Глава пятнадцатая

Президент Лубэ о государе и земельной реформе.

Попытки улучшить отношения с Германией: Потсдамское свидание. Реорганизация обороны. Борьба за флот. Русско-японское соглашение 1910 г. Расширение русской сферы влияния в Китае.

Законодательная работа. Перемены в Г. думе. Смерть гр. Л. Н. Толстого; уличные демонстрации. Студенческая забастовка 1911 г. и ее преодоление. Поворот во взглядах Гучкова. Первые толки о Распутине.

Русский национализм: статьи Струве и Андрея Белого. Законодательные меры: ограничение прав Финляндии; западное земство. Борьба с еп. Гермогеном и с Илиодором.

Кризис из-за вопроса о западном земстве; непринятая отставка Столыпина; трехдневный роспуск палат; поворот настроения против Столыпина.

В новогоднем номере венской "Neue Freie Presse" на 1910 г. были помещены воспоминания бывшего президента французской республики Эмиля Лубэ. В них говорилось о государе. Лубэ писал: "О русском императоре говорят, что Он доступен разным влияниям. Это глубоко неверно. Русский император Сам проводит Свои идеи. Он защищает их с постоянством и большой силой. У Него есть зрело продуманные и тщательно выработанные планы. Над осуществлением их Он трудится беспрестанно. Иной раз кажется, что что-либо забыто. Но Он все помнит. Например, в наше собеседование в Компьене у нас был интимный разговор о необходимости земельной реформы в России. Русский император заверял меня, что Он давно думает об этом. Когда реформа землеустройства была проведена, мне было сообщено об этом через посла, причем любезно вспомянут был наш разговор"¹... "Под личиной робости, немного женственной, царь имеет сильную душу и мужественное сердце, непоколебимо верное, - заключал Лубэ. - Он знает, куда идет и чего хочет".

г---------------------------------------------------

¹ Во время поездки государя во Францию в 1901 г. Сжатой и выразительной сводкой земельной политики всего царствования служит высочайший рескрипт 19 февраля 1911г. (по поводу 50-летия освобождения крестьян): "...Я поставил себе целью завершение предуказанной еще в 1861 г. задачи создать из русского крестьянина не только свободного, но и хозяйственно сильного собственника. В сих видах наряду с отменой круговой поруки, сложением выкупных платежей и расширением деятельности Крестьянского Поземельного банка Я признал благовременным, отменив наиболее существенные стеснения в правах крестьян, облегчить их выход из общины, а также переход на хуторское и отрубное хозяйство; в связи с этим приняты меры к насаждению в земледельческой среде мелкого кредита и распространению в ней сельскохозяйственных усовершенствований и знаний..."

L___________________________________________________

Эта последовательность, это умение возвращаться к тому, что казалось "забыто", характерны были как для внутренней, так и для внешней политики императора Николая II. Он порою останавливался перед препятствиями, но не забывал своих целей.

Сознавая, как П. А. Столыпин, что России нужны долгие годы внутреннего и внешнего мира, государь был сильно озабочен ухудшением отношений с Германией. С начала 1909 г., после боснийского кризиса, враждебность к Германии резко проявлялась во всех кругах русского общества, за самыми малыми исключениями. В умеренно либеральных кругах большим успехом пользовалась унаследованная от славянофилов программа "Великой России" П. Б. Струве - идея русской гегемонии на Ближнем Востоке. Русское общество не учитывало, что осуществление этой программы вело к неизбежному столкновению с Германией, Австро-Венгрией и Турцией. Но государю это было ясно. И он, принимая меры для укрепления новых связей - этой цели служила предпринятая им поездка в Италию осенью 1909 г. (свидание в Раккониджи), - не упускал из виду восстановления добрых отношений с Германией.

Министр иностранных дел А. П. Извольский, заключивший англо-русское соглашение 1907 г., приобрел, силою вещей, репутацию врага Германии. За это к нему относилась сочувственно думская оппозиция, столь враждебная к другим министрам. Сам А. П. Извольский также считал себя левее других членов кабинета, и несогласие с правительственным курсом по финляндскому вопросу побудило его летом 1910 г. снова просить государя об отставке.¹ На этот раз уход Извольского соответствовал и видам государя.

г---------------------------------------------------

¹ Об этом упоминает дочь А. П. Извольского в своем предисловии к неоконченным мемуарам своего отца.

L___________________________________________________

В середине августа 1910 г. государь со всею царской семьей выехал в Германию и провел там два с половиною месяца в замке Фридберге, в Гессене, на родине императрицы, в тихой деревенской обстановке. За все царствование государя это было наиболее длительное пребывание царской семьи за границей. За это время как раз скончался русский посол в Париже Нелидов, и 21 сентября на его место был назначен Извольский. Его преемником стал товарищ министра С. Д. Сазонов, свойственник П. А. Столыпина.

Государь не желал покидать Германии, не воспользовавшись случаем откровенно переговорить с императором Вильгельмом. Прусский посланник при гессенском дворе, Иениш, отмечает, что государь "несколько раз подчеркивал желание того, чтобы установился прежний тон дружеских отношений". Вильгельм II отнесся к этому несколько скептически. ("Тон и желание теперь ни к чему - после Triple Entente и шести новых русских корпусов", пометил он на докладе Иениша). В то же время германская газета "Post" - не особенно влиятельная - поместила высокомерную в отношении России статью, русские газеты не остались в долгу, и "атмосфера" казалась неблагоприятной. Тем не менее новый управляющий министерством иностранных дел С. Д. Сазонов прибыл в Германию по вызову государя, имел беседу с канцлером Бетман-Гольвегом, а вслед за тем состоялась и встреча монархов.

22 и 23 октября 1910 г., в Потсдаме, государь и Вильгельм II имели длинные политические беседы. Исходя из солидарности монархических интересов и отсутствия прямых объектов спора между Россией и Германией, оба императора взаимно обязались не поддерживать политики, направленной против интересов друг друга. Германия обещала не поощрять агрессивной австрийской политики на Балканах, Россия - не участвовать в каких-либо английских начинаниях против Германии. На Ближнем Востоке это означало поддержание status quo с разграничением торговых интересов в Персии, до пределов которой должны были проникнуть отроги еще только строившейся Багдадской железной дороги.

За беседами монархов последовал обмен мнений между министрами - Сазоновым и Бетман-Гольвегом. Государь на докладе Сазонова пометил: "Я считаю результат этих бесед весьма удовлетворительным". Со своей стороны и Вильгельм II высказывал радость по поводу того, что царь "так откровенно говорил с ним о политике".

Потсдамское свидание, однако, не восстановило в полной мере прежних дружественных отношений. Этому отчасти помешал следующий эпизод: когда Сазонов предложил письменно закрепить результат переговоров, Бетман-Гольвег составил проект, основные пункты которого гласили, что Австрия обещала не преследовать на Востоке "экспансионную политику", а Германия "не обещала и не намерена поддерживать подобную политику, если бы Австро-Венгрия к ней прибегла"; Россия со своей стороны заявляла, что "не обещала и не намерена поддерживать враждебную Германии политику Англии, если бы та повела таковую". Далее говорилось о status quo на Балканах, о стремлении локализировать конфликты и т. д.

Но С. Д. Сазонов стал возражать, что обязательства неравноценны: Германия дает обещание только в отношении Балкан, а России предлагается связать себя более общими обязательствами. Статс-секретарь Кидерлен телеграфировал послу Пурталэсу (21 .XI): "Для нас обязательство в отношении Англии - альфа и омега всего соглашения". Государь нашел исход. Он поручил Сазонову заявить: его величество дал германскому императору твердое обещание не поддерживать антигерманскую политику Англии; германский император обещал не поощрять австрийскую экспансионную политику на Балканах. Это обещание монархов в глазах государя ценнее обмена письменными нотами. Его величество полагается на слово германского императора и ожидает, что ему поверят на слово.

При такой постановке вопроса германскому правительству, конечно, пришлось признать себя удовлетворенным. Но ему не нравился секретный характер этих обязательств. "Только не кланяйся мне на людях", - с некоторой горечью резюмировал Кидерлен словами песенки Гейне¹ содержание русского ответа. Тем не менее, когда германский канцлер в рейхстаге заявил, что в Потсдаме Германия и Россия обещали "не вступать в агрессивные комбинации друг против друга", русское правительство высказывало полное согласие с такой формулировкой.

г---------------------------------------------------

¹ "Nur gruess mich nicht unter den Linden".

L___________________________________________________

Русская печать весьма холодно встретила Потсдамское соглашение. В Гос. думе П. Н. Милюков с неудовольствием говорил: "Это значит, что наши союзные соглашения перестали быть наступательными и остались только в оборонительной функции". ("Ему хочется войны", - крикнул с места правый депутат П. Березовский)¹. На самом деле франко-русский союз (с Англией вообще общих соглашений не было) являлся чисто оборонительным еще со времен императора Александра III; а французский министр иностранных дел Пишон, отвечая на запросы в палате, заверил, что Потсдамское свидание ни в какой мере не противоречит франко-русскому союзу. Англия, однако, была явно недовольна, и новый английский посол, сэр Джордж Бьюкенен, прибывший в С.-Петербург в октябре 1910 г., приложил немало усилий для того, чтобы "нейтрализовать" результаты Потсдамского соглашения.

г---------------------------------------------------

¹ Заседание Гос. думы 2 марта 1911 г.

L___________________________________________________

В беседе с представителем "Нового Времени" С. Д. Сазонов призывал русскую печать к сдержанности по адресу Германии. "Должен сказать откровенно, - говорил министр, - что вы иной раз бываете слишком желчны... В интересах обоих народов был бы полезен более мягкий тон. Если бы я был магом, я свернул бы свиток судеб так, чтобы время сократилось лет на пять. За этот срок сами собой улягутся взаимное недоверие и раздражение. Время прольет бальзам на горящие раны"¹.

