Литература

Ашурова Д.У. Стилистика текста в парадигме когнитивной лингвистики // Филология масалалари. – Ташкент: УзГУМЯ, 2003. – №  1. – С. 41 – 452.

Джусупов Н.М. Лингвокогнитивный аспект исследования символа в художественном тексте. Автореф. дис. канд. … филол. наук. – Ташкент, 2006. – 26 с.

Лузина Л.Г. Основные направления развития современной стилистики // Лингвистические исследования в конце XX в. – М.: ИНИОН РАН, 2000.  – С. 205 – 214.

 

 

Д.О. Добровольский

 (Москва, dm-dbrv@yandex.ru)

МОДИФИКАЦИЯ СТРУКТУРЫ ИДИОМЫ В АСПЕКТЕ ПОНИМАНИЯ

 

Начнем с примера.

(1)        Сейчас ругательски ругают Ельцина. Впервые за много лет ему преданные СМИ и его вчерашние друзья позволили себе такое. <...> Похоже, какие-то темные силы на Борисе свет Николаевиче жирный крестпоставили, команда дана: травить. [Советская Россия]

(2)        ОМОН, конечно, специально обучен и потому в организации вывоза техники и оружия, охраны официальных лиц (заваривших всю эту кровавую кашу), может, незаменим. [Новая газета]

(3)        Через пять минут после начала съемки <...> Бронная была запружена милицией, которая без церемоний стала заталкивать телевизионщиков в машины. <...> Бедные, перепуганные японцы поняли, видимо, какое-то слово, может быть, «японцы», закивали, выдавили из себя: «Джяпан, джяпан!» Сразу ситуация изменилась. <...> было уже понятно: милиционеры попали в неприятную прохладную лужу. Как можно быстрее японцев выпустили [Смена]

(4)        В кубарэ из какой-то ложной гордыни посуду не принимают во вниманье отнюдь и на вынос торгуют с большими скандалами, чем с человеческой точки зрения дают коммерческий мах. [Саша Соколов. Между собакой и волком]

Во все примерах (1-4) мы имеем дело с одним и тем же видом модификации – вводом прилагательного в структуру идиомы. Тем не менее, семантические и прагматические эффекты этой модификации весьма различны. В контексте (1) эта модификация близка к узуальной. Хотя она и не фиксируется словарями, формапоставить жирный крест встречается настолько часто, что ее можно считать стандартным вариантомпоставить крест. В контексте (2) модификация идиомы заваривать кашу с помощью прилагательногокровавый представляет собой, безусловно, некоторое отступление от стандартного употребления, но тем не менее, этот контекст явно не воспринимается как игровой. Очевидно, дело в том, что кровавый противоречит лежащему в основе идиомы метафорическому образу ‘приготовления каши’, но не противоречит ее актуальному значению ‘каузации неприятностей’, специфицируя характер этих неприятностей. Что касается контекста (3), то здесь мы сталкиваемся в известном смысле с обратной ситуацией. Идиома сесть/попасть в лужумодифицируется с помощью двух прилагательных неприятный и прохладный. Второе из них явным образом коррелирует с образной составляющей, игнорируя актуальное значение (лужа может быть прохладной, а неприятная ситуация, в которую попали участники ситуации – нет), первое согласуется как с образной, так и с актуальной интерпретацией. В целом, контекст (3) производит впечатление более сильного отступления от стандарта. Видимо, в случаях, когда модификация апеллирует к образу, эффект игрового сдвига значения ощущается сильнее, чем в случаях, когда модификация апеллирует к актуальному значению. Пример (4), безусловно, игровой: модицикация идиомы дать маху с помощью прилагательного коммерческийвоспринимается как вполне сознательно и явно нарушающая узуальные требования вариация. Сильный эффект нестандартности объясняется здесь в первую очередь тем, что идиома дать маху семантически нечленима, т.е. ее компонентам нельзя приписать каких бы то ни было относительно автономных значений. В то время как в идиомах заваривать кашу (2) и сесть/попасть в лужу (3) субстантивный компонент относительно автономен семантически (каша и лужа интерпретируются как ≈ ‘неприятная ситуация’), в идиоме (4) слову мах не может быть приписано никакого значения, следовательно его модификация с помощью прилагательного нарушает один из фундаментальных принципов взаимодействия смыслов.

            Цель работы состоит в том, чтобы попытаться ответить на вопрос, каким образом носители языка понимают, с какого рода модификацией они имеют дело в каждом конкретном случае:

- с узуальным, стандартным употреблением (даже если оно не фиксировано в словаре),

- с обусловленными контекстными условиями отклонениями от словарного стандарта, которые, однако, укладываются в рамки «речевого стандарта»,

- с игровыми употреблениями, основная цель которых – привлечь внимание читателя, обратить его внимание не только на содержание, но и на языковую форму выражения,

- с творческими модификациями, преследующими художественные цели, или

- с откровенными ошибками, т.е. с употреблениями идиомы, не санкционированными узусом и не достигающих при этом никаких дополнительных семантических или прагматических эффектов.

