Добавил:
Upload Опубликованный материал нарушает ваши авторские права? Сообщите нам.
Вуз: Предмет: Файл:
ИНФОРМАЦИЯ И ПРОЦЕССЫ ЕЕ ПОНИМАНИЯ....docx
Скачиваний:
0
Добавлен:
01.07.2025
Размер:
693 Кб
Скачать
☆

Литература

Апресян Ю. Д. Избранные труды. Т. II, М., 1995.

Бергельсон М. Б., Кибрик А. Е. Прагматический «принцип приоритета» и его отражение в грамматике языка // Кибрик А.Е. и др. Моделирование языковой деятельности в интеллектуальных системах. М.: Наука, 1987.

Богуславский И. М. Словарная статья понимать //Мельчук И. А., Жолковский А. К. Толково-комбинаторный словарь русского языка. Wiener Slavistischer Almanach. Sbd. 14, Wien, 1984.

Богуславский И. М. Исследования по синтаксической семантике: сферы действия логических слов. Москва, 1985.

Зализняк Анна А. Многозначность в языке и способы ее представления. М., 2006.

Иомдин Б. Л. Языковая модель понимания. // Ю.Д.Апресян (ред.). Языковая картина мира и системная лексикография. М.: Языкиславянских культур, 2006.

Wierzbicka A. Semantic primitives // Linguistische Forschungen. В. 22. Frankfurt/M., 1972.

 

 

Зарецкая О.А.

(zaretskaolga@mail.ru)

ПОНИМАНИЕ И ИНТЕРПРЕТАЦИЯ СИТУАЦИИ КАК ОДНА ИЗ ПРОБЛЕМ ПСИХОЛОГИЧЕСКОЙ ГЕРМЕНЕВТИКИ

 

Целью работы, представленной в докладе, является методологический анализ проблемы ситуативних факторов понимания и интерпретации человеком его личного опыта в контексте психологической герменевтики – нового направления психологических исследований, которое активно развивается в последние годы.

Жизненную ситуацию, в которой находится индивид в определенный момент времени и в которой он вынужден действовать, можно рассматривать как «текст», который должен быть воспринят, осмыслен и интерпретирован индивидом, а результат осмысления может быть, в свою очередь, текстуализирован и нарративизирован.

Ситуация для субъекта объективна и субъективна одновременно. С точки зрения внешних наблюдателей человек живет и действует в неких обстоятельствах - в некоторой фактичекой ситуации, но психологически он живет в той, которую сам вокруг себя построил и переживает, причем индивидуальные когниции об окружающей реальности более важны, чем объективные социальные факты, описывающие эту реальность. Известная теорема У.Томаса состоит в том, что если человек определяет ситуацию как реальную, то она становится реальной по своим последствиям, независимо от того, насколько она в действительности реальна. Яркие примеры действия этого закона - “самовыполняющееся пророчество” Р.Мертона (ситуация биржевого краха в Нью-Йорке в 1929 г.) и экспериментальная имитация ситуации в тюрьме в знаменитом эксперименте Ф.Зимбардо. 

Разные культуры вооружают человека разными средствами субъективной интерпретации реальности.Отсюда следует, что, по крайней мере в парадигме психологической герменевтики,  объективной внешней ситуации  нет и не может быть для личности - есть только континуумная по своей природе лавина постоянно меняющихся внешних обстоятельств, которые личность при восприятии атрибутирует в соответствии со всем своим уже накопленным опытом, причем не только языковым. Человек живет в своей психологической среде, в своем поле, в своем “психологическом жизненном пространстве” (этот термин употребляет К.Левин для обозначения всей совокупности фактов, которые детерминируют поведение индивида в конкретный момент), которое для него - и  только - членится на некие психологические ситуации, и понимание того, что этот кусок жизни был, оказывается, для него некоей “ситуацией”, и какой именно, происходит иногда уже после того, как ситуация завершилась, «окуклилась» - и то при условии, что что-то, какой-то внешний фактор - то есть новый ситуативный детерминатор - заставил развернуться процесс осмысления, интерпретации и нарративизации этой ситуации. Вот тогда и строится всеохватывающая, убедительная для самого субъекта, завершенная “концепция” этой его конкретной, уже “бывшей” жизненной ситуации в его собственном субъективном отображении. Так понимаемая ситуация - это конкретный, ограниченный во времени-пространстве (психологическом) некоторыми существенными для индивида вехами отрезок жизни данного индивида в его собственной интерпретации.

В контексте нашего обсуждения есть главный, незыблемый и присутствующий всегда компонент любой ситуации: личный опыт интерпретирующего человека, сквозь призму которого воспринимаются все остальные компоненты, как внешние по отношению к субъекту, так и внутренние (сам субъект со всеми его известными лишь ему личностными особенностями - в том числе и индивидуальным опытом).