г---------------------------------------------------

¹ "Новое время" 27 октября 1910 г.

L___________________________________________________

Реорганизация русской оборонительной системы на основании опыта японской войны между тем деятельно продолжалась. Летом 1910 г. было издано высочайшее повеление об упразднении четырех крепостей в царстве Польском и о перемене мобилизационного плана; центры сосредоточения армий относились далее на восток от границы. Мера эта мотивировалась следующими соображениями: при меньшем развитии русской железнодорожной сети польский выступ мог быть зажат в тиски концентрическим наступлением австрийских и германских армий, а крепости при быстром развитии артиллерийской техники оказались бы только "ловушками" для своих гарнизонов. Русская армия должна закончить свое сосредоточение вне пределов досягаемости для врага и уже затем перейти в наступление.

"Эта мера основана на чисто стратегических соображениях", - доносил своему правительству германский военный агент фон Гинце.

Французские военные круги были заблаговременно осведомлены о намеченных мерах, и никакого противоречия между франко-русской конвенцией и этими чисто техническими мерами не было. Но так как сведения об этом в заграничных газетах появились около времени Потсдамского свидания, это вызвало немалый переполох во французской печати. Газеты стали писать, что Россия отказывается от возможности наступления на Германию, что она готова уступить царство Польское и т. д. Газета "Journal" (в феврале 1911 г.) разразилась сенсационной статьей "La fin d'une alliance". Тревога, впрочем, довольно скоро улеглась, когда компетентные круги разъяснили, что для нее не было никаких оснований.¹

г---------------------------------------------------

¹ Ген. Ю. Н. Данилов в своей книге "Участие России в мировой войне" подробно разъясняет технические основания этих военных мер.

L___________________________________________________

Отношения Г. думы с военным ведомством остались удовлетворительными и после конфликта по поводу "морских штатов". 26 августа 1909 г. были изданы правила, разъяснявшие подробно, какие вопросы решаются в порядке верховного управления, какие подлежат внесению в Г. думу и Г. совет. Думское большинство примирилось с этими правилами. С.-д. внесли запрос по поводу правил 26 августа, но Дума его отвергла после долгих прений, в которых выступил также и П. А. Столыпин.

"История революций, история падений государств учит нас, - говорил премьер,¹ - что армия приходит в расстройство, когда она перестает быть единой - единой в повиновении одной безапелляционной священной воле. Введите в этот принцип яд сомнения, внушите нашей армии хотя бы обрывок мыслей о том, что она зависит от коллективной воли, и мощь ее перестанет покоиться на единственно неизменной, соединяющей нашу армию силе - на Власти Верховной". В той же речи Столыпин заявил, что "до настоящего времени Г. дума в своем целом с величайшим уважением относилась к правам Верховного Водителя нашей армии, и что правительство со своей стороны никогда на права Г.думы не покушалось".

г---------------------------------------------------

¹ Речь 31.III. 1910.

L___________________________________________________

Третья Дума действительно не становилась на формальную точку зрения, когда речь шла о реальных интересах обороны. Так, в отношении флота в течение двух лет (с 1908 г.) велась борьба между Думой, исключавшей кредиты на дредноуты, и Г. советом, который их восстановлял. Наконец, государь в перерыв сессии издал распоряжение о начале постройки этих судов. Дума после этого имела возможность отвергнуть кредиты, т. е. остановить постройку, но она этого не сделала, чтобы не прерывать начатое восстановление флота. Четыре дредноута были спущены на воду в 1911 г.

В 1909 г. приамурский генерал-губернатор Унтербергер слал в Петербург донесения одно тревожнее другого, передавая слухи о грозящем новом нападении Японии и жалуясь на беззащитность дальневосточной окраины. Эти донесения немало тревожили государя. Между тем министерство иностранных дел имело совершенно обратные сведения о намерениях Японии, и оно в данном случае оказалось право. Япония стремилась к сотрудничеству с Россией, а не к возобновлению борьбы, сулившей ей только - каковы бы ни были результаты первых боев - утрату всех приобретений войны 1904-1905 гг.

Соед. Штаты занимали позицию, резко враждебную японской политике в Китае, а Англия теперь преимущественно интересовалась привлечением на свою сторону России в соревновании с Германией. В то же время как Россия, так и Япония были заинтересованы в том, чтобы не допускать в Маньчжурию новых конкурентов. Обе державы встретили весьма отрицательно предложение американского министра иностранных дел Нокса о продаже всех маньчжурских железных дорог международной компании и о строгом проведении принципа "открытых дверей" в Маньчжурии.

Думская оппозиция протестовала против сотрудничества с Японией. "Поддерживая Японию, - говорил в Думе П. Н. Милюков, - мы ставим деньги не на ту лошадь, которая может выиграть".¹

г---------------------------------------------------

¹ Заседание Г. думы 2.III. 1910 г.

L___________________________________________________

Летом 1910 г. (21 июня) между Россией и Японией было подписано соглашение о сотрудничестве. Обе державы обязывались оказывать друг другу поддержку в вопросе о маньчжурских железных дорогах, совместно принимали на себя гарантию status quo в Китае и обещали сноситься друг с другом по поводу всех мер, которые окажутся необходимыми для этой цели. По существу это был сговор о совместном противодействии влиянию третьих держав в Китае, основанный на молчаливом размежевании сфер влияния: Корея и Южная Маньчжурия - Японии, Северная Маньчжурия и Внешняя Монголия (и, быть может, Китайский Туркестан) - России.

Япония первая воспользовалась этим соглашением и уже в сентябре 1910 г. провела официальную аннексию Кореи.

Для обследования положения в Азиатской России П. А. Столыпин и министр земледелия А. В. Кривошеий ездили в конце лета 1910 г. в Зап. Сибирь.¹ Еще раньше, осенью 1909 г., выезжал в Маньчжурию и во Владивосток министр финансов В. Н. Коковцов. В Харбине он имел свидание с известным японским государственным деятелем князем Ито. Свидание это трагически закончилось - на глазах у В. Н. Коковцова князь Ито был убит на платформе харбинского вокзала корейским революционером. На отношениях между Россией и Японией это убийство никак не отразилось.

г---------------------------------------------------

¹ П. А. Столыпин писал государю о своей поездке в Сибирь: "...растет сказочно... в несколько последних месяцев выросли большие поселки, чуть ли не города". Но он предвидел и осложнения в будущем: искусственно насаждают общину в стране, которая привыкла к личной собственности; не подумали о насаждении частной земельной собственности; если не принять мер - в Сибири "бессознательно и бесформенно создастся громадная, грубо демократическая страна, которая задавит Россию Европейскую".

L___________________________________________________

Высочайший доклад Столыпина и Кривошеина, как и заключения В. Н. Коковцова, показывает, что названные министры воочию убедились в громадном значении азиатских владений России и должным образом оценили последовательно проводимую с первого года царствования политику государя, направленную на утверждение русского влияния в Азии.

Китай находился в периоде полного разложения. В конце 1908 г. скончалась "железная" императрица Циси, лет сорок самодержавно правившая страной; одновременно с нею умер и "пленный император" Куань Сю. Престол перешел к двухлетнему племяннику покойного императора, принцу Пу И; регентом стал его отец, принц Чун, не имевший особого авторитета. Молодой китайский генерал выразительно сказал В. Н. Коковцову во время его пребывания на Д. Востоке: "У Китая нет головы" ("China has no head"). Революционная партия развивала усиленную агитацию, особенно в Южном Китае; отдельные сановники боролись при дворе за власть. Китайское правительство в то же время пыталось "натянуть вожжи" на окраинах, поощряло их колонизацию выходцами из внутреннего Китая, старалось ограничить права иностранцев.

На этой почве возник в начале 1911 г. между Россией и Китаем конфликт, завершившийся ультиматумом. Россия требовала соблюдения русских торговых прав и привилегий в Монголии и грозила в случае притеснения русских купцов ввести войска в китайские пределы. Этот ультиматум вызвал резкие нападки в американской и отчасти в английской печати, тотчас же подхваченные русскими оппозиционными кругами, начавшими было протестовать против "новой дальневосточной авантюры". Но Китай безоговорочно принял ультиматум, русское экономическое преобладание в Монголии было признано; и когда осенью 1911 г. в Китае началась революция, Внешняя Монголия изгнала китайские власти и провозгласила свою независимость - при фактическом протекторате России, добившейся в 1912 г., чтобы Китай признал самостоятельность Внешней Монголии и удовлетворился таким же номинальным суверенитетом над этой областью, как турецкий суверенитет в Боснии после 1876 г.

Таким образом, в результате роста русской мощи и последовательной политики государя Россия без пролития крови приобретала обширную область с большими экономическими возможностями. Если левые круги, до П. Н. Милюкова включительно, оставались в резкой оппозиции к азиатской политике России, то беспартийные либеральные органы печати вроде "Русского Слова" уже начинали проявлять понимание русских национальных задач в Азии, а октябристский "Голос Москвы" писал: "Мы должны не только пододвинуть свою государственную границу к пустыням, отделяющим нас от собственно Китая, но занять на возможно большем пространстве эти пустыни, чтобы сохранить их таковыми в виде естественной эспланады нашего государства... Северная Монголия должна стать, как и Восточный Туркестан с Джунгарией, в более тесную связь с Россией".¹

г---------------------------------------------------

¹ "Голос Москвы", начало февраля 1912 г.

L___________________________________________________

Два обильных урожая - в 1909 и 1910 гг. - дали мощный толчок всему русскому хозяйству. Земельная политика успешно развивалась. П. А. Столыпин, желавший ускорить ход реформы, считал, что Крестьянский банк, находившийся в ведении министра финансов, недостаточно идет навстречу намерениям власти и слишком осторожен в своей кредитной политике. Он задумал передать Крестьянский банк в министерство земледелия, но встретил в этом сопротивление В. Н. Коковцова, заявлявшего, что он подаст в отставку в случае изъятия Крестьянского банка из ведения министра финансов. Вокруг этого вопроса велась долгая "тяжба перед государем".