            Возвращаясь к разобранным примерам (1-4), заметим, что модификация, связанная с вводом в структуру идиомы дополнительного прилагательного, приводит к столь различным эффектам по различным причинам. В качестве возможной причины сразу следует исключить сам вид модификации. Иначе все модификации одного вида всегда приводили бы к одинаковым семантическим и прагматическим эффектам. Так, можно было бы выделить виды модификаций, всегда приводящих к ошибкам, модификации, всегда приводящих к эффектам языковой игры и пр. Очевидно, что это не так. Для модификации ввода прилагательного выделяются две основных оси анализа. Во-первых, это степень семантической членимости идиомы: чем большей семантической автономностью обладает именная группа в составе идиомы, тем более осмысленным и узуально приемлемой представляется данная модификация. Во-вторых, это значение прилагательного в его отношении к двум планам значения идиомы: видимо, если прилагательное не противоречит ни актуальному значению идиомы, ни ее буквальному прочтению и осованному на нем образу, то такая модификация оказывается узуально приемлемой. Ср. они сели в неприятную лужу, где буквальное прочтение допускает сочетаниенеприятная лужа, а актуальное значение ‘они оказались в неприятной ситуации’ также не противоречит вводу прилагательного неприятный, поскольку оно лишь дублирует и тем самым усиливает один из компонентов смысла идиомы. С другой стороны, чем больше противоречие между одним из планов значения идиомы и семантикой прилагательного, тем сильнее отступление от нейтрального стандарта, причем профилирование с помощью вводимого прилагательного образной составляющей идиомы приводит к материализации лежащей в ее основе метафоры и тем самым своего рода «двойной актуализации» идиомы.

            Очевидно, вариативность идиом может быть разной природы, и выделенные выше признаки (семантическая членимость и характер значения вводимого элемента) оказываются релевантными факторами только для определенного типа модификаций. Отсюда вытекает задача построения типологии варьирования в сфере идиоматики.

            Практически во всех концепциях фразеологической вариативности различаются узуальные и окказиональные варианты. Это противопоставление представляется весьма существенным для дальнейших рассуждений, так как при формулировании любых правил, описывающих возможности применения той или иной модификации, необходимо указывать, имеется ли в виду допустимое узусом образование форм данной идиомы или же нестандартная модификация ее структуры. Релевантными параметрами представляются также степень отклонения от стандарта и лежащие в его основе коммуникативные намерения, например, языковая игра.

            Важно, что по виду модификации невозможно предсказать, является ли она узуальной или окказиональной. Один и тот же вид модификации (например, варьирование артикля) может оказаться как узуальным, так и окказиональным. С одной стороны, существуют идиомы, допускающие варьирование артикля перед именным компонентом, которое никак не отражается на их семантике и характере употребления. С другой стороны, в ряде случаев замена неопределенного артикля на определенный меняет референтный статус именного компонента и приводит тем самым к возникновению нетривиальных семантических эффектов. Практически любая модификация структуры идиомы может оказаться в одних случаях стандартно допустимой, а в других – нет, причем ее приемлемость/неприемлемость в одних случаях может объясняться некими правилами, а в других – языковыми случайностями. Именно невозможность надежно предсказать заранее, какие виды модификаций для каких конкретных идиом окажутся узуально приемлемыми, делает поиск любых регулярных соответствий в этой области столь нетривиальной задачей. В качестве наиболее реального решения этой задачи видится установление определенных соответствий между некоторыми типами идиом и некоторыми типами модификаций. Так, семантически членимые идиомы, очевидно, обнаруживают тенденцию к определенному типу варьирования. Естественно, установление подобных корреляций требует достаточно дробной типологии модификаций. Таким образом, традиционное противопоставление «узуальных» (т.е. стандартных и подлежащих словарной фиксации) вариантов и вариантов «окказиональных» (т.е. нарушающих стандартные условия употребления и одновременно принципиально не задаваемых списком) должно быть заменено рядом независимых друг от друга оппозиций.

            В докладе предлагаются следующие противопоставления.

1. В качестве первого шага целесообразно типологизировать модификации идиоматических выражений на основании формальных признаков. Любой вариант идиомы может быть классифицирован, так сказать, по чисто «техническим» параметрам, т.е. безотносительно к любым содержательным (семантическим, стилистическим, прагматическим, дискурсивным и пр.) особенностям сопоставляемых вариантов. Иными словами, в первую очередь необходимо ответить на вопрос, что именно изменено в плане выражения идиомы, как модифицирована ее форма. Здесь можно выделить два типа противопоставлений. Это, с одной стороны, противопоставление общих видов варьирования формы идиомы, а с другой – противопоставление конкретных приемов варьирования, т.е. способов модификации структуры выражения.

