Раздел 4 Наука и высшее образование в России

На чем спотыкается советская наука?

Печ. по: Ханин Г.И. На чем спотыкается советская наука? // Постижение / Сб. ст. М.: Алгоритм, 1989. С. 45-87.

Нас не видят

В своей статье «Почему у нас нет великих экономистов» российский экономист В. Федоров обращал внимание на тот факт, что за 40 лет существования Нобелевской премии по экономике среди ее лауреатов нет российских (единственный российский лауреат этой премии Л. В. Канторович был математиком).

Не убежден, что данный показатель – наилучшее мерило уровня экономической науки, но есть и другие свидетельства. На российских авторов почти не ссылаются в учебниках по истории экономической мысли, в иностранных экономических учебниках и научных статьях (за исключением специально посвященных России). В зарубежных книгах об экономической истории России преобладают ссылки на иностранных ученых, даже если авторы знают русский язык. Не помогает и перевод на английский. Так, в издательстве, занимающемся переводом российских журналов, мне объяснили, что переводной экономический журнал покупают за границей в количестве… 39 экземпляров.

Показатели цитируемости российской даже естественно-научной литературы позорно низкие, а по экономической и гуманитарным наукам они вообще не приводятся – видимо, даже сравнивать неудобно.

Расчеты по объему и динамике экономического развития России за три века до 1900 г. принадлежат исключительно западным авторам.

Беспомощность и некомпетентность многие российские экономисты проявляют, в частности, при обсуждении перспектив экономического развития России и выхода из кризиса, поскольку, за единичными исключениями, опираются на официальные статистические данные, не пытаясь проверить их достоверность. Так, не удосужились пересчитать динамику важнейшего фактора экономического развития – основных фондов, которые, по официальным оценкам, не сократились за постсоветский период при падении объема капитальных вложений в несколько раз, по тем же официальным данным. Чего не может быть, как понимает мало-мальски грамотный экономист. Столь же поразительна недооценка (как минимум в 5 раз) стоимости основных фондов.

Неудивительно, что и официальная наука, и государственные органы просмотрели наступивший после завершения восстановительного периода в 2008 г. экономический кризис и не вскрыли истинных причин огромной инфляции в этом же году. Правда, такой же просчет совершили все международные финансовые организации. Видимо, экономическая наука деградирует не только в России.

Большую озабоченность слабостью советских экономистов выражали симпатизировавшие перестройке иностранные государственные деятели. Бывший немецкий канцлер и министр финансов ФРГ Гельмут Шмидт сказал в 1991 г.: «Беда ваша в том, что у вас мало или почти нет серьезных экономистов»[1]. Джордж Сорос писал в 1991 г.: «…Полное отсутствие элементарных экономических знаний – болезнь, которой страдает вся страна, вплоть до самых верхних эшелонов власти. Контраст c Китаем поразителен. Бывший генеральный секретарь коммунистической партии Китая Чжао Цзы Ян был превосходным экономистом, и в его распоряжении был целый полк блестящих молодых умов. В Советском Cоюзе нет ничего подобного»[2].

Всегда ли была жалкой российская экономическая наука?

Расцвет российской экономической науки пришелся на конец XIX – начало XX века. Получив прекрасное образование в российских и западных высших учебных заведениях и неограниченный доступ к мировой научной литературе, российские экономисты внесли оригинальный вклад в мировую экономическую науку. К сожалению, этот вклад долгое время не был должным образом оценен. Так, в трехтомной «Истории экономической мысли» Шумпетера, законченной в 1954 г., среди сотен авторов почти нет имен русских ученых-экономистов. Только в 50–60-е годы на Западе открыли для себя труды А. В. Чаянова, М. И. Туган-Барановского, Н. А. Кондратьева, Е. С. Слуцкого, В. К. Дмитриева, А. А. Богданова и других.

Октябрьская революция и гражданская война негативно отразились на состоянии экономической науки. Почти перестали выходить экономические журналы, печататься экономические книги, защищаться диссертации. Но в то же время взошла звезда и А. В. Чаянова с его блестящей книгой о методах бесстоимостной оценки продукции и затрат и Б. Д. Бруцкуса с его критикой социалистической экономики (опередившей труды Хайека и Мизеса), а также С. Г. Струмилина. Еще в 1918 г. рядом экономистов выдвигались талантливые проекты денежных реформ.

В период нэпа были высланы за границу некоторые крупные русские экономисты, в том числе и Б. Д. Бруцкус. Но все же профессиональные знания экономистов были востребованы, на их знания и опыт опирались экономические ведомства, они формировали экономическую политику. Лучшие произведения Н. Д. Кондратьева, Л. Н. Юровского, А. В. Чаянова, А. Г. Вайнштейна вышли как раз в этот период. Издавались очень содержательные и квалифицированные экономические журналы. Достаточно успешной была научная деятельность Е. А. Преображенского с его теорией социалистического накопления, надолго сформировавшей экономическую политику СССР и многих развивающихся стран, Е. С. Варги, И. А. Трахтенберга. Уже в самом конце 20-х годов вышла пионерная работа Г. А. Фельдмана по моделям экономического роста, на многие годы опередившая западные исследования. Первые проекты пятилетнего плана и годовые контрольные цифры, созданные под руководством В. Г. Громана, были весьма квалифицированными и носили пионерный характер.