Вопросы сельского хозяйства - как упомянул Лубэ в своих воспоминаниях - неизменно пользовались особым вниманием государя. "Прочное землеустройство крестьян внутри России и такое же устройство переселенцев в Сибири - вот два краеугольных вопроса, над которыми правительство должно неустанно трудиться, - писал он Столыпину из Германии (22.IX.1910). - Не следует, разумеется, забывать и о других нуждах - о школах, путях сообщения и пр., но те два должны проводиться в первую очередь".

Законодательная работа шла полным ходом: реформа местного суда, расширение народного образования, введение канализации в Петербурге, новый продовольственный устав,¹ широкие ассигнования на улучшение сельского хозяйства (в том числе 9 миллионов на орошение т.н. Голодной степи) и немало других важных мер были проведены через палаты за эти годы. Число репрессивных мер в то же время сокращалось: так, в 1910 г. смертных казней было 129 (против 537 в 1909 и 697 в 1908 г.); в не меньшей пропорции сократились и административные высылки (в 1908 г. еще около 10 000, в 1909 г. - меньше 3000). Интерес к политике в массе населения сильно упал. Тем не менее в той части населения, которая интересовалась общественными делами, по-прежнему преобладали оппозиционные настроения. Это сказалось осенью 1909 г. на дополнительных выборах в Думу: и в Петербурге, и в Москве, и в Одессе были избраны кандидаты к.-д. Больше того: земские и городские выборы, после поправения в революционные годы, снова начинали давать более левые результаты.

г---------------------------------------------------

¹ Новый устав заменял бесплатное "кормление" всех крестьян в районах, пострадавших от неурожая, более целесообразной организацией: состоятельным крестьянам продовольствие и семена выдавались в виде ссуды; для других устраивались общественные работы (постройка дорог, каналов), и бесплатная помощь оказывалась только "маломощным". Как сказал П. А. Столыпин, эта мера положила предел "развращающему началу казенного социализма". (Речь 9.XI. 1910.) Устав этот был впервые с успехом применен на практике во время продовольственной кампании 1911-1912 гг.

L___________________________________________________

Правые партии, имевшие возможность легальной деятельности, являли печальное зрелище взаимных раздоров. От Союза русского народа отделился Союз Михаила Архангела во главе с депутатом В. М. Пуришкевичем. Но и в старом союзе грызня продолжалась, и его основатель А. И. Дубровин, отстраненный отдел, обвинял новый главный совет в том, что он хочет его смерти: "Пусть поднесут мне чашу с напитком в вечность, и я спокойно осушу ее до дна!.." В провинции правые организации нередко вступали в конфликты с губернаторами, обвиняя их в либерализме. В отношении кабинета Столыпина они пребывали в "оппозиции справа".

Националисты, ставшие в Г.думе наиболее близкой к правительству партией, составляли фракцию в 105 человек - почти сравнявшись с октябристами, которых к 1910 г. осталось во фракции 117. Но националисты не имели почти никакой организации в стране. Это были, в сущности, умеренно правые беспартийные элементы, объединившиеся только в Г.думе.

Октябристы, особенно после инцидента с морскими штатами, все чаще проявляли недовольство тем, что не проводятся в жизнь "обещанные свободы". При открытии думской сессии 1909-1910 гг. А. И. Гучков говорил, что сессия открывается "под знаком неопределенности". При обсуждении сметы министерства внутренних дел лидер октябристов (22.11.1910) заявил: "Мы находим, что в стране наступило успокоение, и до известной степени успокоение прочное", - и выразил пожелание об отмене административной ссылки и особых полномочий губернаторов в отношении печати. "Мы, господа, ждем", - закончил А. И. Гучков.

П. А. Столыпин (в своей речи 31 марта 1910 г.) отвечал: "Там, где с бомбами врываются в казначейства и в поезда, там, где под флагом социальной революции грабят мирных жителей, - там, конечно, правительство удерживает и удержит порядок, не обращая внимания на крики о реакции". Премьер дал такую характеристику состояния страны: "После горечи перенесенных испытаний Россия, естественно, не может не быть недовольной; она недовольна не только правительством, но и Г. думой, и Г. советом, недовольна и правыми партиями, и левыми партиями. Недовольна потому, что Россия недовольна собой. Недовольство это пройдет, когда выйдет из смутных очертаний, когда образуется и укрепится русское государственное самосознание, когда Россия почувствует себя опять Россией".

Крайние левые партии проявляли себя мало. С.-р. еще не оправились от удара азефовского дела. У с.-д. шла отчаянная внутренняя борьба, возникали самые противоположные течения: "отзовисты" и "ультиматисты" требовали отозвания фракции с.-д. из Г.думы или предъявления к ней ультиматума о "более революционной тактике" (которая едва ли была практически осуществима); наоборот, "ликвидаторы" хотели ликвидировать старую нелегальную организацию заговорщического типа и заменить ее рабочей партией по западно-европейским образцам, опираясь на легальные профессиональные союзы, которые, хотя и подвергались нередко полицейским стеснениям за революционную пропаганду, все же получили значительное развитие. Каждое с.-д. течение стремилось создать свою школу: Горький и Луначарский устроили партийную школу на острове Капри (осенью 1909 г.), крайние левые большевики (группа "Вперед") - в Болонье (1910 г.), ленинская группа - в Лонжюмо около Парижа (1911 г.) и т. д.

Одиноким актом политического террора было (в декабре 1909 г.) убийство начальника охранного отделения Карпова, которого заманил в ловушку один революционер, обещавший выдать партийные тайны. Думская оппозиция и тут попыталась заговорить о "провокации", но думское большинство отклонило запрос. "Наша задача, - говорил граф Бобринский, - отогнать от Карпова тех гиен, которые набросились на его труп".

7 ноября 1910 г. на станции Астапово (Рязанской губ.) умер гр. Л. Н. Толстой. Ему было 82 года. За десять дней перед тем, 28 октября, он покинул Ясную Поляну, чтобы уйти от противоречий между своим учением и своей личной жизнью. Кончина великого писателя, притом в столь необычной обстановке, произвела огромное впечатление. Л. Н. Толстой стоял в стороне от русской повседневной борьбы; его не могли считать "своим" ни, разумеется, государство, ни оппозиционное общество. Но он был отлучен от церкви за богохульство - и это придавало ему в глазах многих революционный ореол. В то же время Л. Н. Толстой был в тот момент, без преувеличения, писателем с наиболее громким именем не только в России, но вообще во всем мире, - гордость русской литературы.

Для власти вставала трудная задача: как отнестись к чествованиям памяти Толстого? Церковные круги и правые идеологи, вроде Л. Тихомирова, считали, что православная государственность не имеет права воздавать посмертные почести человеку, отлученному от церкви. В то же время для русского общества, как и для иностранного общественного мнения, смерть Толстого была великой русской утратой.

Государь нашел выход: на докладе о кончине Л. Н. Толстого он поставил отметку: "Душевно сожалею о кончине великого писателя, воплотившего во времена расцвета своего дарования в творениях своих родные образы одной из славнейших годин русской жизни. Господь Бог да будет ему милостивым Судией".

Государственная власть не приняла участия в гражданских похоронах Толстого: но она и не препятствовала им, хотя это и противоречило русским обычаям. Великого писателя похоронили на холме около Ясной Поляны; в похоронах участвовало несколько тысяч человек, в большинстве - молодежи.

Гос. дума в знак траура прервала свои занятия (часть правых протестовала), а председатель Г. совета Акимов сказал краткое слово памяти Толстого (большинство правых отсутствовало, а два епископа демонстративно отказались встать).

Смерть Толстого вызвала естественное волнение среди учащейся молодежи. В ученых заведениях собирались сходки, обсуждавшие способы откликнуться на это событие. Эти сходки порою приобретали политический характер: левые партии пользовались возбуждением студенчества, чтобы толкнуть его на выступления. Пользуясь тем, что Толстой года за два до кончины написал резкую статью против смертной казни ("Не могу молчать"), левые партии стали призывать студентов к шествиям "памяти Толстого" под лозунгом "долой смертную казнь". В Петербурге 8, 9 и 10 ноября происходили уличные демонстрации - впервые со времен 1905 г. К студентам присоединились группы рабочих. Движение на Невском было прервано на несколько часов. 15-го в Москве происходили демонстрации с черными флагами. Но в Московском университете сторонники демонстраций и забастовок встретили отпор со стороны части студенчества. Профессор кн. Е. Н. Трубецкой выступил с обличением революционной агитации, за что студенческая сходка выразила ему "порицание".

"Не начало ли это поворота?" - писал Ленин в заграничном органе с.-д. по поводу студенческих демонстраций. Левым удалось найти повод, чтобы продлить агитацию: получено было известие, что на каторге покончил с собою убийца Плеве, Е. Сазонов, из протеста против применения телесного наказания к каторжанам. Борьба в высшей школе возобновилась. Умеренная часть студентов энергично реагировала; в Москве была организована "защита дверей": перед дверьми аудиторий, где читались лекции, становились группы студентов, которые не пропускали "срывателей". Но не везде и не всегда удавалось справиться "внутренними силами"; советам профессоров приходилось несколько раз призывать полицию для восстановления порядка. Это, в свою очередь, создавало новые поводы для "забастовок протеста". В середине декабря наступили рождественские вакации, когда волнения уже явно шли на убыль.

Однако новый министр народного просвещения Л А. Кассо (сменивший осенью 1910 г. А. Н. Шварца) счел нужным предпринять решительные действия для пресечения всякой агитации. 11 января 1911 г. было опубликовано распоряжение Совета министров, временно запрещавшее какие бы то ни было собрания в стенах высших учебных заведений. Эта мера означала не только прекращение разрешаемых начальством сходок, но и ликвидацию всех легальных студенческих организаций. Она вызвала протест в весьма умеренных студенческих кругах.