Выделение различных видов варьирования основывается на их принадлежности к определенному уровню языковой структуры. На основе этого параметра выделяются морфологические, лексические и синтаксические модификации идиомы. Под морфологическими модификациями понимаются такие формальные вариации, как замена числа или падежа именного компонента, замена совершенного вида глагольного компонента на несовершенный и т.п. Лексическое варьирование предполагает изменение компонентного состава идиомы, причем здесь возможно использование различных «технических» приемов. Синтаксические модификации – это топикализация, пассивизация, номинализация глагольных групп (в том числе субстантивация глагольного компонента), адъективация глагольных групп, трансформация части компонентного состава в придаточное определительное, анафоризация, образование вопросительных и побудительных предложений и пр. Синтаксические модификации отличаются тем, что во многих (хотя и явно не во всех) случаях они осуществляются по более или менее продуктивным правилам.

Под приемами варьирования понимаются такие модификации структуры идиомы, как элиминирование одного из компонентов, лексические замены или ввод дополнительного компонента в лексическую структуру идиомы. Каждая из этих модификаций подразделяется на ряд конкретных приемов со своими семантическими и прагматическими особенностями (ср., например, замену именного компонента его антонимом, ведущую к изменению актуального значения идиомы, с одной стороны, и замену определенного артикля неопределенным – с другой).

2. Другую, принципиально независимую от формальных видов и приемов варьирования оппозицию представляет собой противопоставление стандартных (узуальных, соответствующих норме) инестандартных (т.е. отклоняющихся от нормы) модификаций. Это противопоставление осуществляется на уровне словаря, т.е. решающим является вопрос, нарушает ли соответствующая модификация допустимые границы свободы варьирования данной идиомы или нет. Понятно, что эти границы устанавливаются для каждой конкретной идиомы действующими нормами узуса и фиксируются в лексиконе данного языка. Одна и та же модификация, допустимая на уровне грамматики идиом для всех выражений определенного типа, может оказаться санционированной узусом для одного из них и запрещенной – для другого.

Среди нестандартных модификаций могут быть выделены «удачные» (т.е. оправданные контекстными условиями или особенностями ситуации) и «неудачные», расцениваемые как ошибки, модификации. Это противопоставление до известной степени субъективно, поскольку включает оценочную перспективу говорящего и слушающего, при этом говорящий и слушающий могут расходиться в своих оценках. Сознательно предпринятая говорящим модифицикация идиомы в обычном случае рассматривается им самим как удачный речевой прием, при том что слушающий может оценить эту модификацию как некорректное употребление. Основой подобных оценок служат те семантические и прагматические эффекты, которые являются следствием произведенной модификации.

3. На семантических и прагматических эффектах употребления модифицированной идиомы основывается еще одна оппозиция. Речь идет о противопоставлении игрового и неигрового, «серьезного» употребления идиомы. Важно при этом, что противопоставление языковой игры неигровым употреблениям лишь частично связано с модификациями структуры идиомы, поскольку модификация идиомы не является обязательным условием ее игрового употребления. Так, помещение идиомы (в своей канонической форме) в специфический контекст часто оказывается достаточным для возникновения соответствующих прагматических эффектов. Если же игровые эффекты обязаны своим появлением модификации структуры идиомы, этот тип варьирования не совпадает – как могло бы показаться – с типом «удачных» нестандартных модификаций, поскольку диапазон нестандартного варьирования существенно шире: помимо языковой игры, «удачные» модификации могут ориентироваться на установление смысловых корреляций с контекстом. Здесь мы имеем дело прежде всего с вводом в структуру идиомы слов, ad hoc привязывающих идиому к тематике данного текста и соответствующим образом конкретизирующих ее значение (ср. контекст (2)). Нестандартные модификации такого рода мы будем называть контекстно-зависимыми. Возможно и сочетание контекстно-зависимых модификаций с игровыми эффектами (ср. контекст (4)).

4. В качестве последней оппозиции выделяется противопоставление регулярных (основанных на относительно продуктивных лексических или синтаксических правилах) и единичных (нерегулярных) модификаций. Единичные модификации, если они не являются нестандартными, должны записываться в словаре при соответствующих идиомах (ср. контекст (1)), в то время как регулярные модификации отражаются в грамматике идиом, понимаемом как компонент грамматики лексикона, и представляют для теории фразеологии особый интерес. В этих случаях мы имеем дело с регулярными соответствиями, чаще всего выводимыми из тех или иных семантических особенностей идиомы.