Думаю, что в этот период наша экономическая наука в целом была на мировом уровне, экономику в вузах преподавали преимущественно высококвалифицированные и яркие экономисты, что позволяло надеяться на формирование хорошей научной смены.

Заморозки и оттепели сталинского периода

Черной страницей для советской экономической науки явились 30–40-е годы. Не буду описывать колоссальные гонения, которым подверглись экономисты дореволюционной школы. В частности, упомяну об аресте и расстреле ведущего научного сотрудника Института экономики АН СССР М. И Кубанина за правдивую статью о производительности труда в сельском хозяйстве СССР и США. За аналогичную статью по промышленности в том же сборнике был арестован и осужден С. А. Хейнман. И самым трагичным было даже не уничтожение или тюремное заключение многих выдающихся экономистов, а созданная в те годы атмосфера отвращения к научному творчеству, осуждение и преследование самостоятельного научного мышления. Последняя содержательная теоретическая дискуссия была в 1930 г. по вопросу о судьбе денег в командной экономике. Деградировала и система подготовки научных работников.

Но 30–40-е годы характеризовались для экономической науки периодом чередования репрессий и краткосрочных оттепелей, когда выходило немало интереснейших и высококвалифицированных работ и учебников по советской и мировой экономике, и только недостаток места не позволяет их все привести. Они свидетельствовали об огромной эрудиции, трудолюбии и добросовестности ряда наших экономистов.

Только в качестве примера назову работы А. И. Ротштейна по промышленной статистике, Е. С. Варги по экономике капиталистических стран и экономическим кризисам, уникальные по богатству фактического материала произведения И. А. Трахтенберга и Л. А. Мендельсона по денежным и экономическим кризисам, учебник Э. Я. Брегеля по кредитной системе капитализма, учебник П. И. Лященко по истории народного хозяйства СССР, Ш. Я. Турецкого по ценообразованию в СССР, В. С. Райхера по теории и истории страхового дела, ряд других. В 1939 г. вышли небольшими тиражами неортодоксальные произведения Л. И. Канторовича и В. В. Новожилова. Академик С. Г. Струмилин, не видя возможности правдиво писать о современной советской экономике, создал ряд выдающихся работ по истории дореволюционной экономики России.

Серьезным вкладом в мировую экономическую науку стали разработанные в СССР методы планирования и управления. Экономические ведомства в конце 30-х годов создавали научные советы из старых «буржуазных» специалистов[3], что свидетельствовало о высокой их оценке властями.

В то же время успешная научная деятельность этих и некоторых других выдающихся советских экономистов в этот период была скорее исключением. Показательно, что академик П. П. Маслов, характеризуя работу единственного тогда академического экономического института – Института экономики АН СССР – говорил в беседе с академиком В. И. Вернадским: «Работа Института "коммунистическая" – дорого стоит и плохого качества. Много сотрудников, которые ничего не делают»[4].

В 1946–1947 гг. вышло несколько квалифицированных и правдивых произведений о выдающихся достижениях военной экономики США и серьезных изменениях в экономике капиталистического мира в целом во время войны, по истории мировой экономической мысли. За эти книги и в рамках борьбы с космополитизмом был расформирован очень сильный научный коллектив Института мирового хозяйства, возглавлявшийся многие годы Е. С. Варгой, а авторы крамольных книг, включая и Е. С. Варгу, подвергнуты унизительной критике[5].

Оживление в экономической науке в сталинский период последний раз произошло в начале 50-х годов в связи с экономической дискуссией по учебнику политической экономии, в ходе которой впервые с конца 20-х годов относительно свободно высказывались самые разные мнения (в рамках социализма) по проблемам политической экономики социализма.

Завершая рассмотрение развития экономической науки в сталинский период, можно сказать, что при унификации и догматизации в области экономической теории (политической экономии) поощрялись исследования в области конкретной экономики и экономической истории.

В целом огромная работа по созданию совершенно новой и оказавшейся жизнеспособной системы командной экономики советской наукой была исследована очень слабо. Практика оказалась намного более эффективной, чем поставленная в тяжелейшие условия и репрессированная наука. Не было даже издано ни одной книги по теории и методологии народнохозяйственного планирования (первая вышла уже после смерти И. В. Сталина в 1954 г.).

Как сказалась слабость экономической науки на развитии советской экономики?

Конечно, возникает закономерный вопрос: почему при почти непрерывно слабеющей экономической науке советская экономика добивалась серьезных и даже (1950-е годы) блестящих экономических успехов?

Прежде всего, не следует преувеличивать роль экономической теории в развитии экономики. Здесь я готов присоединиться к мнению Игоря Бирмана, что успехи, равно как и неудачи американской экономики (и других экономик) мало зависят от состояния экономической науки[6]. Единой экономической теории не существует, различные экономические школы по-разному объясняют экономическую действительность и подходят к экономической политике. Не существует методов для определения преимуществ той или иной школы, кроме экономической практики, которая зависит от многих других факторов. Гораздо большую роль в достижении практических результатов играют овладение методами статистики и знание истории экономики[7].

