был этот процесс, показывают хотя бы следующие цифры: за первые пять лет реформы прошений поступило от 2 653 000 домохозяев; изготовлено планов было на 1327000 домохозяев (с 12406000 дес); произведено работ на 1700000, и окончательно было принято населением межевание в отношении всего 891000 домохозяев, с 8067000 десятин.¹

г---------------------------------------------------

¹ С начала войны принятие новых прошений было приостановлено, и продолжались только начатые работы; на 1 мая 1916 г. были выделены участки 1 358 000 домохозяев, с 13 833 000 десятин, или около 8 процентов всей площади крестьянских земель.

L___________________________________________________

Эти цифры представляются огромными сами по себе - даже последняя цифра представляла собою площадь в восемь миллионов десятин (больше, например, площади Голландии и Бельгии, взятых вместе) - но и это было еще только начало, так как составляло всего около 5 процентов общего количества земель, принадлежавших крестьянским обществам (не считая тех земель, которые уже и раньше принадлежали крестьянам на праве частной собственности).

В это число, однако, еще не входили ни земли, закрепленные в собственность без передела (за первые шесть лет реформы 1 715 000 дес), ни произведенные работы по устранению чересполосицы без выделения в собственность (за шесть лет - около 6 миллионов дес). Работа комиссий, таким образом, распространилась за это время на площадь около 17 миллионов десятин.

Реформа проходила очень неодинаково в разных частях России. Наиболее быстрый успех она имела в Новороссйи (Таврической, Екатеринославской, Херсонской губ.), в соседних малороссийских губерниях (Харьковской и Полтавской), в северо-западном крае (С.-Петербургской, Псковской, Смоленской губ.), в западном крае (но там речь шла уже не о выходе из общины, а только о выделении на отруба) и в Нижнем Поволжье - в Саратовской и особенно в Самарской губерниях. Иными словами, реформа сразу же вошла в жизнь либо там, где земли были заселены относительно недавно (Новороссия, Нижнее Поволжье), либо в местностях, граничащих с районами, где господствовала частная собственность (северо-западный край - прибалтийские губернии).

Другую крайность составили губернии севера и северо-востока (Архангельская, Вологодская, Олонецкая, Вятская, Пермская), где реформа осталась мертвой буквой. (В Олонецкой губ. не отмечено за пять лет ни одного случая выделения, в Архангельской - выделено 200 десятин из 335 000, и т. д.) В этих губерниях, с земельным простором и огромными расстояниями между поселениями, больше ощущалась потребность во взаимной поддержке, чем в свободе распоряжения землей.

Между этими крайностями находились коренные великорусские земли, где выделы достигали от 2 до 5 процентов площади крестьянских земель. В каждой из этих губерний нашлось по несколько тысяч домохозяев, решившихся пойти против консервативного большинства и потребовать выделения из общины (около 5000 хозяев в Казанской губ., 9000 в Тверской и т. д.).

Деятельность правительства в аграрной области не ограничивалась проведением в жизнь закона 9 ноября. Еще в 1906 г. был создан земельный фонд из удельных и казенных земель с.-х. пользования; кроме того, происходила весьма деятельная скупка помещичьих земель Крестьянским банком. За 14 месяцев (с 1.I.1906) было куплено 7617 имений с 8 700 000 десятин - больше, чем за предшествующую четверть века; затем скупка несколько замедлилась, но все же продолжалась. Продажа земель и сдача их в аренду крестьянам на льготных для них условиях сильно способствовала ускорению процесса ликвидации крупных имений; это вызывало серьезные возражения с хозяйственной точки зрения.

На съезде объединенного дворянства в начале 1909 г. В. И. Гурко выступил с большим докладом, заявляя, что распыление крупных культурных хозяйств понижает экономический уровень страны. Он указывал, что и без того уже ни в одной стране 3. Европы мелкое землевладение не преобладает в такой степени, как в России; а политика Крестьянского банка ведет к тому, что "каждый день общее пространство рентных имений у нас уменьшается на 3000 дес; каждый день три тысячи десятин культурных земель осуждаются на раздробление на мелкие земельные участки"... "Мы присутствуем, - говорил В. И. Гурко, - при самом энергичном осуществлении социал-революционной программы, сводившейся, как известно, к тому, чтобы выселить из наших сельских местностей весь землевладельческий элемент". Докладчик указывал также на противоречие между политикой скупки помещичьих земель для продажи их крестьянам - и законом 3 июня: выходит, что правительство стремится экономически ликвидировать те самые элементы населения, которым оно предоставляет решающее политическое значение при выборах в Г. думу.

С другой стороны, на опасность ликвидации помещичьего землевладения с культурной точки зрения указывал известный историк проф. В. И. Герье. "Если на всем пространстве огромной России, - писал он еще в 1906 г., - погаснут огни сожженных усадеб, то вместе с ними погаснут и очаги культуры, и на долгие годы воцарится тусклая, беспросветная ночь варварства".

Правительство в известной мере приняло во внимание эти соображения и направило свои усилия на землеустройство и на развитие сельскохозяйственной культуры, предоставив решение вопроса о соотношении между крупным и мелким землевладением естественному действию закона спроса и предложения. Массовая скупка Крестьянским банком прекратилась, и тем не менее постепенное таяние крупного - особенно дворянского - землевладения неуклонно продолжалось. Дворянство в весьма значительной своей части утрачивало "вкус к земле"; весьма многие владельцы после волнений 1905-1906 гг. вообще перестали жить в своих имениях. Русское сельское хозяйство поэтому волей-неволей приходилось строить на улучшении крестьянского хозяйства, приобретавшего с каждым годом все большее экономическое значение.

В то время как по всей стране шла сложная работа по проведению в жизнь нового земельного законодательства, в Г. думе и Г. совете шло обстоятельное и подчас бурное обсуждение этих законов.

Закон 9 ноября, одобренный и дополненный думской земельной комиссией, начал обсуждаться в общем собрании Г.думы 23 октября 1908 г. Записалось 213 ораторов - около половины всего состава Думы, чуть не все депутаты-крестьяне сочли себя обязанными произнести речь на тему "о земле". Докладчик комиссии октябрист С. И. Шидловский говорил, что новые земельные законы - возвращение на истинно либеральный путь великих реформ Александра II, путь, с которого власть сошла за время "реакции".

Возражения оппозиции носили преимущественно политический характер. А. И. Шингарев напоминал, что закон 9 ноября был издан в разгар действия военно-полевых судов. Ф. И. Родичев заявлял: "Интенсивное хозяйство в стране, где нет господства закона, невозможно". П. Н. Милюков старался опорочить указ 9 ноября, доказывая, что его истинными авторами были В. И. Гурко и совет объединенного дворянства. На это горячо отвечал прогрессист Н. Н. Львов. "В этом указе, - говорил он, - есть нечто дальше, больше и шире, чем одни только интересы дворянства, - это интересы государственности... Нужно, наконец, чтобы наш крестьянин почувствовал, что он хозяин и господин. Это вы можете дать ему только в частной собственности... Если дворянские вожделения заключаются в том, чтобы настоять на принципе частной собственности в крестьянском быту, если дворянские вожделения заключаются в том, чтобы вывести из этого положения крестьянство, внушить ему твердые основы частной собственности, заставить его уважать и чужое, и свое право, - то мы должны поддержать эти "вожделения", и мы совершим великое дело. Я не побоюсь перейти на сторону тех, которые хотят это осуществить!"