Между названными параметрами и противопоставлениями существуют определенные корреляции, которые не являются, однако, обязательными. Так, узуализированные лексические замены часто оказываются единичными, а синтаксические трансформации – регулярными. С другой стороны, можно найти и случаи варьирования синтаксических конструкций, уникальные для соответствующей идиомы и фиксированные в узусе как случайные, нерегулярные явления. Исходя из этого, представляется целесообразным рассматривать каждый из параметров варьирования и основанные на них противопоставления отдельно друг от друга. Релевантные корреляции могут интерпретироваться лишь как вторичные феномены, вытекающие из сущности соответствующих противопоставлений.

 

 

Г.В. Дьяченко

(Луганск, vadim-lvv@yandex.ru)

УНИВЕРСАЛЬНЫЙ ЭКЗИСТЕНЦИАЛЬНО-СМЫСЛОВОЙ КОД КАК УСЛОВИЕ ПОНИМАНИЯ

 

Одним из принципиальных условий понимания является наличие общей для коммуникантов сферы действительности, в которой укоренено общение и с которой производится постоянное соотнесение. Человек живет в двух перетекающих друг в друга действительностях – физическом и ментальном мирах. Цели общения определяют выбор действительности: для информационного, или деятельностно-регулятивного, типа общения действительностью выступает физический мир, объективный, имманентный, т. е. инвариантная внешняя действительность. При процессах же глубинного общения происходит соотнесение с внутрисубъектной действительностью. Субъективная действительность – это сфера метафизического мира, трансцендентного (превышающего) опыта, т. е. опыта вне возможного опыта. К ней относится, во-первых, «лирическая» реальность, где мир предметных восприятий, сенсорно-эмпирических фактов вытягивается в сферу внутреннего Я, образуя точку пересечения внешнего и внутреннего миров, и, во-вторых, мир чисто трансцендентного – невидимый мир высшей реальности, неограниченный пространством-временем, мир вечно значимого. Возникает проблемный вопрос: насколько обща для коммуникантов субъективная реальность, т. е. возможно ли проникновение в «субъективное мое» Другого? насколько данная субъективная действительность «субъективна» (непроницаема и уникальна)? Вправе ли мы утверждать объективность (общность) субъективной действительности? Ответ на них связывает языкознание с философской мыслью.

Агностически замкнуть проблему субъективности в «дурной» субъективности – постулировать ее непроницаемость для Другого – к примеру, не позволяет ситуация перевода. Известно, что межъязыковой перевод глубинных дискурсов – философии, религиозно-богословских трактатов, дневников, исповедей и т. д. возможен и более того – возможно их понимание. А ведь перевод никогда не осуществляется пословно, переводится смысл, а не слова, предложением управляет весь текст, т. е. переводчик понимает не речь, адействительность (Н. И. Жинкин) – в данном случае субъективную. Таким образом, оказывается, что проникновение в личностные сверхсмыслы бытия возможно. Значит, есть достаточно общая действительность, опосредуемая разными естественными языками и обеспечивающая понимание.

Толчком к разрешению данной проблемы послужила концепция отечественного психолога-филолога Н. И. Жинкина об универсальном предметном коде (УПК), являющемся механизмом внутренней речи и межъязыкового общения. Жинкин на основании проведенных им экспериментов утверждает, что «... универсальный предметный код (УПК) построен так... чтобы партнерам было понятно, что именно говорится, о каком предмете (вещи, явлении, событии), зачем и для кого это нужно и какой вывод может быть сделан из сказанного. По Жинкину, УПК есть однозначное отображение действительности, предметная соотнесенность с вещами, явлениями, событиями внешнего мира. Действительность как предмет знания всего человечества едина, и перед языками стоит общая задача – однозначно отобразить действительность: «цель языка состоит в том, чтобы при помощи речи отображать предметы окружающей действительности и тем самым управлять действиями человека». Таким образом, семантическим ядром УПК являются конкретные предметы и явления эмпирического мира. Очевидно, что концепция Н. И. Жинкина неполна, поскольку УПК не распространяется на содержание глубинных дискурсов, являясь залогом состоятельности информационного общения. Содержание глубинного дискурса не может быть закодировано в предметном коде, поскольку глубинно-личностная предметность в сущности своей имеет внеэмпирический характер.