При всей слабости экономической теории уровень конкретных отраслевых экономических наук был относительно высок. В СССР всегда было довольно значительное количество экономистов, хорошо знавших и понимавших экономику отдельных отраслей.

Как же оценивало советское руководство компетентность экономистов? Работ, исследовавших эффективность советского государственного управления, и после 1991 г. практически нет даже после открытия многих архивов. Особенно трудно оценить эту проблему применительно к высшему уровню советского руководства. Приходится поэтому преимущественно судить по действиям. Мы не знаем даже, кто были экономическими советниками И. В. Сталина по советской экономике и были ли вообще, или же он полагался на мнение официальных органов. В конце 20-х годов он ценил выдающегося статистика В. С. Немчинова.

Если же судить по характеру экономической политики, она была достаточно продуманной, за исключением 1929–1932 гг., когда только нащупывались методы управления командной экономикой. Но даже в этот период принимались многие удачные решения, на десятилетия определившие успехи советской экономики. Упомяну налоговую и кредитную реформы начала 30-х годов, совершенствование балансового метода планирования, создание МТС. Отрывочные сведения в экономической литературе об истории выработки этих решений говорят о том, что их инициаторами были практические высокопоставленные работники соответствующих ведомств (но не первые их лица).

Из этого можно сделать вывод, что руководители многих ведомств ценили талантливых экономистов. Об этом же говорит и создание накануне войны в ряде ведомств научно-консультационных органов, включавших исключительно квалифицированных экономистов старой школы. Многие хозяйственные руководители разных уровней, как и американские собственники и менеджеры, не будучи искушенными в экономической теории и прочих экономических науках, но обладая большим здравым смыслом и производственным опытом, были в состоянии понять многие нужные им в работе экономические категории и оценить подчиненных им экономистов. Мой небогатый практический опыт работы на предприятиях и в совнархозе в начале 60-х годов говорит именно об этом. Статьи и книги, мемуары многих советских хозяйственников среднего уровня, публиковавшиеся в 60–80-е годы, более содержательны, чем произведения многих профессиональных советских ученых.

Наконец, сама командная экономика оказалась достаточно жизнеспособной, а иногда (в 50-е годы) и намного эффективнее экономики развитых капиталистических стран, не говоря уже о развивающихся. Стоило, однако, в 60–80-е годы деградировать личному составу всех уровней хозяйственного управления и демонтироваться механизму командной экономики, чтобы здравый смысл и опыт хозяйственных руководителей все слабее компенсировали слабость экономической науки.

Период после смерти Сталина вплоть до конца 60-х годов стал периодом расцвета советской экономической науки и началом ее нового упадка. Расцвету способствовали три обстоятельства: смягчение идеологического пресса, значительное расширение публикации статистических данных и освобождение из заключения ряда советских экономистов. Ввиду очевидности первых двух факторов остановлюсь на третьем. Поражает творческая активность выдающихся экономистов начала ХХ века, не утративших в заключении ни знаний, ни творческой активности – А. Л. Вайнштейна, Я. Б. Кваши, C. А. Хейнмана, C. А. Далина. Всего за 5–7 лет после освобождения они опубликовали ряд выдающихся работ по народнохозяйственному учету и статистике (Вайнштейн), методам измерения основных фондов (Кваша), анализу эффективности советской экономики (Хейнман), экономике капиталистических стран (Далин).

В этом же ряду назову подвергшегося острейшей критике в 1949 г. Л. А. Мендельсона, опубликовавшего в конце 50-х – начале 60-х годов расширенное издание выдающейся работы по истории мировых экономических кризисов. Пользуясь ослаблением идеологического пресса, советские экономисты провели весьма содержательные дискуссии по многим политэкономическим проблемам советской экономики (особенно судьбе денег и товарно-денежных отношений при социализме). Оживленно обсуждались теоретические выводы из опубликованных в конце 50-х годов книг Л. В. Канторовича и В. В. Новожилова. Выходили очень содержательные, с огромным фактическим материалом книги сотрудников вновь созданного в 1957 г. Института мировой экономики и международных отношений. Благодаря многочисленным переводам работ зарубежных авторов и началу международных научных контактов советские ученые вновь познакомились с трудами западных экономистов и немало полезного из них позаимствовали. Смею при этом утверждать, что работы Вайнштейна, Хейнмана, Кваши, Мендельсона и тогда не уступали, а в чем-то превосходили по качеству работы западных экономистов. Эти труды там, к сожалению, изучали, в основном, советологи, что помешало их большей мировой популярности.

Об интеллектуальном потенциале советской экономической науки в 60-е годы свидетельствует тот факт, что эмигрировавшие в 70-е годы советские ученые-экономисты вполне достойно выглядели среди западных советологов. Особенно хочу отметить в этой связи И. А. Бирмана, который намного более квалифицированно и проницательно оценивал в этот период многие явления советской экономики.

Факторы деградации

Проанализируем основные, на мой взгляд, факторы деградации экономической науки СССР, возникшие уже в 1960-е годы и сказывающиеся до сих пор.