Из крайних левых трудовики (социалисты-народники) были последовательны, защищая общину, которая соответствовала их идеологии; но социал-демократам, также высказывавшимся против закона 9 ноября, гр. В. А. Бобринский указал на то, что такая позиция идет вразрез с их собственной программой, и процитировал слова Ленина (из журнала "Заря"): "Земли следует отобрать, но не для передачи крестьянам: это противоречило бы обострению классовой борьбы. Нет, для продажи их в частную собственность".

Были критические голоса и справа. Курский депутат Шечков говорил, что разрушение общины противоречит сословной организации страны и нарушает коллективное право собственности. Член Союза русского народа В. А. Образцов под бурные аплодисменты левых доказывал, что крестьянство, получив свободу распоряжения землей, распродаст и пропьет свои участки. "Если Дума, - говорил он, - вместо наделения землей малоземельных и безземельных хочет разводить пролетариат, разводить миллионы новых безземельных крестьян - мы пойдем до дому и скажем: Г. дума и правительство решают земельный вопрос навыворот".

"Что-нибудь одно, - возражал критикам слева и справа лидер умеренно-правых гр. В. А. Бобринский, цитируя слова проф. Петражицкого, - или мы считаем крестьян вроде тех, которые, если им дают корову для того, чтобы они доили молоко для своих детей, зажарят ее и съедят, тогда, конечно, им нужна общая опека; но если признать, что настало время перейти к правильному экономическому землепользованию, тогда последовательно предоставить крестьянам имущественную свободу".

"Говорить, будто бы крестьяне, если только им будет дано право распоряжаться своими наделами, чуть ли не все обратятся в пьяниц и пропойц и продадут свои наделы за грош, за косушку водки, - это клевета на русский народ", - заявил в Г. думе товарищ министра внутренних дел Лыкошин.

Сам П. А. Столыпин выступил по земельному вопросу уже только при постатейном чтении, 5 декабря 1908 г., в защиту единоличной крестьянской собственности, против попыток подменить ее семейной собственностью.

"Для уродливых исключительных явлений, - говорил премьер, - надо создавать исключительные законы... Но главное, что необходимо, это - когда мы пишем законы для всей страны - иметь в виду разумных и сильных, а не пьяных и слабых... Господа, нужна вера. Была минута, и минута эта недалека, когда вера в будущее России была поколеблена... Не нарушена была в эту минуту лишь вера русского царя в силу русского пахаря и русского крестьянина...

Неужели не ясно, что кабала общины и гнет семейной собственности являются для девяноста миллионов населения горькой неволей? Неужели забыто, что путь этот уже испробован, что колоссальный опыт опеки над громадной частью нашего населения потерпел уже громадную неудачу? Нельзя, господа, возвращаться на этот путь, нельзя только на верхах развешивать флаги какой-то мнимой свободы. Необходимо думать и о жизни...

Нельзя, господа, идти в бой, надевши на всех воинов броню или заговорив всех от поранений. Нельзя, господа, составлять закон, исключительно имея в виду слабых и немощных. Нет, в мировой борьбе, в соревновании народов почетное место могут занять только те из них, которые достигнут полного напряжения своей материальной и нравственной мощи".

На основании этой речи земельная политика П. А. Столыпина и была прозвана "ставкой на сильных".

При обсуждении земельного вопроса в Думе произошла некоторая перегруппировка: в пользу закона 9 ноября высказались октябристы, умеренно правые, националисты, часть правых, польское коло, часть прогрессистов; против - крайние левые, к.-д. и значительная часть крайне правых. Большинство получилось внушительное, и Дума даже внесла в закон ряд поправок, усиливавших давление на общину в сторону содействия переходу к частной собственности; но в Г. совете большинство думских поправок было отвергнуто. Рассмотрение проекта в законодательных учреждениях сильно затянулось; он был окончательно утвержден и обнародован 14 июня 1910 г., когда фактически был в действии три с половиной года. Конечно, проведение закона в жизнь проходило не без трений. Крестьяне, стоявшие за сохранение общины, относились порою весьма враждебно к выделявшимся на хутора. Было в первые годы немало случаев насилия, и оппозиционная печать даже пророчила на этой почве "гражданскую войну в деревне". Но никакой гражданской войны не получилось. Государственная власть оказалась достаточно сильна для поддержания порядка; случаи насилия становились все реже.

Новый главноуправляющий землеустройством и земледелием, назначенный осенью 1908 г., А. В. Кривошеин стал широко развивать государственное содействие повышению сельскохозяйственной культуры: выдавать ссуды на мелиорацию, расширять агрономическое образование, устраивать образцовые хозяйства и опытные поля на землях, принадлежавших казне. Сельскому хозяйству стало оказываться прогрессивно растущее внимание. Выправлялся тот крен, который получился в результате экономической политики С. Ю. Витте в первое десятилетие царствования государя.

Наряду с земельной реформой главными предметами забот власти за период Третьей Думы были переустройство армии на основании опыта японской войны, воссоздание флота и развитие народного образования. Это были действительно наиболее насущные задачи момента. Большинство Государственной думы шло рука об руку с властью в земельном вопросе; оно играло активную роль в деле реорганизации армии, но скорее явилось тормозом в деле воссоздания флота; наоборот, Думе принадлежала роль ускорителя в вопросе о народном образовании. Уже осенью 1908 г. думская комиссия по народному образованию разработала план постепенного введения всеобщего начального обучения, рассчитанный на 20 лет (1909-1928 гг.). Гр. В. А. Бобринский, окрестивший Вторую Думу "Думой народного невежества", как-то сказал, что Третья Дума должна стремиться заслужить прозвание "Дума народного просвещения". В этой области Третья Дума действительно сделала немало.

Русско-австрийское соглашение 1897 г., подтвержденное при мюрцштегском свидании государя с императором Францем-Иосифом в 1903 г., было основано на двух предпосылках: на идее солидарности монархических государств и на обоюдном отказе от попыток изменения status quo на Балканах. Австрийскому министру иностранных дел барону Эренталю, который на посту посла в Петербурге считался "русофилом" и убежденным сторонником монархической солидарности, суждено было стать разрушителем австро-русского соглашения.

Австрия отозвалась на революционное движение в России введением всеобщего и равного избирательного права; либералы и социалисты утверждали, что таким путем она укрепит свое единство. Но первые же выборы по новому закону показали, что национальная рознь глубоко проникла и в широкие народные массы: в Австрии даже социалисты разделялись на особые группы по национальностям. Реформа привела в движение массы, но единства она не упрочила. Вопрос об австрийском наследстве продолжал оставаться открытым, и многие приурочивали распад Дунайской монархии к кончине императора Франца-Иосифа, которому в 1908 г. исполнилось уже 78 лет.

Мысль о том, что время работает против Австро-Венгрии, побудила ее государственных деятелей начать рискованную политику - своего рода превентивное наступление против своих возможных наследников. В отношении России это выразилось в усиленном поощрении т. н. украинских элементов; в отношении балканских народов Австро-Венгрия пожелала показать свою силу; и можно сказать, что Германия по меньшей мере не сделала никаких серьезных попыток удержать свою союзницу от этого пути.

14 (27) января 1908 г. барон Эренталь сообщил в австро-венгерских делегациях, что он поручил послу в Константинополе поднять вопрос об австрийской концессии на постройку железной дороги через Новобазарский санджак. Эта турецкая провинция отделяла Сербию от Черногории; по Берлинскому договору Австро-Венгрия имела право держать в ней небольшие гарнизоны. Экономически такая дорога, параллельная линии, шедшей через Сербию, создавала бы новый прямой путь из Австро-Венгрии до Салоник на Эгейском море и укрепляла бы связь центральных держав с Турцией.