Как только занятия возобновились, волнения вспыхнули с новой силой. Летучие сходки самочинно собирались то в коридорах, то в аудиториях; почти во всех столичных высших учебных заведениях объявлена была забастовка на весь весенний семестр. Сходки были короткими; полиция появлялась обычно, когда они уже кончались.

В московском университете совет профессоров протестовал против того, что полиция игнорирует университетские власти, и ректор А. А. Мануйлов, а также его помощник (Мензбир) и проректор (Минаков) подали в отставку. В ответ они были не только уволены со своих постов, но и отрешены от должности профессоров. Это вызвало демонстративный выход в отставку нескольких десятков профессоров и приват-доцентов Московского университета.

Л. А. Кассо не допускал компромиссных решений. Он требовал, чтобы профессора продолжали читать лекции, хотя бы при самом ничтожном числе слушателей; в университетах были размещены полицейские отряды, немедленно арестовывавшие всех, кто пытался срывать занятия. Забастовщики на это отвечали химической обструкцией.

В течение февраля шла упорная борьба. В некоторых учебных заведениях, как, например, на Высших женских курсах, число слушавших лекции спускалось до 20-30 человек. Затем понемногучисло слушателей начало возрастать. Технические высшие учебные заведения одно за другим выносили решения о возобновлении занятий. К концу марта забастовка почти везде закончилась.

В отличие от забастовки 1908 г., ликвидированной "изнутри", забастовка 1911 г. была сломлена силою внешнего принуждения. На провинцию она почти не распространилась. Опыт показал, что это орудие борьбы перестает действовать. В обществе забастовка также не вызвала былого сочувствия. "Надо надеяться, - писал А. Изгоев в "Русской Мысли", - что она будет последней студенческой забастовкой, что сами студенты поймут и моральную недопустимость, и полную нецелесообразность этого средства борьбы, разрушающего высшую школу". Но и действия Л. А. Кассо вызвали критику: указывали, что забастовки вообще можно было избежать. "Сор, конечно, нужно вымести, - говорил в Думе октябрист Капустин, - но, когда вы хотите навести порядок в своем письменном столе, вы не пошлете туда дворника с метлой".

В марте 1910 г. произошло событие, имевшее серьезные последствия; о нем в то время немало говорили в Петербурге, но в печати оно отражения не нашло - и найти не могло. 8 марта лидер октябристов А. И. Гучков был избран председателем Г. думы на место отказавшегося Н. А. Хомякова. А. И. Гучков не имел технических председательских данных; он в то же время покидал ответственный пост руководителя думского центра. Что же побудило его принять звание председателя? По-видимому, А. И. Гучков при помощи высочайших докладов желал получить возможность влиять в желательном для него направлении на самого государя. Это оказалось роковой ошибкой.

Государь угадал (или приписал Гучкову) такое намерение; он, кроме того, считал, что Гучков стремится обходным путем урезать царскую власть; и на первом же приеме, 9 марта, отступив от своей обычной приветливой манеры, встретил крайне холодно нового председателя Думы, открыто показав ему свое недоверие. В газетном сообщении о приеме было только сказано, что аудиенция "продолжалась более получаса"; обычных слов о "высокомилостивом приеме" не было. В дальнейшем между царем и председателем Думы, конечно, установились корректные официальные отношения, но о влиянии Гучкова на государя не могло быть и речи.

А. И. Гучков, человек чрезвычайно самолюбивый - о чем свидетельствует хотя бы бесконечный ряд его дуэлей, - не простил государю такого отношения. Он стал видеть в нем главное препятствие не только для себя, но и для той эволюции русской жизни, к которой он стремился. Соединение политической и личной вражды к государю сделало А. И. Гучкова весьма опасным и последовательным его врагом - тем более опасным, что по своему положению лидера умеренной, строго монархической партии и председателя Г. думы он не мог проявлять ее открыто. Глухо говорилось об этом в его вступительной председательской речи 12 марта 1910 г.: "Я убежденный сторонник конституционно-монархического строя, и притом не со вчерашнего дня... Вне форм конституционной монархии... я не могу мыслить мирного развития современной России... Мы часто жалуемся на внешние препятствия, тормозящие нашу работу... Мы не должны закрывать на них глаза: с ними придется нам считаться, а может быть, придется и сосчитаться..."

В том же году в печати стало впервые появляться имя "старца Григория" (Распутина). Было известно, что он, с одной стороны, пользуется большой популярностью в некоторых придворных кругах; с другой - распространялись слухи о его непристойном поведении. В "Московских Ведомостях" появилась изобличавшая его статья "Духовный гастролер" известного церковного деятеля М. Новоселова. Когда в июне в Петербург прибыл саратовский епископ Гермоген, "Речь" сообщила, будто он приехал "хлопотать за Распутина". Епископ по этому поводу заявил: "Три года назад он произвел на меня впечатление человека высокой религиозной настроенности; после, однако, я получил сведения о его зазорном поведении... История Церкви показывает, что были люди, которые достигали даже очень высоких духовных дарований и потом падали нравственно".

К.-д. "Речь" продолжала заниматься личностью Распутина; и "Новое Время", отметив неопределенность выдвигаемых фактов, писало (18.VI.1910): "На всю обличительную кампанию "Речи" трудно смотреть иначе, как на темную и в высшей степени опасную игру", - и само намекало на "высокопоставленных вдохновителей" этой кампании.

"Старец" Григорий Распутин, родом из крестьян Тобольской губернии, действительно бывал принимаем в высшем свете; в нем многие видели "вещего человека", своего рода "пастыря душ". Несомненно, что у Распутина бывали моменты искреннего религиозного вдохновения; но в то же время он умел и "грешить бесстыдно, непробудно". Достаточно владея собой, чтобы в придворном обществе выдерживать свою роль благочестивого проповедника, он затем, попадая в иную среду, давал волю самым низким своим страстям.

Государь видел Распутина впервые в 1906 г. и отметил, что он "производит большое впечатление". Впоследствии он говорил кн. В. Н. Орлову, что Григорий - человек "чистой веры". Он также интересовался иногда тем, как Распутин отзывается на те или иные вопросы государственной жизни; в его ответах он чувствовал нередко подлинную "связь с землей"; но особого значения его отдельным мнениям государь, конечно, не придавал.

На государыню беседы старца Григория на религиозные темы производили более сильное впечатление. Однако особое значение он получил по иной причине. Он, по свидетельству самых разных лиц, обладал способностью "заговаривать кровь", путем внушения останавливать кровь.

Наследник цесаревич Алексей Николаевич, как это определилось уже в раннем возрасте, страдал опасным наследственным недугом - гемофилией. При этой болезни кровеносные сосуды отличаются особой хрупкостью, а кровь - слабой способностью к свертыванию. Вследствие этого всякая, самая легкая, рана могла привести к опасному для жизни кровотечению, а всякий ушиб - к тяжелому внутреннему кровоизлиянию. Болезнь наследника считалась государственной тайной, но толки о ней тем не менее были широко распространены. Необходимость тщательно оберегать наследника от ушибов и поранений создавала особые условия его воспитания. Это было тем более трудно, что наследник цесаревич отличался живым, деятельным характером и неохотно переносил всякие стеснения.

Когда выяснилось, что Распутин путем внушения лучше справляется с проявлениями этой болезни, нежели все доктора-специалисты, - это создало, разумеется, для старца Григория совершенно особое положение. Государыня видела в нем человека, от которого, в самом реальном смысле этого слова, зависела жизнь ее горячо любимого сына.

К несчастью, за пределами дворца Распутин продолжал вести себя весьма неподобающе, и это вызывало нежелательные толки. Государыня, имевшая о "старце" совершенно иное представление, не хотела верить ничему, что о нем говорили плохого, и, во всяком случае, отказывалась - из-за "клеветы", как ей казалось, - лишиться человека, умевшего несколькими словами побеждать тяжелый недуг ее сына.

Распутин сам ни на какое политическое влияние не претендовал; но для врагов императора он оказался точкой приложения искусной клеветнической кампании, совершенно извратившей истинное положение вещей.

Авиация быстро развивалась, в том числе и в России. И в Москве, и в Петербурге устраивались "авиационные недели". П. А. Столыпин живо интересовался полетами и (22.IX. 1910) сам поднимался на воздух с летчиком Мациевичем (который через два дня после этого разбился насмерть)¹. Столыпин был одним из первых премьеров, поднимавшихся на аэроплане.

г---------------------------------------------------

¹ П. Г. Курлов в своих мемуарах утверждает, будто Мациевич был с.-р. и собирался убить Столыпина при полете, но почему-то не решился.

L___________________________________________________

6 января 1911 г. государь приехал неожиданно в Мариинский театр, где шла опера "Борис Годунов". После третьего действия занавес на мгновение опустился и затем снова взвился: весь хор "бояр", с Шаляпиным во главе, опустился на колени и трижды пропел "Боже, Царя храни"; хором управлял известный дирижер Направник. Гимн был подхвачен публикой. "Такого исполнения гимна я никогда более в жизни не слышал", - пишет очевидец. Левые круги долго потом не могли простить Шаляпину этой манифестации.

В условиях преобразованного государственного строя "демофильское" направление в верхах русской власти приобретало перевес над "аристократическим". Настроения народных масс, особенно той их части, которая была верна государственной идее, становились фактором, с которым трудно было не считаться.

В тех частях России, где население было смешанное, где русским приходилось сталкиваться с другими народностями, большинство русских примыкало к правым течениям. Так было в Киеве, в Одессе, во всех городах Западного края и отчасти на Кавказе. Если в Москве и Петербурге правые собирали какие-нибудь 5-10 процентов голосов, на западе за них голосовало местами 40-50 процентов городского населения, и левые кандидатуры побеждали голосами только не-русских элементов.