Мегаломания. Рост потребности страны в квалифицированных кадрах, масштабов хозяйства, огромное увеличение роли государства в экономике способствовали увеличению числа научных работников, в том числе и экономистов. Число научных работников-экономистов выросло, видимо, в десятки раз уже к началу 60-х годов. Новые научные работники чаще всего кончали весьма посредственные школы, учились преимущественно у посредственных профессоров (лучших уничтожили или они эмигрировали)[8], за рубеж не выезжали, иностранных языков чаще всего толком не знали, оригинальные идеи боялись высказывать, потому что за это наказывали. Нужно удивляться не тому, что у нас было очень мало выдающихся научных работников-экономистов, а тому, что они все-таки были, и не только среди старшего поколения.

В 30-е годы в СССР была создана организация научной деятельности, принципиально отличная от дореволюционной российской и зарубежной; смысл ее еще не раскрыт в полной мере[9]. Центром фундаментальной науки вместо университетов стала влачившая при царизме весьма жалкое существование и малоавторитетная Академия наук, а в области прикладной науки, вместо вузов и корпораций – отраслевые научно-исследовательские институты, подчиненные наркоматам. Такая организация в наибольшей степени соответствовала характеру командной экономики и тоталитарного общества. Возможно, в области естественных и технических наук она действительно отвечала задаче заимствования иностранных научных и технических достижений. И определенно, она помогала сделать науку более управляемой («Управляемая наука» – так назвал свою блестящую книгу о советской науке А. Поповский). Но эта система отрезала науку от высшего образования и обрекала на деградацию обе эти сферы. Если в области естественных наук и техники эта реорганизация и имела некоторые временные достоинства, то для общественных наук – только недостатки.

В создании крупных научных коллективов в области общественных наук советское руководство механически распространяло опыт естественных наук, в то время как в общественных науках, в том числе и экономических, характер научного труда принципиально отличается и не требует создания крупных научных коллективов. Я в 90-е годы знакомился с деятельностью ряда западных (а в 2005 г. – и японских) научных центров, обычно при ведущих университетах, по исследованию экономики СССР и России, и нигде в них число научных сотрудников не превышало 5–6 человек (вместо сотен в аналогичных советских), что не мешало им выпускать весьма квалифицированные научные работы. Крупные по числу сотрудников организации требовали создания многочисленной бюрократической надстройки – очень удобной для квазинаучной деятельности.

Огромное увеличение количества научных работников, сосредоточенных в крупных коллективах, само по себе имело отрицательные последствия. Экономистам известен закон Грэшема, согласно которому при равноценном приеме плохих и хороших денег плохие деньги вытесняют хорошие. Наличие большого количества посредственных и бездарных научных работников, как неизбежное следствие роста их числа, в больших коллективах создавало огромные препятствия для научной деятельности сильных ученых. Последние демонстрировали научную никчемность большей части остальных сотрудников, которые нередко из чувства зависти и соперничества пытались от них под разными предлогами (чаще – по идеологическим мотивам) избавиться, что нередко и удавалось.

Со второй половины 50-х годов в СССР тенденция к мегаломании окрепла: появилось много новых исследовательских научных институтов, преимущественно академических, а также Госплана СССР и отдельных министерств. Хотя мне не встречались сравнительные данные о количестве научных работников-экономистов в разных странах, выскажу предположение, что в 60-е годы СССР занимал по их числу 2-е место в мире после США. Косвенным свидетельством этому являются огромные тиражи экономических журналов в тот период. В международных научных институтах, например, были заняты тысячи сотрудников, чего не могла позволить себе ни одна страна мира, кроме США.

Академкраты. Сложность проблемы подбора руководителей этих крупных научных коллективов состояла в том, что заметные ученые, как правило, плохие администраторы и не стремятся к административной работе. К тому же они обычно имеют собственное мнение и поэтому плохо управляемы. И постепенно власть выбрала самое худшее: стала наделять управляемых администраторов званиями выдающихся ученых.

Для лучшего понимания изменений в руководстве наукой напомню вкратце эволюцию отношения советской власти с Академией наук СССР. Советское руководство впервые задумалось о ее месте в науке и обществе в 1928 г., накануне первой пятилетки. Первоначально усилия советской власти были направлены в основном на обеспечение большей лояльности советской власти, к которой многие академики относились отрицательно. Именно этим объясняются грубые формы вмешательства власти в процесс выборов академиков в 1929 г. Оно касалось исключительно отделения гуманитарных наук и обеспечило включение в состав академиков коммунистов, часть из которых не имели значительных научных заслуг[10]. Важно отметить, что большинство из избранных академиков, в том числе все гуманитарии, не возглавляли научные учреждения, а многие даже не работали в академических институтах. Осенью 1929 г. произошла чистка аппарата Академии наук СССР, вице-президентом стал коммунист Г. М. Кржижановский. Так Академия наук СССР стала «управляемой», и в 1930 г. началось позорное «академическое дело» в отношении ряда ученых-гуманитариев для окончательного запугивания академиков и интеллигенции.