Это было явным отступлением от согласованной австро-русской политики; как основательно указывает барон М. А. Таубе в своих мемуарах, это был первый шахматный ход в той партии, которая впоследствии привела к мировой войне.

Русское правительство и русская печать резко реагировали на попытку нарушения status quo, причем германский посол Пурталэс, видимо, плохо разбиравшийся в русских внутренних делах, объяснял это ростом "реакционных течений", идущих будто бы рука об руку с "панславистскими планами".

Государь, принимая 15 (28) февраля австрийского посла, сказал ему, что он ценит дружбу императора Франца-Иосифа, и хотя политика сотрудничества с Австрией никогда не была популярной в России, он намерен продолжать ее впредь, "хотя ему эту задачу весьма затрудняют", - имея в виду выступление бар. Эренталя. А. П. Извольский, со своей стороны, разъяснял в ноте по адресу Германии: "Международные соглашения, подписанные нами с единственной целью оберечь себя от осложнений в Азии, не содержат какого-либо острия против Германии".

Но тон русской печати становился все более антиавстрийским и антигерманским, причем левые органы в этом отношении не особенно отличались от "Нового Времени".

Россия выдвинула проект железной дороги, идущей наперерез австрийскому проекту линии, из Румынии через Сербию к Адриатическому морю. Император Вильгельм обещал государю поддержать этот проект.

Обстановка на Балканах к тому времени изменялась в том отношении, что Англия теперь начинала поддерживать Россию, а не Австрию. При Ревельском свидании государя с английским королем обсуждался вопрос о самой широкой автономии Македонии.

В начале июля в Турции неожиданно вспыхнуло военное революционное движение, руководимое турецкими офицерами-националистами, членами тайного общества "Единение и прогресс" (в просторечии их называли младотурками). Султан Абдул-Гамид, тридцать лет осуществлявший в Турции бесконтрольную абсолютную власть, оказался лишенным опоры; ему остался верен корпус, стоявший в Константинополе, но провинции - в первую очередь балканские - без борьбы переходили в руки восставших гарнизонов; султан, не решаясь послать на бой единственные свои верные войска, предпочел капитулировать и объявил о введении в действие конституции 1876 г. (так и оставшейся тогда мертвой буквой). Младотурки стали хозяевами положения и в столице, хотя премьером и был назначен старый либеральный сановник Киамиль-паша.

Турецкая революция произошла совершенно помимо не-турецких народностей, составлявших большинство в Оттоманской империи. Младотурки были турецкими националистами, определенными сторонниками неделимости государства. А. И. Гучков, побывав в Константинополе, даже сравнивал младотурок с октябристами, чем вызвал иронические выпады левой печати. Были назначены выборы в турецкое национальное собрание. Тем самым все требования к Турции, все планы реформ в Македонии оказались, силою вещей, "снятыми с повестки".

Дальнейшее течение турецкой революции было трудно предусмотреть, и все государства, заинтересованные в турецком наследстве, начали подготовлять свои претензии. А. П. Извольский выехал за границу, и 3 (16) сентября в замке Бухлов встретился с бар. Эренталем. О подробностях этого свидания существуют различные версии. Германский статс-секретарь по иностранным делам фон Шен, ссылаясь на разговор с А. П. Извольским, писал Бюлову 13 (26) сентября, что в Бухлове Эренталь выдвинул такой план: Австрия ограничивается аннексией Боснии и Герцеговины, отказывается от движения на Салоники, выводит свои войска из Новобазарского санджака и поддерживает требования России о предоставлении ее флоту свободного прохода через проливы; попутно должна была быть провозглашена отмена турецкого суверенитета над Болгарией, давно уже чисто формального.

Извольский, очевидно, в общих чертах одобрил этот план. Следует иметь в виду, что Россия еще в 1876г., по Рейхштадтскому соглашению, а затем особою статьей австро-германо-русского соглашения 18 июня 1881г., изъявила согласие на аннексию Боснии и Герцеговины. "Австро-Венгрия, - гласила эта статья, - сохраняет за собою право аннексировать эти две провинции в то время, когда найдет это нужным". Руки русского министра были, таким образом, связаны, и речь могла идти только о тех или иных компенсациях. А. И. Извольский считал, что отказ Австрии от санджака, свобода плавания через проливы для России и независимость Болгарии (вместе с выгодным торговым договором для Сербии) представляются достаточными компенсациями. По-видимому, он также рассчитывал, что все эти изменения Берлинского трактата будут приняты одновременно - быть может, при помощи новой международной конференции.

Но барон Эренталь уже 24 сентября (7.X) объявил в делегациях об аннексии Боснии и Герцеговины, объясняя такой шаг необходимостью дать этим провинциям представительные органы, дабы местное население не оказалось в невыгодном положении по сравнению с турецкими владениями.

Одновременно с этим князь Фердинанд болгарский провозгласил полную независимость Болгарии и принял титул царя.

Оба эти акта, несомненно, были односторонним отказом от обязательств, заключавшихся в Берлинском трактате, хотя по существу они только закрепляли фактически давно существующее положение.

В международных отношениях "тон делает музыку", и общественное мнение в России и особенно в Сербии болезненно реагировало на эти шаги. В Белграде учитывали выступление Австрии как первый шаг к установлению ее гегемонии на Балканах. Решение Болгарии было воспринято как "получение независимости из рук Австрии", а аннексия Боснии и Герцеговины - как самовольное присвоение Австрией славянских земель.

В России, где как раз в этом году оживились в обществе славянские симпатии - весною в Петербург приезжали лидер младочехов д-р Крамарж и другие славянские деятели, летом в Праге состоялся многолюдный всеславянский конгресс с участием членов Г. думы - началась резкая кампания протеста против действий Австро-Венгрии. Правительство пыталось бороться с этой агитацией, запрещая прения после докладов, тогда как весьма умеренные депутаты соперничали с левыми в резком осуждении таких действий власти. Граф В. А. Бобринский на одном собрании даже заявил, что если правительство думает примириться с аннексией, ему придется "Думу распустить, а нас всех арестовать". Эта кампания захватывала все партии от умеренно правых до к.-д., и в стороне от нее оставались только крайние левые и правые, считавшие, что разрыв с Австрией и Германией приведет Россию к войне, и через нее - к революции.

Франция и Англия также отнеслись отрицательно к нарушению Берлинского трактата и поддержали русские заявления о необходимости конференции. В то же время Англия не соглашалась на ту компенсацию, о которой мечтал А. П. Извольский, - на открытие проливов.

А. П. Извольский отказался дать Совету министров какие-либо объяснения о своей беседе с Эренталем, сославшись на то, что внешняя политика составляет прерогативу государя. Он, видимо, был смущен происшедшим и поражен реакцией общественного мнения. Он не мог отрицать, что "согласился" на аннексию - тем более что он был связан прежними договорами; он только мог указывать, что его согласие было условным, - но для тех, кто возмущался самым фактом аннексии, разговор о компенсациях мог бы показаться постыдным торгом... К тому же, как основательно замечал "Вестник Европы" - "вырвать эти области из австрийских рук можно было бы теперь, как и раньше, не иначе, как путем победоносной войны". А Россия к войне не считала себя готовой. А. П. Извольский хотел подать в отставку, но государь ее не принял.