Выделим фундаментальные принципы, позволившие Н. И. Жинкину квалифицировать предметный код как универсальный: во-первых, код опосредует общечеловеческую действительность, во-вторых, делает возможным межъязыковой перевод и, в-третьих, опосредует переход от языка мышления к естественному языку. Обозначенные принципы концептуализации универсальности кода позволяют выявить и второйуниверсальный код, существование которого ученый не «заметил», поскольку в фокусе его исследования находился один пласт действительности – внешний, имманентный мир. Если же в поле зрения исследователя в качестве действительности попало бы не сущее, а присутствующее – духовная природа личности как кардинально иная автономная действительность, он с неизбежностью вынужден был бы говорить не только об универсальном предметном коде, но и об «универсальном экзистенциально-смысловом коде» (УЭСК) – также посреднике между языком и сознанием субъекта, между личностными мирами и различными языками. Здесь общечеловеческой действительностью, с которой происходит соотнесение, выступает субъективная, которая есть сфера присутствия, определяемое Хайдеггером как «всегда мое» и относящееся к экзистенции личности. Суть экзистенциальности присутствия заключена в ориентации на смысл: отказ от поиска смысла жизни, от его наличия в окружающей действительности ведет к «экзистенциальному вакууму» и в конечном итоге к физической смерти. Универсальный экзистенциально-смысловой код – это результат понимающего отношения к себе, к собственному бытию.

Исследовательскому взгляду вырисовывается следующая типология пластов УЭСК – т. н. субкодовуниверсального экзистенциально-смыслового кода. Выявляемые ниже разноуровневые единицы УЭСК являются «экзистенциальными символами», опосредующими живой мир глубинно-личностного, т. е. особым продуктом мыслительно-лингвальной деятельности. Они имеют несловесную природу, поэтому предлагаемые ниже их обозначения носят условный характер и представляют собой символ. Итак, 1) архетипический кодопосредует базовые глобально-матричные структуры смысла, в границах которых разворачиваются все остальные: Бог, мир, Я; 2) метафизический код опосредует жизненные экзистенциалы каждого человека:истина, свобода, сущее, любовь, смерть, красота, дух, цель, смысл жизни, существование, бытие, целое, действие, сущность, конечное, бесконечное, вечное, сознание, начало, понимание и т. д.; 3) аксиологический код опосредует нравственные, этические и эстетические ценности личности: счастье, прекрасное, благое, трагическое, долг, ответственность, совесть, скорбь, страх, добро, зло, сострадание; 4) культурологический код опосредует смыслоценности, исповедуемые личностью вследствие укорененности в определенном культурном пространстве. Широко известно, что те смыслы, которые высоко оцениваются членами одного культурного сообщества, остаются вне культурного сознания или даже оцениваются отрицательно представителями другой культуры. Например, связаться со смысловым полем русского человека можно через фразы «Он тоже страдал», «Он был немощен от рождения»; информацию о том, что кому-то плохо, не любят в англо-американском мире — здесь «И он стал победителем», «Он достиг успеха». Тесно связаны с культурологическим 5) национальный код, кодирующий национально обусловленные смысложизненные установки, и 6) конкретно-исторический код, опосредующий смыслоценностные ориентации личности в определенный исторический период времени. И, наконец, 7) психоличный код, кодирующий индивидуальные экзистенциально-смысловые комплексы личности, всю палитру ее уникальной мысле-эмоцио-волевой самости: душа, боль, тоска, печаль, радость, женщина/мужчина и т. д. Таким образом, УЭСК есть та «молчаливая предпосылка» общения между людьми, когда всем нам общи в принципе механизмы переживания и болей, и радостей, механизмы мышления и механизмы чувствования и воления. «Увы, это использовалось людьми столь же часто для того, чтобы доставить друг другу радость, сколь для того, чтобы доставить страдания, но это означает лишь, что сама по себе эта предпосылка ни гуманистична, ни антигуманна. Тот факт, что «все люди — братья», или, выражаясь по-ученому, принадлежат к одному виду homo sapiens, сам по себе служит лишь для экстраполяций собственных психических состояний на других людей и тем самым основой и для альтруизма, и для преступления».

Психоопытный субкод теснее всех связан с психофизиологической природой личности, он осуществляет непосредственный переход от телесно-душевной содержательности внутреннего мира личности к духовному ее измерению, вытягивая смыслы эмоций «здесь-и-сейчас» в «духовные чувства» (В. И. Шинкарук) непреходящей значимости. Психофизиологические характеристики – пол, возраст, здоровье/болезнь, индивидуальные особенности, конституция и т. д. – могут пронзать УЭСК даже на архетипических уровнях. Например, Бог и вечная гармония открылись Достоевскому в серии эпилептических припадков: «Есть секунды, их всего зараз приходит пять или шесть, и вы вдруг чувствуете присутствие вечной гармонии, совершенно достигнутой… Всего страшнее, что так ужасно ясно и такая радость. Если более пяти секунд – то душа не выдержит и должна исчезнуть. В эти пять секунд я проживаю жизнь и за них отдам всю мою жизнь, потому что стоит» (Слова Кириллова из третьей части «Бесов»). Очевидно, что УЭСК запечатлевает всего человека в его телесно-душевно-духовном единстве.