Уже в 1929 г. был принципиально решен вопрос о выборе между университетами и Академией наук в качестве центра науки в пользу последней. Три события способствовали реальному превращению: переезд ее в Москву в 1934 г., объединение с Комакадемией с ее историческими, философскими и экономическими институтами в 1936 г. и появление в ее составе технических институтов в 1937 г. В результате ее доля в общих бюджетных расходах на науку выросла с ничтожных 2% в 1929 г. до 24% в 1940 г.[11]

Еще чуть ли не с петровских времен действовало положение, что научные учреждения в системе Академии наук находятся «при академиках». Почти все научные учреждения Академии наук в 1932 г. (48 из 51) возглавлялись академиками[12]. Но в начале 30-х годов научные организации были еще очень малы по численности (максимум 10–20 научных сотрудников), и трудности управления ими поэтому были невелики.

Положение стало меняться, видимо, уже к концу 30-х годов, когда число научных учреждений стало стремительно увеличиваться, как и численность их сотрудников. Чтобы решить проблему управления этими монстрами, была создана система научной номенклатуры. Если у какого-то ученого нет крупных научных заслуг, но он управляем и имеет поддержку в руководстве Академии наук СССР и отделе науки ЦК КПСС, то сначала создается институт под его руководством, а затем его «протаскивают» в члены-корреспонденты и академики.

К сожалению, мы до сих пор не имеем правдивой истории Академии наук СССР, поэтому для выявления истины приходится обращаться не к трудам историков науки, воспоминаниям отдельных ученых, неизбежно в какой-то степени субъективных.

Приведу здесь мнение самых выдающихся советских ученых того периода – П. Л. Капицы и В. И. Вернадского. В опубликованных дневниках Вернадского конца 30-х годов содержится немало резкой критики в адрес руководства и аппарата Академии наук СССР, их методов руководства наукой. Капица был просто в ужасе от научного и интеллектуального уровня руководства Академии наук СССР[13]. Оценивая советскую науку того времени, он даже считал, что «хуже всего у нас Академия»[14].

Академия наук СССР в 30-е годы потеряла свой статус самоуправляемой организации, какой она была до 1929 г. и превратилась в обычную бюрократическую организацию, лишь прикрытую элементами самоуправления (ежегодные общие собрания, выборы академиков и членов-корреспондентов), как и все советское общество и КПСС с несоблюдавшейся Конституцией и Уставом КПСС. Дело доходило до смешного: чтобы утвердить секретаря своей лаборатории, академику Вернадскому пришлось согласовывать этот вопрос в отделе кадров Президиума Академии наук.

Низкую эффективность весьма разросшейся к середине 30-х годов научной и образовательной сферы, ее неспособность обеспечить нужды усложнившейся экономики и общества власти осознали относительно быстро. Отсюда резкая критика этой сферы в печати и весьма энергичная деятельность по ее рационализации. Другое дело, что эти полезные меры[15], начатые с 1936 г., не решали главных проблем организации всего научного сектора.

Место академиков в системе руководства советской наукой, в том числе и экономической, стало коренным образом меняться в 50–60-е годы. Справедливости ради отмечу, что хотя профанация звания академика и его места в руководстве наукой началась еще при жизни Сталина, тем не менее в естественных науках и даже в экономике тогда еще решающее значение имели компетентность, научные заслуги.

Так, даже среди экономистов подавляющее большинство академиков составили бывшие меньшевики и буржуазные специалисты (Маслов, Струмилин, Трахтенберг). Членов КПСС среди академиков еще в начале 40-х годов были единицы. Академики-руководители небольших по размеру научных учреждений (опять-таки за минусом философии) еще были крупными учеными. Академия наук в области кадровой политики являлась, таким образом, исключением среди советских общественных институтов.

Серьезным отступлением от этих особенностей Академии стали выборы 1943 г. Создание сословия академкратов (удачное название по аналогии с партократами, придуманное журналистом А. Салуцким)[16] имело многообразные разрушительные последствия. Главное из них – моральная дискредитация научной деятельности в СССР. Вместо оценки по научным заслугам цинично проводился курс на оценку по степени близости к начальству и управляемости. Моральное разрушение с тех пор пошло ускоренными темпами. Академики-директора научных институтов становились маленькими царьками, около которых образовался двор приближенных, подхалимов, с присущими царским дворам интригами и подсиживанием. От них очень многое зависело в судьбе ученого: продвижение по службе, допуск к защите диссертации, публикации, обеспечение жилплощадью, получение командировки и т.д.

К счастью, многие директора институтов были вполне приличными, цивилизованными людьми и нередко создавали благоприятные условия для научной работы, однако это не могло помешать системной деградации.

Замечу, что при всей слабости академической экономической науки она была в этот период намного выше вузовской и отраслевой, где все указанные недостатки были еще больше, а требования к качеству научных исследований – намного ниже.