Формальное разрешение спора об аннексии было оттянуто; прошло более пяти месяцев, боснийский вопрос уже переставал волновать широкую публику в России - земельные реформы в Думе, а затем дело Азефа заслонили проблемы внешней политики. За это время Австрия и Болгария договорились с Турцией, и та примирилась с утратой своих суверенных прав - за финансовое вознаграждение. Россия оказала при этом содействие Болгарии, уступив ей на несколько лет причитающиеся с Турции взносы контрибуций за войну 1878 г. Затем Россия, не дожидаясь конференции, признала независимость Болгарии. Но вопрос о Боснии оставался неразрешенным, и в Сербии продолжалось сильное волнение, поддержанное надеждами на русскую поддержку. Австро-Венгрия решила воспользоваться случаем, чтобы силою утвердить свое преобладание на Балканах, и начала грозить Сербии войной, если та не признает аннексии. Сербия отвечала, что этот вопрос должен быть разрешен "международным трибуналом". Положение становилось угрожающим.

В этот момент Германия выступила с предложением посредничества. Она выдвинула следующий компромисс: Германия повлияет на Дунайскую монархию в смысле отказа от насильственных действий против Сербии и добьется, чтобы Австро-Венгрия формально испросила согласия держав на аннексию Боснии, если Россия, со своей стороны, обещает заранее дать такое согласие. Инструкция Бюлова германскому послу Пурталэсу от 8 (21) марта гласила: "Ваше Превосходительство заявит г. Извольскому самым определенным образом, что мы ожидаем точный ответ - да или нет; всякий уклончивый, условный или неясный ответ мы были бы вынуждены счесть отклонением нашего предложения. В таком случае мы отошли бы в сторону и предоставили бы событиям идти своим ходом; ответственность за все дальнейшие последствия пала бы исключительно на г. Извольского".

Это заявление было бы неточно называть ультиматумом, но скрытая в нем угроза также была несомненна. Что значило "предоставить событиям идти своим ходом" ? Очевидно - поход Австрии против Сербии, а если бы Россия захотела вмешаться, то Германия, по договору Тройственного союза, поддержала бы свою союзницу.

Германское предложение все же давало формальный выход из тупика, и государь (9 марта) телеграфировал императору Вильгельму, что оно "показывает желание найти мирный исход" и что он "сказал Извольскому пойти навстречу". Но он в то же время предупреждал, что "окончательное расхождение между Россией и Австрией неизбежно отразится на наших отношениях с Германией. Мне нечего повторять, как такой результат был бы мне тягостен..."

11 (24) марта А. П. Извольский дал утвердительный ответ германскому послу, который на радостях даже телеграфировал своему правительству: "не исключено, что это - поворотный пункт" и что теперь "наступит новая ориентация русской политики в смысле сближения с Германией". Трудно было ошибиться более жестоко!..

Русское общественное мнение было плохо осведомлено о ходе переговоров, и когда в газетах 14 марта появилось сообщение всем участникам Берлинского договора об австрийском вопросе и о заранее данном согласии России на аннексию, в печати и в думских кругах поднялась целая буря. Спрашивали - почему Россия все время требовала международной конференции и теперь признала аннексию раньше, чем менее в этом вопрос заинтересованные Англия и Франция? Чтобы как-нибудь объяснить это решение, в обществе говорили о том, будто Германия пригрозила объявить России войну, если та немедленно не согласится на признание. Писали о "дипломатической Цусиме". Изображали происшедшее как унизительное поражение России. Наряду с искренним чувством обиды тут действовали и политические факторы: желание оппозиции подчеркнуть и преувеличить новую неудачу "царского правительства" и стремление сторонников англо-французской ориентации углубить расхождение между Россией и Германией.

При всем том несомненно, что Австро-Венгрия всей своей политикой, начиная от санджакской дороги и кончая угрозами похода на Сербию, проявила полное неумение или явное нежелание считаться с исконными традициями русской политики - тогда как Германия во время боснийского конфликта явно "оптировала" (сделала выбор) в пользу Австрии, разойдясь в этом случае с заветами Бисмарка, писавшего в своих мемуарах, что Германия никоим образом не должна "оптировать" между Россией и Австрией.

Боснийский кризис разрешился, но оставил весьма глубокий след в международных отношениях.

В начале 1909 г. русское общество было взволновано сенсационными событиями в среде крайних левых. Обе революционные партии, с.-д. и с.-р., переживали полосу отлива и разочарования. Влияние их падало даже в студенческой среде. В то же время, хотя убийства полицейских и "экспроприации" продолжались, все более смешиваясь с простым разбоем, за 1907 и 1908 гг. не было серьезных террористические актов, хотя и было раскрыто несколько революционных заговоров.

В январе 1909 г. в заграничной печати появилось сообщение, что член центрального Комитета партии с.-р., Евгений Филиппович Азеф, бежал от партийного суда и признан "провокатором". В России это известие дней десять не разрешали печатать; газеты, сообщившие о разоблачении Азефа, были конфискованы. Но 19 января в Петербурге был неожиданно арестован бывший директор департамента полиции А. А. Лопухин - и с этого дня, в течение двух-трех недель, дело Азефа стало главным предметом разговоров.

В Г.думу было внесено по этому поводу два запроса - один к.-д., другой крайними левыми.

Имя Азефа было новым для широкой публики, но оно было очень хорошо известно в революционной среде. Азеф считался лучшим техником революционного дела, стоял во главе боевой организации партии с.-р., был членом ЦК партии (он же участвовал в свое время в "съезде оппозиционных и революционных организаций" осенью 1904 г.). Теперь оказывалось, что Азеф был агентом охранного отделения, и об этом рассказал с.-р.-ам никто иной, как бывший директор департамента полиции!

Положение было настолько необычным, что молва немедленно преувеличила значение Азефа до фантастических размеров. Читая иные газеты, можно было думать, что он одновременно руководил всею революцией и всей борьбой против нее. Теперь, хотя многое в деятельности Азефа так и осталось невыясненным, можно более точно определить его истинную роль.

Евгений (Евно) Азеф происходил из бедной еврейской семьи, жившей в Ростове-на-Дону; 22 лет он уехал за границу и поступил в политехникум в Карлсруэ; в том же 1893 г. подал прошение директору департамента полиции Дурново о зачислении его в секретные агенты для наблюдения за русскими учащимися за границей. В 1899 г. Азеф вернулся в Россию, работал в качестве инженера, участвовал в подпольной пропаганде с.-р. и в то же время представлял рапорты охранному отделению. В партии он - за свою энергию и отчасти как бы "по выслуге лет" - постепенно продвигался на более видные посты.

С 1903 г. - по одним данным, под впечатлением кишиневского погрома, по другим - под влиянием с.-ра Гершуни, Азеф стал менее полно осведомлять полицию и все активнее участвовать в партии. Аресты и смерти других руководителей выдвинули Азефа на одно из первых мест среди организаторов террора, наряду с Б. Савинковым. Азеф едва ли был этому рад: он чувствовал себя под непрерывной угрозой разоблачения и смерти. Отмечают, что он боялся опьянеть, чтобы не проговориться, и что он во сне стонал, скрежетал зубами и разговаривал, и потому на ночь запирался один в своей комнате. В то же время он широко пользовался субсидиями обеих сторон - кстати, он получал много больше денег из революционных фондов, нежели от полиции, - предавался кутежам в дорогих ресторанах и шантанах, объясняя террористам, что это лучший способ "отвести глаза"; тратил огромные суммы на одну шансонетную певицу.