Западные правые крути, опиравшиеся на массы, выступали с определенными требованиями к власти. В Г. совете редактор "Киевлянина", проф. Д. И. Пихно, внес законопроект о реформе выборов в верхнюю палату от Западного края. Он указал, что от 9 губерний в Г. совет избрано 9 поляков, тогда как в некоторых из этих губерний всего 2-3 процента польского населения. Пихно требовал, чтобы поляков выделили в особую курию, а большинство мест предоставили бы русским.

Этот проект нарушал имперский принцип равенства национальностей: поляки имели большинство не как таковое, а потому, что фактически большинство крупных землевладельцев в Западном крае было польского происхождения. В Г. совете предложение Пихно не встречало большого сочувствия, и при его обсуждении б. обер-прокурор синода, кн. А. Д. Оболенский так формулировал старую "имперскую" точку зрения: "Основное начало нашей государственности заключается в том, что в Российской монархии есть Русский царь, перед которым все народы и все племена равны. Государь Император выше партий, национальностей, групп и сословий. Он может спокойно сказать: "Мои поляки, Мои армяне, Мои евреи, Мои финляндцы". Все они - Его..."

Однако, к удивлению многих, председатель Совета министров П. А. Столыпин высказался сочувственно о проекте Пихно, который большинством голосов был передан на комиссию. С этого момента, в мае 1909 г., определился новый курс Столыпина - провозглашение нового принципа русского национализма.

В русском обществе, до 1905 г. "чуравшемся" национализма, в это время тоже начинали проявляться национальные течения. В. Б. Струве выступил в "Слове" с рядом статей о "национальном лице". "Русская интеллигенция, - писал он, - обесцвечивает себя в российскую... Так же, как не следует заниматься обрусением тех, кто не желает "русеть", так же точно нам самим не следует себя "оброссиивать". В тяжелых испытаниях последних лет вырастает наше национальное русское чувство, оно преобразилось, усложнилось и утончилось, но в то же время возмужало и окрепло. Не пристало нам хитрить с ним и прятать наше лицо".¹

г---------------------------------------------------

¹ "Слово", 10. III. 1909 г.

L___________________________________________________

В литературном журнале "Весы" известный поэт Андрей Белый выступил (в 1909 г.) с резкой статьей против "засилья" нерусских элементов в литературе и художественной критике. "Главарями национальной культуры, - писал он, - оказываются чуждые этой культуре люди... Чистые струи родного языка засоряются своего рода безличным эсперанто из международных словечек... Вместо Гоголя объявляется Шолом Аш, провозглашается смерть быту, учреждается международный жаргон... Вы посмотрите на списки сотрудников газет и журналов в России: кто музыкальные, литературные критики этих журналов? Вы увидите сплошь имена евреев... пишущих на жаргоне эсперанто и терроризирующих всякую попытку углубить и обогатить русский язык".

Такие статьи, необычные для русской интеллигенции, свидетельствовали о значительной перемене умонастроений. Но, конечно, между этим национализмом в области культуры и великорусским государственным национализмом Столыпина разница была велика.

Осенью 1909 г. Столыпин внес в Совет по делам местного хозяйства проект введения земства в девяти западных губерниях, причем в задание входило, чтобы эти земства имели русское большинство. Правительство в то же время поддерживало выдвинутый епископом Холмским Евлогием проект выделения русских частей Седлецкой и Люблинской губ. в особую Холмскую губернию.

Возникший вновь конфликт между русской властью и Финляндией по поводу вопросов общеимперского законодательства побудил Столыпина вернуться на путь, оставленный в 1905 г., и провести без согласия финского сейма законопроект о соотношении между Российской империей и Финляндией. К тому же циклу "националистических" мер принадлежал и проект ограничения немецкой колонизации в западных губерниях, где после 1905 г. значительно усилилась скупка помещичьих земель немцами-колонистами. Думское большинство, в общем, отнеслось сочувственно к этим мерам, тогда как оппозиция резко против них восставала.

Законопроект о Финляндии, внесенный в Думу 14 марта 1910 г., вызвал многочисленные протесты за границей: группы видных профессоров-юристов печатали "манифесты", доказывая неправомерность законодательства по финляндским делам без согласия сейма; свыше 400 французских депутатов и сенаторов прислали протест в Г. думу. Финский сейм отказался дать заключение по проекту, признав его противоречащим основным законам В. к. Финляндского.

П. А. Столыпин, защищая проект в Г.думе, признал юридическую спорность вопроса: "Масса материалов, документов, актов, касающихся отношений Финляндии к России, дает возможность защищать всякую теорию: достаточно для этого повыдергать из архивных груд нужные для этого материалы... Для этого не нужно особой недобросовестности. Достаточно некоторой предвзятости и предубежденности". Отстранив юридические соображения, премьер ссылался на государственные интересы России и утверждал, что отклонение проекта было бы сочтено в Финляндии признаком слабости: "Разрушьте, господа, этот опасный призрак, нечто худшее, чем вражда и ненависть, - презрение к нашей родине".

Думская оппозиция из протеста покинула зал, когда большинство высказалось за ускоренный порядок обсуждения; правые и националисты оказались в большинстве, и правительственный проект прошел полностью, хотя октябристы и собирались внести в него ряд смягчающих поправок.

В Г. совете, несмотря на возражения не только левых, но и нескольких правых, проект был принят огромным большинством; он стал законом 17 июня 1910г. По этому закону финский сейм сохранял только совещательный голос во всех существенных вопросах как общеимперского, так и внутреннего законодательства (о печати, о собраниях и союзах, о народном образовании, о полиции и т. д.). До издания новых законов в силе, однако, оставались старые, и фактически особых перемен в Финляндии не произошло. Но антирусские течения в этой области значительно усилились: финляндцы сочли, что русская власть - на этот раз с согласия русских народных представителей - нарушила вторично их исконные права.

П. А. Столыпин, сам долго проживавший в Западном крае (у него было имение в Ковенской губернии, с 1897 г. он был назначен ковенским губернатором и предводителем дворянства), с особым вниманием относился к вопросу о западном земстве. Он решил отложить его введение в тех губерниях, где русских элементов было слишком мало (Ковенской, Виленской, Гродненской), а в остальных шести¹ ввести земское положение 1890 г. со значительными поправками. Так как почти все крупное землевладение было польским, ценз был вдвое понижен против общерусского; избиратели были разделены на две курии, польскую и русскую, причем русская везде избирала большее число гласных. Особые правила закрепляли преобладание русских в управах и в составе земских служащих.

г---------------------------------------------------

¹ Витебская, Минская, Могилевская, Киевская, Волынская, Подольская.

L___________________________________________________

В Г. думе этот проект подвергся ожесточенной критике слева за нарушение равенства национальностей. Столыпин горячо защищал свой проект. "Мы стремимся, - говорил он (7.V.1910 г.) оградить права русского экономически слабого большинства от польского экономически и культурно сильного меньшинства... Достойна ли русского правительства роль постороннего наблюдателя, стоящего на историческом ипподроме или в качестве беспристрастного судьи у призового столба и регистрирующего успехи той или иной народности? Цель проекта, - заключил премьер, - запечатлеть открыто и нелицемерно, что Западный край есть и будет край русский, навсегда, навеки!"

В этих же прениях Столыпин произнес свои известные слова (по адресу поляков, упрекавших его в мстительности): "в политике нет мести, но есть последствия".

Дума приняла проект со значительными поправками, смягчавшими его антипольский характер. Она уменьшила число представителей духовенства, отвергла требование, чтобы председатели управ и большинство служащих были русскими, но сохранила самый принцип национальных курий. При окончательном голосовании против проекта высказались как левые, так и правые; и даже националисты, устами еп. Евлогия, объявили, что только "с болью в сердце" голосуют за такой искаженный проект. Тем не менее проект был принят Думой большинством 165 против 139 голосов. Г. совет приступил к его обсуждению только через восемь месяцев.

В Саратовской губернии были большие нелады между церковными и гражданскими властями. Властный епископ Гермоген с амвона обличал губернатора, гр. С. С. Татищева, открыто критиковал политику правительства. Иеромонах Илиодор, еще молодой инок, обладавший редким демагогическим даром, собирал в Царицыне огромные толпы последователей и в еще более резкой форме нападал как на правительство, так и на частных лиц; называл министров "жидомасонами".

Гражданские власти добились, чтобы Синод перевел Илиодора в другую епархию. Но Илиодор с толпой в несколько тысяч человек заперся в монастыре, воздвигнутом руками его последователей, и отказывался повиноваться не только гражданской, но и церковной власти: "уморю себя голодом, если меня не оставят в Царицыне".

Государь не хотел применения силы против религиозно настроенной, хотя и непокорной толпы и отправил своего флигель-адъютанта в Царицын для переговоров. ("Народ должен знать, - писал он Столыпину, - что Царю близки его горе и его радости"). Илиодора удалось уговорить подчиниться и уехать в монастырь в Тамбовской губернии.

Но государь, считая, что обер-прокурор Синода (С. М. Лукьянов) проявил во всем этом деле и слабость, и неумелость, решил заменить его бывшим помощником Победоносцева В. К. Саблером, который пользовался большим авторитетом в кругах высшего духовенства. Столыпин защищал Лукьянова. "За действия по отношению к Илиодору, - писал он государю (26.II.1911), - ответственен исключительно я. Если теперь вся видимость обстоятельств сложится, как будто С. М. Лукьянов отставлен за Илиодора, совесть меня будет мучить, что не отстоял. Для государственного человека нет большего греха и большего проступка, как малодушие".

Государь тем не менее назначил В. К. Саблера обер-прокурором Синода.