Оторванность от мировой науки. В сталинский период предпринимались максимальные усилия по ограничению влияния мировой экономической науки на советскую. В послесталинcкий период отчасти возобновилось участие советских ученых в международных конференциях, научные командировки. Шире стали переводиться работы западных экономистов, в том числе и немарксистские. Наибольшее влияние на советских экономистов в плане экономической теории оказали перевод учебника по экономической теории Самуэльсона и книг Гэлбрейта. Переводилось немало конкретно-экономических работ по теории и практике управления, экономико-математическим методам, оказавших большое влияние на прикладные экономические исследования. Поступали в крупнейшие библиотеки СССР и единичные западные работы о советской экономике, но только единицы из советских экономистов использовали их в своих исследованиях.

Изолированность советской экономической науки, ее провинциализм делали невозможным сравнение ее результативности с мировой. Отсутствие возможности (и потребности) сравнения с мировым уровнем создавали комфортные условия для посредственных ученых и бесплодных научных коллективов. О низкой оценке работ советских ученых мировым научным сообществом свидетельствует следующий, на мой взгляд, очень показательный факт. Великий экономический историк современности Фернан Бродель, характеризуя в своем знаменитом трехтомнике российскую экономику XVI–XVIII веков, ссылается практически исключительно на работы западных экономистов или русских ученых-эмигрантов.

Относительно развитые в тот период международные контакты советских экономистов с учеными социалистических стран показали, что по сравнению со специалистами из Венгрии, Польши, Чехословакии советские экономисты были, как правило, намного слабее.

Экономико-математические методы: трагическое заблуждение. С конца 1950-х годов на развитие советской экономической науки все возрастающее влияние оказывали экономико-математические методы. Они использовались в ограниченной степени в экономических исследованиях в 20-е годы (модели расширенного воспроизводства, методы математической статистики), но были осуждены в 30–40-е годы как формалистические и практически прекращены. Их возвращение в конце 50-х годов, связанное во многом с новаторскими работами В. Новожилова и Л. Канторовича, было связано с большей свободой в экономических исследованиях, открытием новых экономико-математических методов, казалось, обозначивших новые перспективы (линейное программирование, межотраслевой баланс) управления экономикой, пиететом перед математикой и быстро развивающейся в те годы вычислительной техникой.

Конечно, экономисты и хозяйственники осознавали примитивность существующих методов планирования и управления, их неадекватность усложнившейся экономике, а также недостаточность и неубедительность, примитивность многих положений традиционной политической экономии. Таким образом, появление новой научной парадигмы упало на подготовленную общественную и научную почву. И, как это часто бывает, недостатки новой парадигмы не замечались или относились за счет ее молодости, слабой разработанности.

Уже первые 10–15 лет использования экономико-математических методов в СССР достаточно очевидно показали, что их возможности непомерно преувеличивались. Самое главное, что заложенные в основе многих из них положения носили умозрительный характер. Экономико-математические модели настолько упрощали действительность, что их использование не имело практического значения[17].

Критика теоретических положений многих экономико-математических исследований, весьма квалифицированно проводившаяся некоторыми советскими экономистами старшего поколения, воспринималась как консерватизм и догматизм[18]. Однако явные неудачи практического использования новых методов побудили ряд добросовестных сторонников этого направления уже в начале 1970-х годов обратиться к традиционным проблемам и методам экономики. Назову среди них того же Игоря Бирмана, после переезда в США в начале 70-х годов никогда ими не занимавшегося, и В. А. Волконского.

Еще раз процитирую Игоря Бирмана: «Умный Канторович приблизился к пониманию бесплодности наших усилий, осенью 1972 г. прочитал на моем семинаре доклад "О трудностях применения линейного программирования"… Проблемы он здраво обозначил, выход не указал. Сейчас, думаю, не указал, потому, что понял – его нет. По рассказу близкого к нему "чистого" математика, в последние свои годы, на исходе, Канторович симулировал экономико-математическую научную деятельность»[19].

Между тем экономико-математическое направление в СССР приобрело уже научно-организационную инерцию и интеллектуальную респектабельность. Его лидеры были удостоены Ленинской премии, а один из них – даже Нобелевской премии по экономике. Был создан специальный Экономико-математический институт Академии наук СССР и множество отделов в отраслевых институтах, кафедры в вузах, защищены сотни, если не тысячи диссертаций по этой теме. Постепенно научные работники этого направления стали преобладать среди академиков и членов-корреспондентов. Необъятные возможности открывало развернувшееся в начале 70-х годов создание автоматизированных систем управления.

Вредное влияние столь широкого использования экономико-математических методов на развитие экономической науки в СССР состояло в том, что в связи с этим стало возможным считаться экономистом, почти ничего не понимая в экономике и реальной экономической жизни. Формулы заслонили экономику.

Исключения из практической бесплодности (если не вредности) применения многих экономико-математических методов были, можно сказать, единичные. Так, известный математик В. М. Глушков часами в течение длительного времени наблюдал характер деятельности хозяйственных руководителей разного уровня. У него были интересные экономические идеи по совершенствованию командной экономики. Весьма проницательные публицист Максим Калашников и экономист Сергей Кугушев исключительно высоко оценивают научные заслуги и результаты практической деятельности с использованием экономико-математических методов Побиска Кузнецова и Спартака Никанорова[20]. Но как раз положительные научные результаты отвергались и замалчивались, что и случилось с указанными учеными.