Пока революция шла вверх, Азеф служил больше ей, чем полиции; когда правительство победило, Азеф снова стал ревностнее исполнять свои обязанности агента-осведомителя и в 1907 г. фактически совершенно дезорганизовал революционный террор. Систематические неудачи начали вызывать в партии подозрения; публицист В. Л. Бурцев (занимавшийся преимущественно историей революции) выступил против Азефа с открытым обвинением. Сначала лидеры партии ему не верили, ввиду революционных "заслуг" Азефа в прошлом. Но Бурцев вступил в сношения с б. директором департамента полиции Лопухиным (уволенным в свое время без пенсии), который подтвердил ему, а затем и посетившим его в Лондоне представителям партии, что Азеф - давнишний агент охранного отделения. Был созван партийный суд; Азеф сначала энергично защищался; но в перерыве между двумя заседаниями скрылся. Он так и пропал без вести.¹

г---------------------------------------------------

¹ Азеф прожил после этого еще лет десять за границей под другой фамилией; он умер от болезни почек весною 1918 г. в Берлине.

L___________________________________________________

Для партии с.-р. это было жесточайшим ударом: несколько террористов даже покончили с собой. Но, желая превратить свой провал в орудие борьбы против власти, левые партии тотчас же перешли в наступление и стали обвинять правительство в "провокации". В запросе думских с.-д. и трудовиков прямо говорилось, будто полиция сама организовала террор через своих агентов "в целях усиления реакции и для оправдания исключительных положений", хотя в действительности с момента наступления т. н. "реакции" сошел почти на нет и революционный террор...

А. А. Лопухин был арестован, как гласило правительственное сообщение, за то, что он выдал революционерам имя секретного агента, и это вызвало "прекращение для него возможности предупреждать полицию о преступных планах сообществ". До этого ареста лидер французских социалистов Жорес писал в "Humanite": "очевидно, правительство чувствует себя виноватым в деле Азефа, т.к. не решается задержать Лопухина. Во всякой стране государственный деятель, выдавший вверенный ему по службе секрет, подвергся бы немедленному аресту и понес бы соответствующую кару". Однако когда А. А. Лопухин был затем приговорен к пяти годам каторги,¹ в русском обществе готовы были считать его чуть ли не безвинною жертвой.

г---------------------------------------------------

¹ Сенат смягчил эту кару до ссылки на поселение.

L___________________________________________________

Думское большинство в этом случае не поддалось на агитационный прием левых. "Блогодаря делу Азефа партия с.-р. потерпела страшное поражение, - заявил в Думе октябрист фон Анреп, - и теперь она хочет выместить свою злобу". - "Теперь, утопая и захлебываясь в этой грязи, они стараются этой грязью забрызгать и правительство", - говорил докладчик по запросу гр. В. А. Бобринский.

П. А. Столыпин 11 февраля выступил в Думе с ответом по делу Азефа. Он указал, что термин "провокация" в данном случае неприменим. "По революционной терминологии, всякое лицо, доставляющее сведения правительству, есть провокатор... Это прием не бессознательный, это прием для революции весьма выгодный. Правительство должно совершенно открыто заявить, что оно считает провокатором только такое лицо, которое само принимает на себя инициативу преступления, вовлекая в эти преступления третьих лиц... Не странно ли говорить о провоцировании кем-либо таких лиц, как Гершуни, Гоц, Савинков, Каляев, Швейцер и другие?"

Изложив затем фактические сведения о деятельности Азефа как агента и члена партии с.-р., Столыпин подчеркнул, что именно с тех пор, как Азеф попал на самые верхи партии, "все замыслы центральных организаций не приводят уже ни к чему, расстраиваются и своевременно разоблачаются... Насколько правительству в этом деле полезен свет, настолько для революции необходима тьма. Вообразите, господа, весь ужас увлеченного на преступный путь, но идейного, готового жертвовать собой молодого человека или девушки, когда перед ними обнаружится вся грязь верхов революции. Не выгоднее ли революции распускать чудовищные, легендарные слухи о преступлениях правительства... переложить ответственность за непорядки в революции на правительство" (смех и аплодисменты).

П. А. Столыпин заключил свою речь словами о том, что борьба с революцией - не цель, а средство; но там, где аргумент - бомба, единственный ответ - беспощадность кары. "Мы, правительство, только строим леса, которые облегчают вам строительство. Противники наши указывают на эти леса, как на возведенное нами безобразное здание, и яростно бросаются рубить их основание. И леса эти неминуемо рухнут и, может быть, задавят и нас под своими развалинами, но пусть это случится тогда, когда из-за их обломков будет уже видно... здание обновленной, свободной - свободной в лучшем смысле этого слова, свободной от нищеты, от невежества, от бесправия - преданной, как один человек, своему государю - России!"

Дальнейшие прения не дали ничего существенного. Г.дума, большинством центра и правых, признала объяснения премьера исчерпывающими и отвергла оба запроса об Азефе. "Гора родила мышь"... Большой думский день показал всю малость пресловутого дела Азефа", - писал в "Новом Времени" писатель П. Перцов. Интерес к этому делу в широких кругах быстро упал. Но легенда об Азефе, "всесильном провокаторе", оказалась более живучей.¹

г---------------------------------------------------

¹ Азеф (носивший также фамилию Липченко) изображен, м. б., в романе Андрея Белого "Петербург" под псевдонимом Липпенченки.

L___________________________________________________

Можно сказать, подводя итоги, что разоблачение Азефа в конечном счете принесло правительству несравненно больше пользы, нежели могла ему дать дальнейшая информационная деятельность Азефа. Моральное крушение террористической организации уничтожило ее вернее всяких арестов и репрессий. Боевая организация с.-р. так и не воскресла. Левой печати в известной мере удалось вызвать в легковерной широкой публике представление о том, будто дело Азефа "скандально " и для правительства; но это было бы верно лишь в том случае, если бы Азеф занимал в полиции или в администрации какой-либо руководящий пост. На самом деле власть отлично знала ему цену, никаких тайн ему не вверяла и только использовала его как шпиона в неприятельском лагере.

Арест Азефа не предотвратил бы ни одного покушения; отказ от его услуг только облегчил бы работу террористов, и власть, ведшая с ними борьбу не на жизнь, а на смерть, не имела никаких оснований отказываться от возможности такой глубокой разведки в штаб-квартире врага.

Идейная переоценка традиционных взглядов интеллигенции нашла себе наиболее яркое выражение в сборнике "Вехи", появившемся весною 1909 г. Это был целый обвинительный акт, тем более внушительный, что участники сборника не исходили из какой-либо общей программы. "Не для того, чтобы с высоты познанной истины судить русскую интеллигенцию, и не с высокомерным презрением к ее прошлому писаны статьи... а с болью за это прошлое и в жгучей тревоге за будущее родной страны, - говорилось в предисловии. - Революция 1905 года и последовавшие за ней события явились как бы всенародным испытанием тех ценностей, которые более полувека как высшую святыню блюла наша общественная мысль".

Авторы сборника провозглашали "теоретическое и практическое первенство духовной жизни над внешними формами общежития" и заявляли, что "путь, которым до сих пор шло общество, привел его в безвыходный тупик".