Государственный совет приступил к обсуждению вопроса о западном земстве 1 февраля 1911г. Сразу определилось, что основная группа центра и левые против главного пункта проекта - национальных курий. Но от центра отделилось его правое крыло, и правительство считало, что при поддержке правых большинство в пользу проекта обеспечено. Между тем и среди правых имелись противники проекта. Одни считали, что понижение ценза - нежелательный прецедент для остальных губерний; другие исходили из имперского принципа равенства и не считали возможным ограничивать в правах консервативное польское дворянство в пользу русской "полуинтеллигенции". Председатель фракции правых П. Н. Дурново прислал государю записку, развивавшую довод противников проекта.

По просьбе Столыпина государь передал фракции правых через председателя Г. совета, М.Г. Акимова, пожелание о том, чтобы правые в этом вопросе поддержали правительство. Это было многими воспринято как незаконное давление. Один из противников проекта, В. Ф. Трепов, добился аудиенции у государя, изложил свои соображения и спросил, следует ли понимать его слова, переданные через М. Г. Акимова, как прямой царский приказ. Государь ответил, что члены Г. совета могут, разумеется, "голосовать по совести". Эти слова государя были доложены В. Ф. Треповым во фракции правых накануне решающего голосования о национальных куриях в Г. совете, причем Столыпин об этом заране осведомлен не был.

4 марта, после кратких прений, Г. совет приступил к голосованию решающей статьи - и неожиданно для премьера она оказалась отвергнутой большинством 92 голосов против 68. Из правых 28 человек (П. Н. Дурново, В. Ф. Трепов, кн. А. А. Ширинский-Шихматов и др.) голосовали против правительства. В числе противников правительственного предложения был Н. П. Балашов - отец лидера думских националистов.

П. А. Столыпин тотчас же покинул заседание Г. совета. Он придавал вопросу о западном земстве огромное значение; но, быть может, еще более для него существенным показался факт голосования против правительства видных правых членов Г. совета по назначению, недавно принятых в аудиенции государем. Он усмотрел в этом интригу, направленную лично против него.

Теперь, на основании всего имеющегося материала, можно сказать, что в данном случае интриги не было; правые члены Г. совета действительно голосовали "по совести" - одни (как, например, Н. П. Балашов) не сочувствовали национальным куриям из общеимперских соображений, другие вообще не желали распространения земства на новые губернии. Можно не соглашаться с такой точкой зрения, но нельзя отрицать ее законность; и аудиенция В. Ф. Трепова у государя была только ответом на попытку сослаться на высочайшую волю для давления на правых в пользу проекта.

Тем не менее было бы также неосновательно видеть в резкой реакции Столыпина на решение Г. совета проявление досады и личного самолюбия. На этом частном примере премьер убедился, что Г. совет может обратиться в средостение между правительством и Г.думой, стать тормозом для реформ, которых одинаково желают и государственная власть, и выборное представительство. Кроме того, П. А. Столыпин ощущал, что в создавшейся обстановке умаление его престижа лишит его всякой возможности плодотворной работы.

5 марта Столыпин выехал с докладом к государю и сообщил ему о своем решении подать в отставку.¹ Государь был поражен, что председатель совета министров хочет уходить по такому частному поводу. Столыпин сказал, что не может помириться с интригами, подрывающими его влияние, тем более что его противники ссылаются на волю монарха.

г---------------------------------------------------

¹ Подробное изложение этого важного разговора со слов Столыпина имеется в мемуарах гр. В. Н. Коковцова ("Из моего прошлого", т. I, стр. 452-458). Насколько известно, это единственное существующее изложение.

L___________________________________________________

Государь ответил, что не считает возможным лишиться Столыпина. Кроме того, "во что же обратится правительство, зависящее от Меня, если из-за конфликта с Советом, а завтра с Думой, будут сменяться министры". Он просил Столыпина придумать иной исход.

П. А. Столыпин тогда предложил распустить обе палаты на несколько дней и провести закон о западном земстве по 87-й ст. Государь спросил: "А вы не боитесь, что та же Дума осудит вас за то, что вы склонили меня на такой искусственный прием?" Столыпин ответил, что Дума "будет недовольна только наружно, а в душе довольна". Государь сказал: "Хорошо, чтобы не потерять вас, я готов согласиться на такую небывалую меру, дайте мне только передумать ее". Тогда Столыпин просил разрешения высказать еще одну мысль и, резко охарактеризовав действия Дурново и Трепова, "усердно просил" государя не только осудить их, но и подвергнуть взысканию, которое "устранило бы возможность и для других становиться на ту же дорогу".

"Государь, выслушав такое обращение, - рассказывает сам Столыпин, - долго думал и затем, как бы очнувшись от забытья, спросил: "Что же желали бы вы, Петр Аркадьевич, чтобы я сделал?" Столыпин сказал, что "этим лицам" следует предложить уехать из Петербурга и на некоторое время прервать свою работу в Г. совете. Государь на это никак не отозвался и только обещал обдумать все, что Столыпин ему сказал, и ответить "так же прямо и искренне".

На следующий день П. А. Столыпин созвал частное совещание министров и рассказал о своей аудиенции у государя. Большинство министров молчало, видя по настроению премьера, что пытаться переубедить его бесполезно. А. В. Кривошеин и государственный контролер П. А. Харитонов пробовали указать, что для положения самого Столыпина был бы желателен более примирительный исход в вопросе о Дурново и Трепове. На это Столыпин резко ответил: "Пусть ищут смягчения те, кто дорожит своим положением, а я нахожу и честнее, и достойнее просто отойти совершенно в сторону, если только еще приходится поддерживать свое личное положение".

После ухода остальных министров В. Н. Коковцов, в свою очередь, высказал сомнение в желательности намеченных мер: едва ли и Дума будет довольна; во всяком случае, над законодательным порядком будет произведено насилие, а его вообще не прощают. Еще сомнительнее требовать от государя, чтобы он карал тех, кого сам принял в аудиенции. Коковцов советовал провести закон нормальным путем, вторично внеся его в законодательные учреждения. Столыпин возразил, что у него нет "ни умения, ни желания" проделывать "такую длительную процедуру; лучше разрубить клубок разом, чем мучиться месяцами над работой разматывания клубка интриг".

Государь обдумывал свой ответ четыре дня. За это время сведения о кризисе проникли в печать. В думских кругах возмущались "интригой крайних правых". Л. Тихомиров прислал Столыпину телеграмму: "приношу дань глубокого уважения до конца стойкому защитнику национальных интересов". Из Западного края получались резкие протесты против решения Г. совета. Оппозиционная печать держалась выжидательно. 8 марта в окне у известного петербургского фотографа Дациаро появился портрет В. Н. Коковцова с подписью: "Председатель Совета министров"; на следующий день его убрали...

Императрица Мария Феодоровна и некоторые великие князья убеждали государя согласиться на все условия Столыпина.

10 марта П. А. Столыпин был наконец снова вызван в Царское Село. Государь подписал указ о перерыве сессии палат от 12 по 14 марта и поручил председателю Г. совета объявить П. Н. Дурново и В. Ф. Трепову его повеление выехать из столицы и до конца года не посещать заседаний Г. совета.¹ Государь предпочел совершить действия, справедливость и даже законность которых ему представлялась сомнительной, чтобы только не лишиться П. А. Столыпина. Это ярко свидетельствует о том, как высоко он ценил его заслуги. "Неслыханный триумф Столыпина", писал (12.III) в своем дневнике гр. А. А. Бобринский.

г---------------------------------------------------

¹ П. Н. Дурново подчинился и до осени не бывал в Г. совете; В. Ф. Трепов из протеста сложил с себя звание члена Г. совета и вообще покинул государственную службу.

L___________________________________________________

Как только (12 марта) был опубликован указ о перерыве сессии, в обществе началось сильное волнение. Представители октябристов явились к премьеру и решительно заявили, что для них такое искусственное применение ст. 87-й абсолютно неприемлемо. П. А. Столыпин ответил, что это, конечно, известный "нажим на закон", но что проект будет проведен в думской редакции: все происшедшее - решительная победа над "реакционным заговором"; Г.думе совершенно не о чем беспокоиться. После этого П. А. Столыпин, в сознании одержанной победы, в самом бодром настроении уехал на несколько дней отдыхать в имение своей дочери. Вернувшись, он уже застал совершенно иную обстановку...

Когда 14 марта был действительно издан по 87-й ст. закон о западном земстве, общее впечатление можно было выразить словами: "так играть законом нельзя". Эта формальная, правовая сторона происшедшего затмила все остальное.

А. И. Гучков из протеста сложил с себя звание председателя Думы и уехал в долгое путешествие на Д. Восток. Несколько думских фракций внесли запросы о "нарушении Основных Законов". Правые были крайне раздражены репрессиями против Дурново и Трепова. "Возмущению Петербурга нет границ", - отмечал (14.III) в своем дневнике гр. А. А. Бобринский, добавляя по адресу Столыпина: "имел такую исключительно удачную партию на руках и так глупо профершпилился!" Л. Тихомиров, только что приветствовавший Столыпина, когда ожидалась его отставка, теперь писал: "Столыпин решился взять рекорд глупости... Хорош заговор! Все программы монархических союзов требуют восстановления самодержавия... Какой же тут заговор? Множество лиц, при всех аудиенциях, единолично и в депутациях, просили государя изменить учреждение 1906 г. Какие тут окольные пути! Не ожидал я, чтобы Столыпин в пылу борьбы мог унизиться до явно лживого доноса..."

В первом же заседании Г.думы, 15 марта, обсуждались запросы о 87-й статье. "К нам обращаются с искусительным предложением, - говорил октябрист С. И. Шидловский. - Раз мы стоим на почве законности, мы не должны отделять себя от Верхней Палаты... Смешно и трагично, что лица, руководящие русской политикой, настолько неосведомлены, что они считают возможным найти в Думе поддержку для грубых правонарушений".

"Как будут сконфужены заграничные газеты, - злорадно иронизировал П. Н. Милюков, - когда узнают, что наших членов Верхней Палаты за выраженное ими мнение не только подвергают дисциплинарной ответственности, как чиновников, но и отечески карают, как холопов... Благодарите нового Бориса Годунова!"