Здесь следует отметить, что неоправданная гипертрофия экономико-математических методов наблюдалась и в западных странах, вызывая протесты уважаемых экономистов (первым из них был еще в 1930-е годы Д. М. Кейнс). Сказались и влияние этого уже весьма авторитетного направления, и потеря критериев результативности экономической науки.

Пожалуй, одним из немногих положительных аспектов этого направления стало приобщение советских экономистов к мировой экономической науке, пусть и не очень плодотворное. По иронии судьбы, именно представители этого направления сыграли решающую роль в определении экономической политики в период перестройки, ибо именно они заняли к этому времени ведущие административные позиции в академической экономической науке.

Исчезновение экономических школ. Наука, как правило, функционирует в рамках научных школ, руководимых выдающимися учеными, которые вырабатывают оригинальные методы исследования и группируют вокруг себя своих учеников, продолжающих традиции этой школы после смерти основателей этих школ. Их существование в период сталинизма в экономической науке было невозможно. После смерти Сталина постепенно стали возникать школы, или, лучше сказать, в силу их ничтожных размеров «школки», и в экономической науке. Они были в Институте экономики АН СССР вокруг А. B. Ноткина, Я. Б. Кваши, занимавшихся макропропорциями советской экономики, вокруг C. А. Хейнмана, исследовавшего внутреннюю структуру экономики, вокруг Я. А. Кронрода, отстаивавшего товарный характер советской экономики. Возникла экономико-математическая школа Л. В. Канторовича. Была, как бы ее ни оценивать, школа Н. А. Цаголова в МГУ, школа Н. Н. Моисеева на ВЦ АН СССР, школа В. М. Глушкова. Несколько успешных научных школ было в Институте мировой экономики и международных отношений АН СССР. Все эти школы (в разной степени) положительно влияли на развитие экономической науки в СССР.

В 70–80-е годы они стали исчезать. Часто причиной была смерть их основателей – ученики оказывались неспособны следовать своим учителям. Нередко их разгоняли, как школу Я. А. Кронрода. Смерть научных школ свидетельствовала о слабости советского научного сообщества в экономической науке. На чем держатся западные научные школы? Прежде всего, на высоком научном авторитете их основателей. Во-вторых, на преданности науке его учеников. В СССР второй фактор отсутствовал.

Роль деградации экономической науки в крахе перестройки

Перестройка обнаружила, что подавляющему большинству советских экономистов сказать содержательно нечего. Как справедливо отмечал Игорь Бирман, в отличие от литераторов у экономистов почти не оказалось в столах неопубликованных произведений, что говорило о их несостоятельности как научного сообщества[21]. Перестроечная экономическая литература примечательна своей критической направленностью. Когда же потребовалось концептуально обосновать изменения в экономической системе, выявилась бесплодность советской экономической науки, ибо научный результат требует многих лет размышлений[22].

Наиболее громко заявила о себе группа экономистов рыночной направленности, сильная в критике состояния экономики и слабостей прежнего хозяйственного механизма, но, как правило, не способная (из-за незнания) учесть исторические особенности российского экономического развития и специфики институционального характера советской экономики общества, а также реального механизма функционирования современной рыночной экономики. Непрерывные провалы на этом пути в 1988–1991 гг. трактовались не как его ошибочность, а как результат непоследовательности в его проведении.

Советское политическое руководство на заключительном этапе перестройки (1989–1991 гг.) ориентировалось исключительно на эту группу экономистов. При этом речь шла преимущественно о статусных экономистах-академиках, среди которых лишь Ю. В. Яременко имел реальные научные достижения. Действительно ценные и оригинальные экономические работы в этот период публиковались низкостатутными экономистами, к голосу которых государcтвенно-партийная бюрократия, привыкшая ориентироваться на научную номенклатуру, не прислушивалась.

Поразительно, что меньше всего к разработке экономических рыночных реформ привлекались научные работники институтов, изучавших мировую экономику, имевшие реальные представления о современной рыночной экономике. И совсем игнорировались противники рыночных реформ, которые к концу перестройки представили наиболее глубокие научные работы, проницательно предсказывавшие пагубные экономические последствия форсированного перехода к рынку и представившие альтернативные экономические программы[23]. Не получили общественного признания предложения по эволюционному пути перехода к рынку с помощью двухуровневой экономики, опять-таки принадлежащих малостатусным экономистам (С. Л. Комлев и другие).

Таким образом, на переломном для СССР периоде экономического и политического развития советскому народу пришлось расплачиваться за долголетнюю деградацию экономической науки и ее порочную организацию. Неудивительно, что, осознав наконец слабость собственной экономической науки (и не умея оценить сохранившиеся ее сильные элементы), советское руководство к концу перестройки все чаще начало ориентироваться на рекомендации международных экономических организаций и экспертизу западного научного сообщества, плохо понимавшего особенности российской и советской экономики (советологи к составлению этих рекомендаций не привлекались).

Экономическая наука России в постсоветский период

Достаточно печальное состояние советской экономической науки к концу 80-х годов еще больше усугубилось в постсоветский период. Правда, уменьшилось идеологическое давление, возросшие возможности международных контактов расширили экономический кругозор и пополнили багаж экономистов достижениями мировой науки (но нередко также и ее ошибками и провалами, которых, кажется, становится больше).