Полное совпадение УЭСК разных людей невозможно прежде всего в силу лично-опытного присутствия в мире: «Вам этого никогда не понять!», – справедливо говорит женщина мужчине, а выживший чудом в Освенциме – человеку мирного времени. Кроме того, индивидуальное так или иначе по-своему преформирует содержание всех отмеченных элементов субкодов. Степень духовной близости, родственности людей проявляет прямую зависимость от объема совпадения содержательности разветвленных полей субкодов УЭСК. Получило свое объяснение «молчаливое» понимание человеком человека, говорящих на разных языках, являющихся представителями разных культур, народов, другого исторического времени: оно задается на уровне архетипических и метафизических констант УЭСК. Именно поэтому не может быть в этом мире у нас стопроцентных врагов, нет такого человека, с которым мы были бы не согласны абсолютно во всем – общечеловеческое оказывается сильнее, чем то, что нас разделяет. Поистине: различны лица – личности едины. Однако как ни парадоксально, первично-универсальные архетипические и метафизические структуры УЭСК не порождают ощущения наиболее интимной причастности друг другу, которая рождается при глубинном общении на основе субкодов менее «универсального», более «локального», порядка – психоличного, конкретно-исторического, национально-культурного. Однако близость только на нижних уровнях УЭСК есть более «эгоистичная» близость, проявляющая степень неразвитости человека до уровней всечеловеческой близости. Положенная в основание градации субкодов нисходящая «степень универсальности» в то же время является восходящей градацией чувства сопричастности Я Другому. Взыскание смысла на уровнях, превышающих психоопытное присутствие, нуждается в диалоге, в выходе к другому (этносу, истории, культуре, тексту, личности, Богу), например, бесконечность познания Бога все больше и больше нуждается в открытости сознания общению и Слову – так диалог приобретает онтологические характеристики, становится все более фундаментальным режимом экзистенции. Кроме того, субкодовые дистинкции позволяют выявить инварианты и вариативные матрицы процессов глубинного общения.

Отметим, что возможность полной рефлексии и окончательного осмысления человеком отмеченных экзистенциальных констант личностного бытия уменьшается от психоличного к метафизическому и архетипическому пластам, которые менее всего доступны рефлексии и самоопределение относительно которых составляет задачу всей человеческой жизни. Однако в скрытом виде они оказывают влияние на формирование всего сознания личности, образуя иррациональную глубину человека. Не все доходят до осознанной постановки многих «метафизических» и «архетипических» вопросов, которые являются «своими» только для философского и религиозного уровней сознания. Дошедшие до их постановки мучатся этими «проклятыми вопросами» всю жизнь. Например, Достоевский говорил о себе: «меня Бог всю жизнь мучил». Таким образом, самоопределение относительно экзистенциальных констант может носить эпизодический, фрагментарный, нерефлексивный, но обязательно жизнепротяженный характер, может охватывать не все субкодовые полосы: в силу многих причин человек может не иметь некоторых экзистенциалов, а значит — и кодовых структур им соответствующих, к примеру, культурной, национальной, исторической самоидентификации. «Удельный вес» переживаемых разноуровневых экзистенциалов и глубина их осмысления говорит о степени развитости, автономности, гениальности личности. Данные экзистенциальные пласты являются предпосылками всякой субъективности, единственными условиями духовной жизни.

 

 

Анна А.Зализняк

(Москва, anna-zalizniak@mtu-net.ru)

О СЕМАНТИКЕ ПОНИМАНИЯ^[3]

 

Предметом моего доклада является следующая проблема. Всякий человек, говорящий на русском языке, сталкивался с тем, что фраза Я не понимаю и, в особенности, Я этого не понимаю может выражать не отсутствие понимания, а нечто совсем другое, а именно, дистанцирование и осуждение – и представляет собой стандартный прием в дискурсивной войне. Это значение может быть приблизительно передано как ‘я этого не понимаю, потому что я умный/хороший, а это глупо/дурно’. Высказывая явно первую часть этого утверждения, говорящий «передает» (по Грайсу) вторую, которая и составляет ассерцию; поскольку она оскорбительна для адресата, высказывание в целом воспринимается как агрессивное. Ср. высказывание Вот это я понимаю!, наоборот, выражающее кооперативность и одобрение.