"Когда у Карамзина спросили об Аракчееве, - так закончил свою речь В. Н. Львов, - он ответил: священным именем Монарха играет временщик".

Н. Е. Марков от фракции правых заявил, что не поддерживает запроса: Думу можно распускать "и на час, и через час". Но гр. А. А. Бобринский, от той же фракции, сказал, отвечая на свой же риторический вопрос, хорошо ли поступил Столыпин в отношении Дурново и Трепова: "Ох, Ваше Высокопревосходительство, нехорошо!"

Только националисты высказались за Столыпина. Из видных думских ораторов лишь В. В. Шульгин (по этому случаю перешедший от правых к националистам) выступил в его защиту. Запросы были приняты громадным большинством.

Если "Новое Время" в передовых статьях еще продолжало поддерживать премьера, то М. Меньшиков, чуткий к "настроениям сфер", уже спрашивал насчет П. Н. Дурново: "Если бы он не обнаружил бесхитростного мужества, чисто солдатского, и чисто солдатской верности Престолу - как вы полагаете, сделал ли бы П. А. Столыпин какую-нибудь карьеру? "

Вслед за Г.думой запрос правительству предъявил и Г. совет. В тех же тонах премьера критиковали А. Ф. Кони, поляк И. А. Шебеко и гр. Д. А. Олсуфьев, сказавший, что от членов Г. совета, очевидно, требуется "не служба Царю, а прислуживание правительству". Столыпин, явно не ожидавший такой бурной реакции, видел, как почва ускользает у него из-под ног. Государь и В. Н. Коковцов оказывались правы в своих сомнениях: общество не испугалось "реакционного заговора", но решительно восстало против "нажима на закон".

П. А. Столыпин 1 апреля отвечал на запрос в Г. совете. Он доказывал, что "чрезвычайные обстоятельства", дающие право применить ст. 87-ю, в том и состояли, что Г. совет отверг меру, которой страстно ждало население западного края: "Правительство не может признать, что Г. совет безошибочен и что в нем не может завязаться мертвый узел, который развязан может быть только сверху. Хорош ли такой порядок, я не знаю, но думаю, что он иногда политически необходим, как трахеотомия, когда больной задыхается и ему необходимо вставить в горло трубочку для дыхания".

Г. совет, большинством 99 против 53, признал объяснения премьера неудовлетворительными.

В Г.думе П. А. Столыпин выступил 27 апреля.¹ Он намекал на то, что указ 14 марта создает прецедент, благоприятный для Г. думы:² проект проведен в думской редакции. "И как бы вы, господа, ни отнеслись к происшедшему, как бы придирчиво вы ни судили даже формы содеянного, я знаю, я верю, что многие из вас в глубине души признают, что 14 марта случилось нечто, не нарушившее, а укрепившее права молодого русского представительства!"

г---------------------------------------------------

¹ Это была последняя публичная речь П. А. Столыпина.

² В этом смысле П. А. Столыпин поручил А. П. Извольскому осветить происшедшее во французской печати.

L___________________________________________________

Из ответных речей наибольший успех в Думе имело выступление В. А. Маклакова; он сравнивал Столыпина с пастухом, который, "когда ему говорят: - "Смотри, стадо в овсе!" - отвечает: "Это не наш овес, а соседский!" Избави нас Бог от таких пастухов... Председатель Совета Министров еще может удержаться у власти, но это агония", - заключил Маклаков, возвращая Столыпину его известные слова: "В политике нет мести, но последствия есть; эти последствия наступили, их не избегнуть!"

Г. дума осудила действия премьера большинством 202 голосов против 82.

Даже сторонники П. А. Столыпина сознавали, что премьер попал в тупик; П. Н. Балашов советовал ему распустить Думу и произвести новое изменение избирательного закона. Но такая политика "диктаторского типа" была возможна только при полном одобрении со стороны верховной власти. А государь считал, что П. А. Столыпин в последнем кризисе поступил неправильно; что он ему уступил - и вышло только хуже; и у него уже не было прежнего доверия к политической прозорливости премьера.

"Престиж Столыпина как-то сразу померк. Клубы, особенно близкие к придворным кругам, в полном смысле слова дышали злобой... - отмечает в своих мемуарах гр. В. Н. Коковцов. - Столыпин был неузнаваем... Что-то в нем оборвалось, былая уверенность в себе куда-то ушла, и сам он, видимо, чувствовал, что все кругом него, молчаливо или открыто, но настроено враждебно".

Но дело с западным земством было доведено до конца: сессии Думы и Совета были закрыты за два дня до истечения того двухмесячного срока, который дается на внесение в палаты законов, проведенных по 87-й ст. Таким образом, закон остался в силе - теоретически хотя бы до осени, - а летом состоялись земские выборы в шести губерниях западного края. Они не дали националистам ожидавшейся победы, состав гласных был в большинстве беспартийный.

Моментом, когда Столыпин подавал в отставку, воспользовался Илиодор и бежал из обители, куда его выслали, обратно в Царицын. Снова собралась многотысячная толпа вокруг монастыря - епископ Гермоген на этот раз стал открыто на сторону Илиодора. Только что прибывший в губернию новый саратовский губернатор П. П. Стремоухов запросил Петербург, что ему делать. Товарищ министра внутренних дел П.Г. Курлов ответил, что полиция ночью должна проникнуть в монастырь и арестовать Илиодора. П. П. Стремоухов, опасаясь, что это вызовет кровопролитие, запросил самого Столыпина; тот 24. III ответил: "Прекратить всякие действия против монастыря и Илиодора". Таким образом Илиодору удалось остаться в Царицыне. П. А. Столыпин затем говорил П. П. Стремоухову: "Ужасно то, что в своих исходных положениях Илиодор прав... но приемы, которыми он действует, и эта безнаказанность - все губят".

Летом Л. Тихомиров прислал Столыпину записку, в которой убеждал его взять на себя почин реформы, которая вернула бы царской власти свободу законодательного творчества, - иными словами, сделала бы Г.думу совещательным учреждением. Столыпин на этой записке пометил (9 июля): "Все эти прекрасные теоретические рассуждения на практике оказались бы злостной провокацией и началом новой революции".

П. А. Столыпин, ощущая себя в состоянии "полуотставки", на все лето уехал отдыхать в свое имение Колноберже и лишь ненадолго приезжал в июле в Петербург. За это время министр земледелия А. В. Кривошеин сговорился с замещавшим премьера В. Н. Коковцовым и отказался от требования о передаче Крестьянского банка из министерства финансов в ведомство земледелия, на чем так усиленно настаивал премьер ("Вы меня предали", - с горечью говорил ему Столыпин в июле).

Граф Витте - к утверждениям которого необходимо всегда относиться с осторожностью - пишет, будто государь на одном из докладов Столыпина сказал ему: "А для вас, Петр Аркадьевич, я готовлю другое назначение". Ходили слухи, что премьер будет назначен на пост либо посла, либо наместника на Кавказе, или же на новую должность, например, наместника в Западном крае; что при этом он получит графский титул.

В международной политике лето 1911г. ознаменовалось "агадирским инцидентом". Франция ввиду беспорядков в Марокко, угрожавших жизни иностранцев, отправила вглубь страны свои войска; Германия тогда прислала в южно-марокканский порт Агадир канонерку "Пантера", претендуя на право самой защищать своих сограждан в этом районе. Во Франции это сочли вызовом, вторжением во французскую сферу влияния. Англия - устами Ллойд-Джорджа в нашумевшей речи на банкете у лондонского лорд-мэра - обещала Франции свою поддержку. С обеих сторон было сильное возбуждение.

Россия в этом конфликте оставалась нейтральной. Оборонительный союзный договор с Францией не обязывал ее вмешиваться в марокканские дела. В отсутствие Столыпина и вследствие продолжительной болезни С. Д. Сазонова Россию в момент кризиса представлял товарищ министра иностранных дел А. А. Нератов, который на вопрос германского посла подтвердил, что "Россия поддержит все шаги, имеющие целью устранить из международной политики марокканский вопрос, как повод для трений".

6(19) августа, в самый разгар кризиса, было подписано русско-германское соглашение по персидским делам, свидетельствующее о добрых отношениях между обеими державами. Определенно миролюбивая позиция России помогла французскому премьеру Кайо разрешить конфликт путем компромисса.

В конце августа в Киеве должно было состояться открытие памятника императору Александру II в присутствии государя и высших представителей правительства. П. А. Столыпин придавал особое значение этим торжествам, во время которых должно было в первый раз проявиться оживление общественной жизни в юго-западном крае в связи с введением земства. О том, что на киевские торжества прибудут высочайшие особы и виднейшие сановники, было известно заранее в самых широких кругах.

П. А. Столыпин приехал в Киев 25 августа, за четыре дня до прибытия царской семьи. Торжества начались с посещения киевских святынь: Софийского собора, Печерской лавры. Государю представлялись многочисленные делегации.

31 августа состоялся большой военный смотр, а вечером - концерт в роскошно иллюминованном Купеческом саду на крутом берегу Днепра. Празднества проходили с большим подъемом. Столыпин по ряду неуловимых признаков ощущал, однако, что его отставка становится все более вероятной. "Положение мое пошатнулось, - говорил он товарищу министра внутренних дел П.Г. Курлову, - я и после отпуска, который я испросил себе до 1 октября, едва ли вернусь в Петербург председателем Совета министров..."

1 сентября состоялся смотр "потешных", которыми государь всегда особенно интересовался. В тот же вечер в Городском театре был торжественный спектакль, ставили "Жизнь за Царя". У киевской полиции были сведения, что какие-то террористы готовят покушение, и в первые дни торжества кордоны полиции и жандармов видны были повсюду. Они стесняли толпу, собравшуюся приветствовать царя, и по его настоянию были сведены к минимуму. Киевские народные массы были исполнены самого неподдельного монархического одушевления, и это радовало и трогало государя.