С разных сторон подходили к своей задаче авторы "Вех". Н. А. Бердяев показывал на ряде примеров, что интеллигенция совершенно не интересовалась объективной истиной и в философии искала только способа доказать свои политические взгляды: " Она начала даже Канта читать потому только, что критический марксизм обещал на Канте обосновать социалистический идеал. Потом принялась за с трудом перевариваемого Авенариуса, так как отвлеченнейшая, чистейшая философия Авенариуса, без его ведома и без его вины, представилась вдруг философией социал-демократов большевиков..." С. Н. Булгаков писал, что революция - "исторический суд над интеллигенцией". "Нет интеллигенции более атеистической, чем русская... Известная образованность, просвещенность есть в глазах нашей интеллигенции синоним религиозного индифферентизма". Он указывал, что русские напрасно воображают, будто бы таким путем они прививают себе подлинную европейскую цивилизацию: на западе есть не только эти "ядовитые плоды", но и здоровые корни. Бесплодному богоборческому героизму интеллигенции Булгаков противопоставлял смирение русских святых и подвижников.

М. О. Гершензон резко обличал оторванность интеллигенции от народа. "Мы не люди, а калеки, - писал он, - сонмище больных, изолированных в родной стране - вот что такое русская интеллигенция... Мы для него (народа) не грабители, как свой брат деревенский кулак, мы для него даже не просто чужие, как турок или француз; он видит наше человеческое и именно русское обличье, но не чувствует в нас человеческой души, и потому ненавидит нас страстно... Каковы мы есть, нам не только нельзя мечтать о слиянии с народом - бояться мы его должны, пуще всех казней власти, и благословлять эту власть, которая одна своими штыками и тюрьмами еще ограждает нас от ярости народной".

Б. А. Кистяковский показывал, что интеллигенция страдает совершенным неуважением к праву. Характерные примеры он находил в истории партии с.-д. и цитировал слова Ленина на съезде 1903 г. о необходимости сурового подавления несогласных даже внутри собственной партии. ("Меня нисколько не пугают, - говорил Ленин, - страшные слова об осадном положении, об исключительных законах. По отношению к неустойчивым и шатким элементам мы не только можем, но обязаны создавать осадное положение...")

П. Б. Струве писал о "безрелигиозном отщепенстве от государства русской интеллигенции" и о том, что она одновременно понимала политику в самом узком смысле, как внешнее устроение жизни - и видела в этой политике "альфу и омегу всего бытия... Таким образом, ограниченное средство превращалось во всеобъемлющую цель".

С. Л. Франк говорил о своеобразном "нигилистическом морализме" интеллигенции, своего рода "религии служения земным нуждам"; высшее благо для нее - "удовлетворение нужд большинства". Русский интеллигент - это "воинствующий монах нигилистической религии земного благополучия".

Наконец, И. С. Изгоев разоблачал неприглядные стороны быта и психологии студенчества, считавшегося "авангардом" интеллигенции.

"Наши предостережения не новы, - говорилось в конце предисловия. - То же самое неустанно твердили, от Чаадаева до Соловьева и Толстого, все наши глубочайшие мыслители. Их не слушали, интеллигенция шла мимо них. Может быть, теперь, разбуженная великим потрясением, она услышит более слабые голоса".

"Вехи" действительно произвели большое впечатление - тем более что их участники сами считались видными представителями интеллигенции. Левая печать - от умеренно-либерального "Вестника Европы" - резко на них обрушилась. "Слепые вожди слепых" - называл их кн. Д. И. Шаховской. "Творцы нового шума" - писал о них "Современный мир". Группа писателей и публицистов во главе с П. Н. Милюковым выпустила даже в ответ целый сборник статей.¹

г---------------------------------------------------

¹ Более левые круги отнеслись к новым течениям иронически. Е. Д. Кускова писала в "Правде Жизни": "Одни позабыли и думать о науке и обнялись со средневековой божественностью. Это, пожалуй, самые безвредные. Но кто за ними в XX веке пойдет?.. Приди сам Петр Амиенский, и тот теперь не соберет пяти человек в крестовый поход".

L___________________________________________________

С неожиданной страстностью в заседании Религиозно-философского общества выступил против "Вех" Д. С. Мережковский, сравнивший интеллигенцию с загнанной, измученной лошаденкой, а участников сборника - с мужиками, которые забивают лошаденку насмерть...

В печати "Вехи" встретили поддержку только справа. Большое приветственное письмо П. Б. Струве написал архиепископ Антоний Волынский. "Мы не знаем, - писал он, - чем больше восхищаться: научностью ли, разумностью ли ваших доводов, или примиренным любящим голосом вашего обращения к инакомыслящим, или вашею верою в силу человеческой совести даже у тех, кто ее отрицает и в теории и на практике, или, наконец, вашей суворовской храбростью, вашим восторженным мужеством, с которым вы, подобно уверовавшему Савлу, обращаетесь к своим собратьям по былому ложному увлечению".

"Вехи" оказали немалое влияние на учащуюся молодежь; они в некоторой мере оказались тем "последним словом" общественной мысли, по сравнению с которым прежние теории начинали казаться устарелыми. "Вехи" одно время были модными; но хотя эта мода затем прошла, брошенные идеи, или, вернее, брошенные сомнения в прежних интеллигентских традициях оставили глубокий след в мировоззрении русских образованных классов.

Следует при этом отметить, что участники "Вех" тщательно отстранялись от политических выводов; они даже писали об "отвратительном торжестве реакции", а некоторые из них продолжали активно участвовать в деятельности к.-д. партии.

Думская комиссия государственной обороны установила наилучшие отношения с военным ведомством. Комиссия внимательно относилась ко всем проектам, касавшимся армии, часто даже повышала требуемые кредиты; это в особенности отразилось в проекте улучшения материального положения офицерства. В то же время комиссия занималась изучением вопросов организации армии, решение которых выходило за пределы ее компетенции. Это в свое время отразилось на известной речи А. И. Гучкова против "безответственных лиц" в военном ведомстве.

В правых кругах стали поэтому утверждать, что думский центр проявляет особое внимание к армии по политическим соображениям. Это же обвинение, в несколько уклончивой форме, выдвигает и гр. Витте в своих мемуарах: он рассказывает, будто А. И. Гучков говорил каким-то русским, живущим во Франции: "В 1905 г. революция не удалась потому, что войско было за государя... в случае наступления новой революции необходимо, чтобы войско было на нашей стороне; потому я исключительно занимаюсь военными вопросами и военными делами, желая, чтобы в случае нужды войско поддерживало более нас, нежели Царский Дом".

Едва ли есть какие-либо основания сомневаться, что заботы Третьей Думы об армии были в первую очередь вызваны самым искренним желанием увеличить ее боеспособность. Достаточно известно также отношение А. И. Гучкова к революции 1905 г. С другой стороны, вполне вероятно, что думский центр был рад возможности показать армии, что народное представительство - отнюдь ей не враг, как была радикальная интеллигенция. В то же время Г. дума - следуя в этом примеру парламентов всех народов - желала расширения своей компетенции и пользовалась для этого всяким спорным случаем. На этой почве весной 1909 г. разразился серьезный политический кризис.

Еще летом 1908 г. морской министр (адм. Диков) внес в Г.думу проект штатов морского Генерального штаба. Вопрос по существу не возбуждал спора, и Дума без прений приняла проект. Но в Г. совете было указано, что одобрение штатов военных учреждений выходит за пределы компетенции законодательных палат, которых касаются только кредиты, отпускаемые на военные нужды; Г. совет отклонил проект. Морское министерство вторично внесло его в Г. думу, на этот раз испрашивая только кредит. Но комиссия обороны, не желая допускать такого, с ее точки зрения, "ухудшения" проекта, восстановила его в прежнем виде. Проект был принят Думой и в начале 1909 г. вернулся в Г. совет.