            При этом сочетание Я (этого) не понимаю, безусловно, может означать и просто отсутствие понимания:я не понимаю, как решить эту задачу; этого (хода в твоем рассуждении) я не понимаю. Таким образом, выражение Я этого не понимаю имеет два отчетливо различных значения: «обычное» и «агрессивное». Естественно возникает задача понять, в каких случаях реализуется это особое, «агрессивное» значение. Соответственно, какими правилами должен пользоваться слушающий, чтобы это значение декодировать – во избежание коммуникативного провала. Касаются ли они прагматики высказывания в целом или семантики глагола понимать? Существуют ли какие-то объективные признаки, по которым слушающий может распознать смысловое задание говорящего, (и, в частности, установить, является ли оно оскорбительным).

            Чтобы ответить на эти вопросы, необходимо сначала обратиться к семантике глагола понимать.           

            Начнем с того, что идиоматическое сочетание с отрицанием характерно для многих предикатов пропозициональной установки, включающих оценку: сами оценочные предикаты хорошо и плохо сочетаются с отрицанием идиоматически, ср. нехорошо  ‘плохо’, а не ‘неверно, что хорошо’; неплохо  ‘хорошо’, а не ‘неверно, что плохо’. Аналогичный эффект наблюдается у глаголов типа любить, нравиться, хотеть,хотеться. Глагол любить допускает как простое, так и идиоматическое отрицание, ср. Иван не любит свою жену = ‘не испытывает любви’ и Иван не любит свою тещу =  ‘испытывает неприязнь’. При этом простое отрицание и идиоматическое взаимодействуют с разными значениями глагола любить: в значении чувства эффект отрицания обычный, а в значении вкуса-пристрастия – идиоматический (см. об этом [Богуславский 1985: 35; Зализняк 2006: 379]). Для других, собственно оценочных, предикатов внутреннего состояния идиоматическое отрицание является единственно возможным, ср. мне не нравится ее прическа; мне не хочется туда идти и т.п.

            Естественно предположить, что нечто подобное происходит и с глаголом понимать. Действительно, у этого глагола довольно отчетливо различаются два значения, одно из которых соотносится с неким ментальным состоянием, релятивизованным к истине (см. ниже), а другое – с оценкой (нечто вроде ‘я это одобряю’); соответственно, во втором эффект взаимодействия с отрицанием – типичный для оценочных предикатов, т.е. изменение знака на противоположный (‘я это не одобряю’, т.е. ‘осуждаю’). В первом случае объектом понимания является пропозиция (или совокупность пропозиций, составляющих некую интеллектуальную конструкцию, например, доказательство теоремы), а в другом – ментальный объект иной природы, включающий индивидуальное предпочтение (гедонистическое, эстетическое или этическое), подверженное оценке со стороны другого лица. Понимание в этом случае означает одобрение данного выбора, а непонимание – неодобрение. В частности, именно об этом втором типе понимания говорят Понять значит простить. Заметим, что это афоризм, т.е. нетривиальное, и отчасти противоречащее здравому смыслу утверждение. Действительно, «нормальной» является ситуация, которая описывается примером на значениепонимать 1 в статье [Богуславский 1984]: Разумом я понимаю его мотивы, но согласиться с ними не могу. Такое понимание, очевидно, не только не равнозначно прощению, но вообще относится к другой области психики. То понимание, о котором идет речь в упомянутом афоризме, соответствует значению понимать 2 из той же работы. Приведем (в слегка упрощенном виде) оба толкования:

            Понимать 1:

Х понимает Y – ‘То, что Х обработал разумом факты, связанные с – Y-ом, каузировало то, что Х имеет в своем сознании истинную информацию Z о существенных свойствах Y-а’ (Вы понимаете, что Иван прилетает уже в следующий вторник).

            Понимать 2:

Х понимает Y – ‘Х понимает 1 мотивы действий Y или действий лица Y и считает, что у Y есть основания для таких действий’. Примеры: Понимать – это уже любить; Я его просто не понимаю; С княжной Марьей нельзя было представить будущей жизни, потому что он не понимал ее, а только любил (Л.Толстой, Война и мир);Вообрази: я здесь одна, Никто меня не понимает (Пушкин, Евгений Онегин) ^[4].

            В первом приближении это и есть искомое семантическое противопоставление. Уточнить его можно следующим образом. Понимать 1 описывает ментальное состояние, объединяющее свойства знания и мнения. От знания в понимании имеется компонент истинности; соответственно, глагол понимать в основном классе употреблений является фактивным: из Он не понимает, что его обманули, следует, что говорящий знает, что его обманули. К области мнения в понимании относятся все те смысловые наращения, которые отличаютпонимать от знать. Действительно, понимание – это «освоенное» знание, включающее представления о причинах, следствиях, а также о «смысле» обсуждаемого факта, которые относятся скорее к области мнений^[5]. Объектом понимания 1 является устройство некоторого фрагмента реального мира. Соответственно, Парадигматическим для понимания 1 является единичный пропозициональный объект – придаточное предложение образа действия: Я понимаю, как работает трансформатор; Теперь я наконец понял, как решать эту задачу; Не понимаю, откуда он это знает. Вокруг этого ядра имеется периферия, образуемая пропозициональными объектами других типов.