Спектакль в Городском театре уже близился к концу; министр финансов В. Н. Коковцов, уезжавший в Петербург, уже простился со Столыпиным, когда во время второго антракта, в 11 час. 30 мин. вечера к премьеру, стоявшему перед первым рядом кресел, быстрыми шагами подошел неизвестный молодой человек во фраке и почти в упор произвел в него два выстрела. П. А. Столыпин пошатнулся, но выпрямился и, повернувшись к царской ложе, левой рукой осенил ее широким крестным знамением (правая была прострелена) . Потом он опустился в кресло. Раздались крики ужаса; в возникшей суматохе убийца, медленно направлявшийся к выходу, едва не скрылся, но у двери его схватили. Чтобы остановить панику, оркестр заиграл народный гимн, и государь, подойдя к барьеруцарской ложи, стал у всех на виду, как бы показывая, что он - тут, на своем посту. Так он простоял - хотя многие опасались нового покушения - пока не смолкли звуки гимна.

Первую помощь Столыпину подал проф. Г. Е. Рейн. Раненого перевезли в клинику д-ра Маковского. Сразу же определилось, что одна из пуль задала печень и что положение весьма серьезно. "Передайте государю, что я рад умереть за Него и за Родину", - сказал П. А. Столыпин, когда его выносили из театра.

Первые два-три дня сильный организм премьера боролся с ранением, и в газетах писали, что он, вероятно, выживет. Ту же надежду высказывал и государь. Улицы, ведущие к больнице, были запружены народом. Со всех концов России поступали на имя Столыпина телеграммы с выражением скорби и ужаса и с пожеланием выздоровления. Исполнение обязанностей председателя Совета министров было возложено на В. Н. Коковцова.

Покушение на П. А. Столыпина произвело огромное впечатление, еще усилившееся толками, возникшими вокруг личности убийцы. На этом человеке, сыгравшем такую роковую роль в истории России, необходимо подробнее остановиться.

Дмитрий Богров ("Мордко" его стали называть только после ареста) был сыном богатого еврейского домовладельца, состоявшего даже членом киевского Дворянского клуба. К моменту покушения ему было 24 года. Он еще с гимназического возраста исповедовал крайние революционные убеждения, но ни одна партия его не удовлетворяла, хотя он и называл себя "анархистом-коммунистом". В 1907 г. он предложил свои услуги киевскому охранному отделению и сообщил ему немало данных (по проверке оказалось, что они "носили совершенно безразличный характер").¹ В деньгах Богров никогда нужды не испытывал - есть все основания полагать, что с охранным отделением он связался в интересах революции. Киевская полиция ему верила, но когда Богров, переехав в Петербург, попытался и там связаться с охраной, ее начальник, полковник фон Коттен, отнесся к нему с явным недоверием. После этого Богров на два-три года совершенно порвал с охраной и, кончив университет, поступил на частную службу.

г---------------------------------------------------

¹ Заключение сенатора М. И. Трусевича.

L___________________________________________________

В 1910 г. Богров явился к известному с.-ру Е. Е.Лазареву и заявил ему, что намерен убить Столыпина. "Это не шутка и не сумасшествие, а обдуманная задача, - говорил он. - В русских условиях систематическая революционная борьба с центральными лицами единственно целесообразна". Богров просил, чтобы с.-р., после его казни объявили, что убийство совершено с ведома партии, что это - начало новой кампании революционного террора. Е. Е. Лазарев, которому все это показалось фантастичным, отказался дать какие-либо обещания.

Примерно через год после этого разговора, накануне киевских торжеств, Богров пришел к начальнику Киевского охранного отделения Кулябке, который его знал четыре года перед тем как одного из своих агентов, и подробно рассказал ему (оказавшийся полностью вымышленным) план покушения, для которого в Киев будто бы должны прибыть два террориста. Богрову удалось так правдоподобно все изложить, что Кулябко всецело ему поверил. В течение нескольких дней Богров сообщал полиции разные "сведения" о ходе "заговора"; за это время он сумел внушить к себе такое доверие, что Кулябко выдал ему билет сначала на концерт в Купеческом саду, а потом и в городской театр.

В Купеческом саду Богров имел возможность убить государя; он этого не сделал, т. к. счел, что убийство царя евреем могло бы вызвать массовые еврейские погромы. Совершив покушение на Столыпина, Богров не только не отрицал своей связи с охраной, но, наоборот, усиленно подчеркивал ее.

Данные о Богрове, опубликованные уже после революции (в особенности книга его брата), с большой убедительностью вскрывают истинный замысл убийцы: он хотел не только устранить Столыпина, но в то же самое время посеять смуту в рядах сторонников власти, внести между ними взаимное недоверие, заставить их начать "стрельбу по своим". Богров сознательно жертвовал своей "революционной честью", чтобы нанести более опасный удар ненавистному ему строю. И он действительно достиг обеих своих целей...

С того момента, как выяснилось, что Богров попал в театр по билету охранного отделения, начались толки, будто Столыпина убили какие-то правые "вдохновители" охраны. Чаще всего называли имя товарища министра внутренних дел Курлова. Дошло до того, что представители киевских правых организаций пожелали присутствовать при казни Богрова, дабы убедиться в том, что повесили действительно его, - так велико было в тот момент недоверие к власти.

С тех пор версия о Богрове как исполнителе какой-то "вендетты" охранного отделения (для которой не было решительно никаких оснований) глубоко укоренилась в психологии общества, создавая недоверие именно к тем органам, которые боролись с революцией; легенда о Богрове стала мощным революционным фактором¹.

г---------------------------------------------------

¹ Распространению этой легенды - кроме желания врагов власти использовать всякое орудие для борьбы с нею - способствовало еще одно обстоятельство: полковник Кулябко, желая оправдаться в преступном легкомыслии, старался всячески преувеличить заслуги Богрова как охранника и этим, сам того не сознавая, продолжал дело самого Богрова.

L___________________________________________________

3 сентября клинику д-ра Маковского посетил государь; 4-го утром прибыла из Ковенской губернии супруга премьера, О. Б. Столыпина. К этому времени состояние раненого было уже признано безнадежным, и 5 сентября, в 10 час. 12 мин. вечера, П. А. Столыпина не стало.

В эту минуту широкие круги русского народа почувствовали, какого большого государственного человека утратила Россия. Оппозиционная печать, ухватившаяся за версию "убийцы-охранника", конечно, писала, что Столыпин погиб "жертвой созданной им системы". Но геройская смерть на посту примирила со Столыпиным всех, кто готов был еще весною в нем усомниться. Едва ли не самым ярким был отклик Л. Тихомирова; он писал:

"На разбитых щепках некогда великого корабля, с изломанными машинами, пробоинами по всем бортам, с течами по всему дну, при деморализованном экипаже, при непрекращающейся бомбардировке врагов государства и нации - П. А. Столыпин, страшным напряжением своих неистощимых сил, беспредельной отдачей себя долгу, редкими правительственными талантами, умел плыть и везти пассажиров, во всяком случае, в относительном благополучии... Были лица более глубокие в смысле философии государства, более, конечно, твердого характера, более обширных знаний и, конечно, более определенного миросозерцания. Но правителя, соединившего такую совокупность блестящих качеств, необходимых в то время, когда одному приходится заменять десятерых, правителя такого самоотвержения, такой напряженной сердечной любви к России - я не видел".

Тихомиров приводил слова самого Столыпина: "Что я такое - я не знаю. Но я верю в Бога и знаю наверное, что все мне предназначенное я совершу, несмотря ни на какие препятствия, а чего не назначено - не совершу ни при каких ухищрениях... Я верю в Россию. Если бы я не имел этой веры, я бы не в состоянии был ничего сделать".

П. Б. Струве в "Русской Мысли" писал, что в русском обществе убийство Столыпина вызвало "непреодолимое естественное отвращение". Впервые совершилось "убийство государственного деятеля, которого столь многие люди знали как живую индивидуальность, а не как отвлеченный знак некой политической системы... Как революционный акт, убийство Столыпина совершенно случайно". Отметив как заслуги, так и ошибки покойного, Струве писал, что его характерными чертами были "большая, незаурядная сила духа и достойная удивления крепость и упругость воли".

В "Киевлянине" В. Шульгин вспоминал Вторую Думу и историческую речь Столыпина с его "Не запугаете": "Зверя укротили. Через полчаса на улицах Петербурга люди поздравляли друг друга. Россия могла потушить свой Диогенов фонарь: она нашла человека. Прошло пять лет: снова надо зажигать фонарь".

Государь, 6 сентября вернувшийся из Чернигова (куда он ездил на поклонение мощам святителя Феодосия Углицкого, прославленного в его царствование- 1896 г.), долго молился у тела Столыпина. "Ваше Величество, - сказала ему О. Б. Столыпина, - Сусанины еще не перевелись на Руси..."

Столыпина похоронили 9 сентября, в Киево-Печерской лавре. Он как-то сам сказал: "Где меня убьют, там пусть меня и похоронят". У него было уже давно чувство обреченности. "Когда я выхожу на улицу, - говорил он, - я никогда не знаю, возвращусь ли я назад или меня привезут..." Много было произнесено надгробных речей; много по всей России состоялось собраний его памяти. Была открыта подписка на сооружение памятника - их было воздвигнуто три: в Киеве, Саратове, Гродно. На киевском памятнике стояли его слова: "Вам нужны великие потрясения, нам нужна великая Россия". Со временам сознание великой утраты не проходило, а, наоборот, возрастало. Смерть Столыпина была тяжелым ударом для русского государства. Ведь и в случае отставки такой крупный государственный деятель, как Столыпин, только отошел бы "в запас", и в нужную минуту мог быть снова призван к власти. Рука убийцы лишила Россию именно того человека, который наиболее подходил к сложным условиям думской монархии.