23 февраля П. А. Столыпин заболел гриппом, перешедшим затем в воспаление легких. Как раз в этот вечер, при обсуждении в Г.думе военного бюджета, А. И. Гучков выступил с знаменательным заявлением. "Полтора года мы работаем над этим делом, - говорил он. - Отказа в кредитах правительство от нас не видело... Мы не только не урезали ни одного кредита военного ведомства, но мы наталкивали его на испрошение новых кредитов... Несомненно, что в материальной стороне дела известные улучшения достигнуты. Но как раз в тех областях военного дела, которые находятся вне пределов нашей власти... мы не можем считать, что дело обстоит благополучно... Возьмите хотя бы область военного командования. Вы мне скажите, есть ли во главе всех округов люди, которые могут в мирное время воспитать нашу армию к боевому подвигу и повести к победе наши войска? "

"Нельзя, - продолжал Гучков, - все время на вопросы внешней политики смотреть под углом зрения нашего военного бессилия... Мы знаем, правительство знает, враги знают - но это мучительный вопрос: известно ли Верховному Вождю нашей армии положение нашей обороны? "

Военный министр А. Ф. Редигер, отвечая Гучкову, признал, что командный состав следует "улучшить, освежить"; но - добавил он - "при выборе на любую высшую должность приходится сообразоваться с тем материалом и с теми кандидатами, которые имеются налицо".

Эти слова вызвали резкий протест Н. Е. Маркова: "Я послан фракцией правых заявить, что в объяснении военного министра мы видим согласие с оценкой г. Гучкова, а т. к. военный министр послан сюда именем государя императора, то мы считаем, что он не имел права так поступить... Мы считаем, что это оскорбление для императорской русской армии - говорить, что в ней нет подходящего материала для хороших командиров".

Военный министр, однако, еще раз повторил, что "командный состав нашей армии в настоящее время не является идеальным", и А. И. Гучков приветствовал это "мужественное признание".

"Бывший депутат Зурабов, - не без ехидства писала на следующий день к.-д. "Речь", - сказал, что при настоящих порядках наша армия будет всегда терпеть поражения. А. И. Гучков выразил это иначе, с присущим ему талантом, гораздо ярче и образнее..."

Государь был крайне недоволен тем, что военный министр не только не протестовал против вторжения в неподведомственную Думе область, но даже как бы согласился с критикой А. И. Гучкова. А. Ф. Редигер (11 марта) был уволен от должности военного министра; его преемником был назначен начальник генерального штаба В. А. Сухомлинов. Следует вспомнить, что и в парламентарных государствах не принято критиковать высший командный состав армии в законодательных учреждениях...

В такой обстановке Г. совет приступил ко вторичному обсуждению проекта морских штатов. Правительство стало на ту точку зрения, что следует принять проект в думской редакции, чтобы не задерживать дела и не вызывать осложнений; оно только предложило оговорить, что это не должно составлять какого-либо прецедента. Большинство комиссии Совета с этим согласилось, но правое меньшинство подало особое мнение, и в общем собрании возникла бурные дебаты.

Лидер фракции правых П. Н. Дурново, подчеркнув, что штаты военных учреждений составляют исключительную компетенцию монарха, заявил, что "такие вмешательства, как бы малозначительны они ни были, создают опасные для руководства обороной государства прецеденты и в результате тихо и медленно, зато безошибочно расшатывают те устои, на которых покоится у нас в России военное могущество государства".

Неожиданным союзником правых оказался гр. Витте, произнесший страстную речь. "Под рассматриваемым на первый взгляд малым делом скрывается особливо важный вопрос о прерогативах императорской власти, - говорил он. - Нам не следует забывать, что Российская императорская армия исколесила почти всю Европу и создала необъятную Российскую Империю... Не рано ли, господа, менять Российскую императорскую армию на армию случайностей и дилетантизма? "¹

г---------------------------------------------------

¹ Сам Витте так выражается об этом выступлении в своих мемуарах: "Я сорвал со Столыпина маску и показал, что в угоду думскому большинству он желает ограничить власть Государя Императора".

L___________________________________________________

Министр финансов В. Н. Коковцов, заменявший больного Столыпина, указал, что Г. совет уже допускал отступления в этой области, утвердив проект штатов оперативного отделения владивостокского порта, и просил принять проект "ввиду его практической неотложности". Гр. Витте на это язвительно возражал: хотят провести проект, как маленькое дело, - "а затем больше не будем"?.. Он называл такое незаметное нарушение прерогатив монарха "операцией под хлороформом".

Проект был принят, но всего большинством 85 против 73 голосов. Кампания по этому поводу не прекращалась. На страницах "Нового Времени" М. О. Меньшиков (против А. А. Столыпина, брата премьера) защищал позицию правых, называя тот факт, что министры голосовали с левыми в вопросе о прерогативах монарха, "государственным скандалом" .

Государь не сразу высказал свое решение. Опять, как десять лет перед тем в вопросе о "самодержавии и земстве", велась тяжба перед престолом, и опять Витте выступал в роли блюстителя прав монарха... П. А. Столыпин, медленно оправлявшийся от болезни, уехал на четыре недели отдыхать в Ливадию, и государь не хотел высказывать свою волю в отсутствии премьера, которому он доверял.

За это время в Константинополе вспыхнул военный бунт против младотурок; но уже через двенадцать дней их войска, прибывшие из Македонии, завладели столицей; младотурки победили, а султан Абдул-Гамид был объявлен низложенным. В тот же самый день, как в газетах появилось это известие, М. О. Меньшиков в статье "Наши младотурки" (воспользовавшись известной фразой А. И. Гучкова) обрушился на октябристов, доказывая, что в вопросе о морских штатах сознательно стремятся урезать права царя именно "левые октябристы". "Смешивать их с правыми, - писал Меньшиков, - то же, что смешивать змей и угрей. Они похожи, но совсем разные создания".

В левой печати появились сообщения о предстоящей отставке кабинета. П. А. Столыпин вернулся в столицу 20 апреля. Государь письмом от 25 апреля объявил ему, что "взвесив все", он решил не утверждать проект. "О доверии или недоверии речи быть не может. Такова моя воля. Помните, что мы живем в России, а не за границей или в Финляндии, а потому я не допускаю мысли о чьей-либо отставке. Конечно, и в Петербурге, и в Москве об этом будут говорить, но истерические крики скоро улягутся... Предупреждаю, что я категорически отвергаю вашу или кого-либо другого просьбу об увольнении от должности".

Государь сделал все возможное, чтобы смягчить косвенное неодобрение действий правительства в этом вопросе: рескриптом (27.IV) на имя П. А. Столыпина ему было поручено самому выработать правила о том, какие проекты по военному и морскому ведомствам должны непосредственно утверждаться государем, а какие - вноситься в Г. думу и Г. совет: "Вся деятельность состоящего под председательством вашим Совета министров, заслуживающая полного Моего одобрения и направленная к укреплению основных начал незыблемо установленного Мною государственного строя, служит мне ручательством успешного выполнения Вами и настоящего Моего поручения..."

Государь счел нужным положить сразу же решительный предел всяким вторжениям Г. думы в компетенцию военного ведомства. Это вызвало в кругах думского центра глубокое разочарование и недовольство; это же явилось одной из причин отрицательного отношения общества к новому военному министру Сухомлинову, который должен был проводить на практике предначертания государя.