Будем рассматривать опыт как совокупность ситуаций, переработанных и зафиксированных субъектом: личностный опыт зарождается в жизненных ситуациях и может быть охарактеризован как сумма пребывания субъекта в различных жизненных ситуациях (Н.В.Чепелева). То, что не отложилось, не зафиксировалось, не семиотизировалось индивидом, то, что не влияет видимым образом на последующие состояния или действия субъекта, что невозможно “вытащить” из глубин памяти никакими методиками экстериоризации прошлого опыта, - того для индивида просто нет, оно “забылось”. Личный опыт - не обязательно “пережитое” реально, но и мыслимое, а также “не свои” ситуации - почерпнутые из чужого опыта, культуры в широком смысле, результат образования, общения в социуме и т.п. Здесь получается интересное наложение понятий “опыт” и “ситуация”: прожитая ситуация становится частью опыта. Ситуация - прошлое для опыта, опыт - будущее для ситуации.

Основой для осмысливания и последующей семиотической фиксации является тот “текст”, который “считывает” с реальной окружающей его ситуации субъект при её восприятии. Если считать текстом ситуациито гипотетическое виртуальное семиотическое образование, которым данный индивид кодирует для себя данную ситуацию, с помощью семиотических средств которого он её «видит», то можно думать, что именно этот текст и становится материалом, языком, текстом его опыта. А коль скоро этот семиотический фиксатор сработал, дальше индивид видит эту бывшую в своей жизни ситуацию уже только через призму собой же выработанного видения - своего текста ситуации.

В процессе “считывания” текста ситуации личный опыт субъекта-реципиента играет существенную роль. Результат “считывания” - осмысление, понимание как ситуации, так и тех фрагментов “прошлого” опыта, которые были задействованы в подготовке этого осмысления.

Ситуация может быть более или менее “однозначной” (то есть “прозрачной”), а может быть кажущейся, имеющей “двойное дно” - воспринимаемый текст ситуации может иметь для субъекта, переживающего ситуацию, одно значение, в то время как структура содержательного плана на самом деле намного глубже. На этом могут быть построены манипулятивные технологии - демонстрируемый и навязываемый вид (и, соответственно, текст) ситуации может иметь на самом деле совсем другой, скрытый смысл: демонстрируется и, соответственно, воспринимается одна ситуация, а на самом деле имеет место совсем другая, скрытая. Это можно трактовать как чисто семиотическую работу с реципиентом, имеющую целью навязывание способа прочтения - то есть текста ситуации. Реализуется это такими семиотическими процедурами, как изменение параметров знака; намёки на значения, которых на самом деле нет, но которые в результате намекания актуализируются и подставляются знаку; создание неадекватных контекстов и т.п. Все это призвано привести к неадекватному видению и осмыслению ситуации.

Если субъект при осмыслении ситуации демонстрирует парадоксально неожиданное поведение - скорее всего, это его индивидуальный опыт “выбросил” неожиданное осмысление каких-то параметров ситуации.

Текст ситуации не константен: дальнейшее осмысление ситуации выражается в динамике представления человека о ситуации. В другой момент времени те же жизненные обстоятельства могут “прочитаться” человеком совсем по-другому и привести к абсолютно другой реакции.

Отсюда следует еще один вывод об “отношениях” опыта и ситуации. Если допустимо говорить о пребывании субъекта в “плену” языка, то так же допустимо говорить и о “плене” его личного опыта. Можно допустить, что именно ситуация дает субъекту шанс вырваться за рамки плена своего опыта, переструктурировать его, пополнить новым опытом и т.д. Вспомним замечание Ю.М.Лотмана о том, что «...текст прочитанного... становится моделью переосмысления реальности». При таком взгляде на взаимодействие и взаимоотношения личного опыта и ситуации правомерным представляется тезис о личном опыте как суммарном продукте переработки сознанием множества отпечатков прожитых субъектом ситуаций.

Разумеется, то, что, почему и каким образом из отображаемой сознанием фактической ситуации, в которой находился человек в определенное время жизни, стало личным опытом, составляет масштабнейшую психологическую проблему. Психогерменевтическая парадигма прокладывает, на наш взгляд, очень перспективную дорожку к её исследованию - имеются в виду экспериментальные технологии, в ходе применения которых индивиду предлагается представить свою жизнь в виде значимых для него эпизодов - то есть, фактически, вычленить те ситуации, которые  “застыли” именно в таком качестве в памяти индивида и благодаря этому могут быть в принципе доступны для исследования.