            Объектом понимания 2 является некоторый фрагмент ментального мира другого человека: какое-то его представление или комплекс представлений, а также какое-то пристрастие или даже (сознательно выбранный) образ жизни. Формальным объектом в понимать 2 может быть как имя лица, так и обозначение обсуждаемого фрагмента его ментального мира, ср. Никто меня не понимает; я понимаю егонежелание <что-либо делать>, стремление <к чему-то>, страх <чего-то> и т.д.; не понимаю твоей страсти к приключениям, привязанности к этой женщине, любви к русской бане (к жарким странам, к острым ощущением) и т.п. Понимаю в этом случае выражает некоторую оценку обсуждаемой склонности или внутреннего состояния другого человека. Исходный пункт для формирования этой оценки наиболее точно может быть охарактеризован формулой ‘могу себе представить’^[6]; соответственно не понимаю = ‘не могу себе представить’. Итак, приблизительное толкование для понимать 2 выглядит следующим образом: ‘я сам, возможно, так не думаю (не чувствую, не делаю), но могу себе представить, что я так думаю, чувствую или делаю, и представляя себе это, не чувствую неприятия’. Соответственно, не понимаю означает либо ‘не могу себе пред­ставить’, либо ‘представляя, чувствую неприятие’. Ср., соответственно, (1) и (2)^[7]:

(1) Не понимаю, как можно не любить мужа? [Ну как на свете без любви прожить! // "Сельская новь", 2003]

(2) Но я, например, тоже не понимаю рыбаков, которые сутками могут сидеть перед этой дыркой во льду и что-то там ждать, пока клюнет. [Анна Карабаш. Быть Vasey Strelnikoff // "Домовой", 2002.03.04]

            Что же касается фразы Я этого не понимаю, с которой мы начали, то в Национальном корпусе русского языка (где она встречается более 200 раз) в абсолютном большинстве случаев она имеет оценочное значение. Например:

(3) — Я решительно не понимаю его, — сказал Вронский. — Если бы после твоего объяснения на даче он разорвал с тобой, если б он вызвал меня на дуэль... но этого я не понимаю: как он может переносить такое положение? [Л.Н. Толстой. Анна Каренина (1878)]

(4) Не понимаю я этого, как можно на свою кровинушку злобу таить. [Лариса Буланкина. Дом без сыновей // "Работница", 1988

Единственный бесспорный пример употребления этой фразы в значении непонимания 1 – из повести А. Солженицына «Случай на станции Кочетовка»:

(5) — А вы номер вагона не помните? — Нет, — улыбнулся Тверитинов. — Вагон — двухосный или четырёхосный? — Я этого не понимаю… — Ну как не понимаете! Маленький или большой? На сколько тонн?

            Эффект фразы Я этого не понимаю складывается из трех факторов: семантики, прагматики и узуса. Семантический фактор состоит в том, что в этой фразе реализуется особое «оценочное» значение глаголапонимать, обладающее рядом специфических свойств, в том числе, идиоматическим взаимодействием с отрицанием. Прагматический фактор состоит в том, что говорящий – видимо, в силу своего «прагматического приоритета» над слушающим и третьим лицом (ср. Бергельсон, Кибрик 1987) – обращает формулу ‘не могу себе представить’ в свою пользу, т.е. трактует ее как обнаруживающую недостаток другого лица. При этом, когда человек говорит Тебе этого не понять, то здесь тоже «одерживает верх» говорящий – который в данном случае, наоборот, оказывается тем, кто понимает. Если говорящий не участвует ни на одной из сторон, оценочная составляющая (и, соответственно, идея самоутверждения, агрессивности и т.п.) исчезает или, по крайней мере, существенно ослабляется, ср. сытый голодного не понимает. Наконец, фактор узуса сказывается в том, что фраза Я этого не понимаю, теоретически неоднозначная, в реальности употребляется почти исключительно в значении понимать 2. 

            Тем самым, очевидно, фраза Я этого не понимаю является в русском языке конвенционализованным способом выразить неодобрение (по отношению к взглядам, вкусам, жизненным установкам и даже поступкам собеседника или третьего лица) – наряду с многочисленными другими способами косвенного выражения отрицательной оценки (ср. Хорошенькое дело! и т.п.). Таким образом, в том случае, когда говорящий хочет сказать, что он чего-то не понимает «в буквальном смысле», он должен, во избежание коммуникативного провала, принимать специальные меры.