Для кабинета Столыпина конфликт по поводу морских штатов также был важным поворотным пунктом. "Оставшись у власти, кабинет значительно передвинулся вправо", - отмечал "Вестник Европы". Этот кризис былпервым серьезным принципиальным вопросом, в котором государь принял решение, расходившееся с позицией Совета министров. Государь в то же время показал, что он не намерен превращать свое право утверждения или отклонения законопроектов в простую формальность. Авторитет Совета министров вышел несколько умаленным из этого кризиса. Правые сразу почувствовали принципиальное значение происшедшего. "Московские Ведомости" Л. Тихомирова называли рескрипт 27 апреля "вторым случаем" (после 3 июня) исправления основных законов "прямым действием Высочайшей воли". Это было едва ли точно, так как ни с каким законом рескрипт 27 апреля в противоречии не был.

Государственная дума по-своему реагировала на происшедшее. Она провела, большинством центра и левых, закон о свободе старообрядческих общин и о разрешении перехода из одного исповедания в другое, а также приняла, тем же большинством, т.н. "Дубровинский запрос" о незаконных действиях Союза русского народа, происходящих якобы при попустительстве властей (докладчиком по запросу был октябрист А. Д. Протопопов).

А. И. Гучков выступил сам по вопросу о старообрядцах и расширил рамки прений, заговорив о том, что было сделано для проведения в жизнь манифеста 17 октября. "Вы знаете, что мало, - отвечал Гучков. - Вы знаете, что вокруг этого создалась, сгустилась тяжелая атмосфера недовольства... Ну, а здесь, в области религиозной свободы, что мешает? Какие вы можете придумать аргументы, чтобы здесь положить стеснительные рамки ? "

Внутри правительственного большинства прошла трещина. Лидер умеренно правых П. Н. Балашов, подводя итоги сессии, заговорил в одном интервью о "вновь образовавшемся большинстве", но А. И. Гучков, желая смягчить впечатление, отвечал, что такое большинство имеется только по вероисповедным и национальным вопросам; в остальных случаях должно сохраняться прежнее большинство.

Этот кризис отразился и на фракции октябристов: часть правого крыла открыто критиковала политику Гучкова; тот, сложив с себя звание председателя фракции, добился не только переизбрания, но и удаления из фракции своих главных оппонентов. Человек двадцать из бывших октябристов перешли на положение умеренных "диких".

В начале июня 1909 г. группа членов обеих палат во главе с председателем Г. думы Хомяковым выехала в Англию. В поездке участвовали представители всех групп, от националистов до к.-д. В Англии русских депутатов встретили самым радушным образом; всюду устраивались банкеты и приемы в их честь. Это было новым этапом англо-русского сближения. Некоторый диссонанс внесла английская рабочая партия, выступившая с манифестом, резко противопоставлявшим Г.думу государю и правительству. Русская делегация протестовала, заявив, что такое различие считает для себя оскорбительным; и даже наиболее левый из участников делегации, П. Н. Милюков, на банкете у лондонского лорд-мэра заявил: "Пока в России существует законодательная палата, контролирующая бюджет, русская оппозиция останется оппозицией Его Величества, а не оппозицией Его Величеству". Эти слова вызвали в России немалую сенсацию. Крайние левые негодовали. "Падение Милюкова представляет большую ценность для врагов народной свободы", - писал "Современный мир". Английский министр иностранных дел сэр Эдуард Грей, отвечая в парламенте на выпады рабочей партии против России, сослался на слова русских депутатов в качестве доказательства существования конституции в России.

Государь 6 июня встретился в финских шхерах с императором Вильгельмом. Встреча носила сердечный характер, но на следующий же день "Новое Время" писало: "Не может быть и речи о каком-либо изменении в уже определившейся внешней политике нашего государства".

После празднования 200-летия Полтавской победы государь выехал за границу; он побывал во Франции и Англии; в обеих странах он присутствовал на морских парадах. До Парижа государь на этот раз не доезжал. В Каусе, где он был на пятнадцать лет раньше, вскоре после своей помолвки, государь, вспоминая о том времени, сказал: "Я всегда сохраню в памяти счастливые дни, проведенные с Вашей возлюбленной и чтимой матерью, Королевой Викторией". И в ответ на слова короля Эдуарда VII о приезде в Англию членов Г. думы государь добавил: "Дружественный прием, оказанный Вашим Величеством и Вашим народом членам Г. думы, а также - зимой - Моей эскадре, да будет залогом сердечных отношений между Нашими странами, основанных на общих интересах и взаимном уважении".

В 1909 г. был исключительный, обильный урожай. Вывоз русского хлеба за границу достиг небывалой, рекордной цифры - 748 миллионов рублей. Во всех областях народного хозяйства наблюдалось оживление. В то же время интерес к политике заметно падал. Оппозиционная печать называла это "реакцией", упадком общественного духа. "Газеты читают, но моментально по окончании процесса чтения прочитанное забывают... В выборе члена Г. думы участвовало из 80 тысяч избирателей менее третьей части¹... На предвыборные собрания рассылалось до десяти тысяч повесток, а являлись когда сто, когда двести, когда - самое большое - пятьсот человек..." Так сетовал "Вестник Европы", отмечая в то же время: "В ресторанах с музыкой нельзя найти свободного стола, на оперетку надо заранее записываться... Торжествует личный интерес" - заключал либеральный журнал². Иначе оценивал положение П. А. Столыпин. В беседе с редактором саратовской газеты "Волга" он заявил:³ "По газетным статьям можно подумать, что страна наша охвачена пессимизмом, общим угнетением, между тем я наблюдал, да и Вы, я думаю, можете подтвердить, что в провинции уже замечается значительный подъем бодрого настроения, свидетельствующего о том, что все в России понемногу начинает втягиваться в бодрую работу.

г---------------------------------------------------

¹ Речь идет о дополнительных выборах по 2-й курии Петербурга осенью 1909 г., когда прошел к.-д. Н. Н. Кутлер, получивший 12 500 голосов.

² "Вестник Европы" 1909, №11.

³ "Новое Время" З.X.1909.

L___________________________________________________

Бодрый оптимизм, наблюдаемый в нашей провинции, совпадает с проведением в жизнь земельной реформы. Я полагаю, что прежде всего надлежит создать гражданина, крестьянина-собственника, мелкого землевладельца, и когда эта задача будет осуществлена, гражданственность сама воцарится на Руси. Сперва гражданин, а потом гражданственность. А у нас обыкновенно думают наоборот".

П. А. Столыпин отметил самоотверженную энергичную работу по землеустройству, упомянув о стоящих на очереди реформах - местного управления и земских учреждений, и по поводу как раз предстоявшего открытия в Саратове университета сказал: "Есть высокая задача для газеты университетского города: сделайте, наконец, нашу молодежь патриотической! Развейте в ней чувство здорового, просвещенного патриотизма! Я недавно был в Скандинавии. Как приятно меня поразил вид тамошней молодежи, одушевленно и гордо проходившей стройными рядами с национальными флагами".

П. А. Столыпин заключил: "Итак, на очереди главная задача - укрепить низы. В них вся сила страны. Их более ста миллионов! Будут здоровы и крепки корни у государства, поверьте, и слова русского правительства совсем иначе зазвучат перед Европой и перед всем миром. Дружная, общая, основанная на взаимном доверии работа - вот девиз для нас всех, русских! Дайте государству двадцать лет покоя, внутреннего и внешнего, и вы не узнаете нынешней России!"