 

 

А.И. Иваницкий

(Москва, meisster@mail.ru)

ПУШКИН - УНИВЕРСАЛЬНЫЙ АВТОР, МОДЕЛИРУЮЩИЙ УНИВЕРСАЛЬНОГО ЧИТАТЕЛЯ

  1. Литературная эпоха XVII - первой четверти XIX века справедливо получила в работах С.С. Аверинцева и А.В. Михайлова определение "риторической", поскольку в эту эпоху любая изображаемая фактура существует постольку, поскольку соотнесена с определенной жанровой нормой античности и мифо-эпическими сюжетами, изображаемыми в рамках этой нормы. Отсюда вытекает риторичность (условность) сюжета - псевдосамостоятельного как в содержательном, так и в формальном отношении.  2. На рубеже XVIII - XIX веков, под влиянием французской революции и наполеоновских войн, литература осознает необратимость исторического времени как развития, - которое поверятся, однако, той же античной поэтико-философской шкалой. Для автора классической эпохи сама природа жанра и стиля, унаследованного от античности, пусть и в преобразованном виде, непреложна. Автор может выразить и осознать себя только в них.

Отсюда риторизм произведения и авторской позиции становится двузначным.  С одной стороны, конкретная фактура условна как по-прежнему подчиненная жанровой (сюжетной) норме и иллюстрирующая ее.

С другой стороны - условно-риторична связь фактуры с нормой (в силу безусловности исторической дистанции между ними). Но в отличие от бурлеска 17 века, дистанция между современной фактурой и античной нормой не ценностно-иерархическая, а временная. Поэтическая норма и довлеет автору, и недостижима для него.

3. Хотя сам феномен жанровых норм непреложен, автор обобщает смысл этих жанров и стилей через личный опыт последовательного овладения ими. Этот опыт, совпадая с необратимой историей, отражает последнюю. Здесь, очевидно, - исток формулы Пастернака "Всякое произведение рассказывает в первую очередь о своем рождении": предметом произведения становится личностно-историческое обобщение смысла литературных норм.

  4. Поэма "Руслан и Людмила" и "Евгении Онегин" (по справедливому мнению Б.М. Гаспарова, во многом подготовленный данной поэмой), вслед за "Фаустом" и "Вильгельмом Майстером" Гете, обозначили рубеж, на котором жанр и стиль отражают уже не универсальную, заданную норму, а поэтический опыт автора, постоянно рефлексируемоый в произведении и совпадающий с необратимой историей.  В "Руслане+" лирическая поэма проступает сквозь сказочно-эпическую, в "+Онегине" - сквозь роман. Это рождает балансирование между лирической условностью и эпической безусловностью сюжета. Но лирический пласт в обеих вещах получает эпическое измерение. Поэма предстает поэтической исповедью автора, который не просто синтезирует человеческое измерение испытанных им норм и стилей, но видит свою поэтическую судьбу отражением исторической логики их смены.

6. "Руслан+" и "+Онегин" моделируют круг читателей (собратьев по Лицею и "Арзамасу") и выделяют из них "обобщенного" читателя как духовного и исторического двойника автора, наделенного тем же историческим и литературным опытом. Соответственно заданный в обеих вещах диалог с читателем представляет универсальное поле игры (с абсолютно ясными читателю правилами!) всеми возможными жанрово-стилевыми смыслами.

Таким образом, универсальность пушкинского авторства состоит в личностно-историческом синтезе всех, остающихся непреложными (то есть риторически заданными) жанровых стилей и норм. А универсальность читательского понимания (также моделируемая Пушкиным) состоит в том, что читатель должен, подобно Пушкину, осознать и пережить эти жанровые и стилистические нормы как синтез собственного духовного и жизненного опыта.

Поскольку жанровый круг полон, а временная перспектива разомкнута, то итог игрового диалога непредсказуем, а финал поэмы, как и романа - открыт по определению.

 

 

О.А. Казакевич

(Москва, kazak@orc.ru)

ОБ ЭТАПАХ ПОНИМАНИЯ ТЕКСТА В ПРОЦЕССЕ РАСШИФРОВКИ ПОЛЕВЫХ АУДИОЗАПИСЕЙ[8]

 

Вот уде более десяти лет в лаборатории автоматизированных лексикографических систем НИВЦ МГУ имени М.В. Ломоносова ведется работа над проектами, непосредственно связанными с документацией и описанием малых языков Сибири – селькупского, кетского и эвенкийского. В рамках этих проектов регулярно проводятся лингвистические экспедиции для сбора материала по исследуемым языкам[9]. Поскольку текст является самым универсальным лингвистическим материалом, во время экспедиций мы используем любую возможность, чтобы сделать аудиозапись звучащей речи. Тексты записываются без какого-либо ограничения на жанры (истории из жизни нередко оказываются не менее ценным материалом, чем образцы фольклора). Особый интерес представляет запись спонтанной диалогической речи, хотя сделать такую запись удается довольно редко. Однако аудиозапись текста – это лишь исходная точка для дальнейшей работы. Сделанную аудиозапись необходимо расшифровать, то есть получить ее графическое представление (транскрипцию)[10] и перевод на русский язык, который в какой-то мере будет отражать наше понимание текста. В предлагаемом докладе речь пойдет об этапах понимания текста в процессе расшифровки его аудиозаписи и дальнейшей обработки при подготовке к публикации или к загрузке в базу данных.

Расшифровка аудиозаписи текста начинается еще во время экспедиции. Это первый, абсолютно необходимый этап, который осуществляется с помощью информанта-носителя языка. В идеальном случае расшифровщик - это сам рассказчик. Однако привлечь рассказчика к расшифровке собственного текста удается далеко не всегда, особенно если это человек пожилой. Тогда мы стараемся обратиться за помощью к кому-либо из его младших родственников, в крайнем случае, к людям, хорошо его знающим и относящимся к нему с уважением. Расшифровка текста – работа тяжелая, требующая помимо знания языка внимания и терпения, и личное хорошее отношение расшифровщика к рассказчику, а также знание особенностей его (рассказчика) идиолекта весьма способствует успеху в работе. На входе этого этапа расшифровки – аудиозапись текста, на выходе – транскрипционная запись, строго говоря, не самого исходного текста, а текста, повторенного расшифровщиком после неоднократного пофрагментного прослушивания исходного текста, а также, по возможности, пословный перевод этого текста на русский язык. Функция лингвиста при расшифровке с информантом состоит, во-первых, в том, чтобы добиться от расшифровщика повторения тех фрагментов, которые звучат при прослушивании аудиозаписи, а не их приблизительных вариантов (что удается далеко не всегда), во-вторых, затранскрибировать то, что произносит расшифровщик, отметив при этом расхождения с исходным текстом, если таковые замечены, в-третьих, записать предлагаемый расшифровщиком перевод каждого фрагмента на русский язык с минимальными пропусками (особенно большие проблемы при переводе вызывают у расшифровщиков используемые рассказчиками дискурсивные маркеры) и, наконец, по возможности поддерживать в расшифровщике желание довести работу до конца. Следует учитывать, что для расшифровки десятиминутного текста может потребоваться час, а то и два интенсивной работы. Очевидно, что чем лучше сам лингвист знает язык, на котором сделана аудиозапись текста, тем больше он может понять непосредственно из аудиозаписи, но даже и в случае хорошего практического знания исследуемого языка вряд ли разумно пренебрегать помощью носителя языка на первом этапе расшифровке. В языках без письменной традиции локальная и индивидуальная вариативность произношения столь велика, что помощь носителя того же локального говора, что и рассказчик, позволит избежать многих неточностей при расшифровке. Кроме того, расшифровщик иногда проясняет то, что в аудиозаписи практически не слышится, например, окончания глаголов и имен в селькупском или эвенкийском языке или выпадающие глагольные инфиксы в кетском, что вряд ли может ответственно сделать сам лингвист.

Следующим, уже лабораторным этапом работы с текстом и, соответственно, следующим этапом его (текста) понимания является уточнение полевой транскрипционной записи путем неоднократного пофрагментного прослушивания аудиозаписи теперь уже самим лингвистом. Задача состоит в том, чтобы графически представить исходный текст рассказчика, отделив его от повтора и вариаций расшифровщика. Параллельно с уточнением транскрипционной записи текста уточняется деление текста на предложения, что нередко оказывается далеко не тривиальным[11], а также его пофразовый перевод на русский язык..

Очередной этап – понимание того, как устроен текст, его лингвистический анализ: морфологический анализ словоформ (глоссирование) и анализ используемых в нем синтаксических структур. Наконец, дискурсивный анализ текста помогает понять стратегии, используемые рассказчиком при изложении событий. На каждом этапе может уточняться транскрипционная запись текста (очевидно, что мы не только понимаем то, что слышим, но и слышим то, что понимаем), а в связи с этим иногда и его пофразовый перевод на русский язык.

Обработанный таким образом текст рассматривается далее с точки зрения выявления отраженных в нем социальных, исторических и культурных реалий. На этом этапе обработки текст снабжается историческими и этнологическими комментариями, что дает возможность лучше понять как логику излагаемых в тексте событий, так и логику самого изложения.