Мне представляется, однако, что минусов стало намного больше. Прежде всего, катастрофически упали престиж и социальный статус научного работника. Российское руководство проявило поразительное пренебрежение к судьбе науки как раз в тот период, когда ее роль в развитии общества резко выросла. Справедливо отметив бесплодность многих (если не большинства) научных работников и научных учреждений, оно, вместо требующей ума и настойчивости кропотливой работы по реформированию организации науки (и образования), решило посадить их на голодный паек. Оставшись практически без средств существования, многие исследователи либо покидали научные учреждения, благо, для экономистов в этот период открылись большие и денежные возможности работы в новых экономических структурах, либо переключились на преподавательскую работу (число студентов-экономистов выросло раз в 5, если не больше). Ни о какой их научной работе не могло быть и речи.

Выпускники российских экономических вузов имели возможность несравненно (нередко – в десятки раз, например, в инвестиционных банках) лучше зарабатывать, чем на научной или преподавательской работе. Конечно, фанатики от науки всегда были и будут, но это все же исключения. Многие пробивные (для издания учебников нужны были связи) научные работники нашли выгодную сферу существования в издании убогих копий западных учебников, за которые тоже неплохо платили.

Намного труднее стало с публикацией книг. Никуда не делись и старые болезни советской экономической науки. Организация научных исследований и самих академических институтов не изменилась: все тот же многочисленный состав и бюрократическая организация. Но почти отпала работа на государственный заказ: ее прибрали к рукам более сноровистые разнообразные центры, близкие к властям благодаря участию в их создании бывших государственных чиновников (например, возглавляемый Е. Т. Гайдаром Институт переходной экономики). Нечего и говорить, что и весьма скромное место науки в деятельности вузов еще больше уменьшилось и стало почти незаметным[24].

Сохранилась и академкратия. Разрушив в угаре «реформирования» немало полезных элементов прежней хозяйственной и общественной системы, российское руководство не решилось на давно уже назревшее реформирование одного из самых косных элементов прежней бюрократической системы – Академии наук СССР, спешно переименованной еще до распада СССР в Российскую академию наук, причем порядки в ней остались практически те же, что и в советской. И, главное, сохранилось главенство в этой системе академиков, избрание которых все меньше зависело от научных заслуг.

Правда, влияние Академии на общественную жизнь заметно уменьшилось. К мнению экономических институтов власть и новые руководители экономики, радикальные реформаторы, почти не прислушивалась.

Следует тем не менее признать, что критика Отделением экономики РАН (как и многими другими экономистами) экономической политики российского руководства в этот период была справедливой и полезной. В профессиональном отношении в этом споре академическая наука выглядела более убедительной и доказательной.

Научная жизнь в экономических академических учреждениях в этот период все больше замирала. Руководители многих из них сконцентрировались на сдаче площадей в аренду. Лишь очень немногие академики-экономисты в этот период выпустили серьезные работы.

Пожалуй, нагляднее всего деградация Отделения экономики РАН, да и всего РАН, потеря его членами элементарных профессиональных и нравственных норм проявились в истории с избранием пару лет назад в качестве почетного члена РАН Владимира Квинта. Почетными членами Академии наук являются иностранные ученые, внесшие выдающийся вклад в науку. Насколько мне известно, это требование действительно выполнялось. По Отделению экономики иностранные почетные члены долгое время не избирались, только на излете перестройки и в постсоветский период ими стали два действительно крупных ученых – изобретатель межотраслевого баланса Василий Леонтьев и крупный эконометрик в области макроэкономического прогнозирования Лоуренс Клейн.

После смерти Василия Леонтьева новым почетным членом РАН неожиданно был избран экономист из США Владимир Квинт, работавший в 1970-е – начале 1980-х годов в Институте экономики Сибирского отделения РАН, потом – в Институте экономики АН СССР. О его научных работах в тот период никто не мог вспомнить, зато о нем отзывались как о весьма энергичном человеке со связями. После его отъезда в США в конце 80-х годов в российской печати (в основном, газетах) периодически появлялись его статьи, небезынтересные, но скорее публицистические. Крупных работ на русском языке или в переводе с английского не появлялось. Для проверки своего впечатления о новом иностранном члене РАН я обратился к двум весьма квалифицированным знакомым научным работникам в США и Нидерландах, много лет занимавшимся изучением советской и российской экономики. Они вообще не слышали (!) о таком научном работнике.

В целом, как мне представляется, заметно снизился и спрос общества на исследования высокого научного уровня, даже по сравнению с последними годами советского периода. Перестала интересоваться достижениями экономической науки государственная власть, вследствие интеллектуальной деградации последней.

Весьма удачно изменение отношения власти к науке в советский и постсоветский период оценил в начале 1990-х годов академик Н. Н. Моисеев: «Те, кто командовал нашей страной раньше, были умные хитрые мужики. И они понимали, сколь много они не знают. И поэтому время от времени приглашали настоящих специалистов. Кое-что слышали и кое-что наматывали на ус… Теперь к управлению страной пришли люди, которые думают, что они образованные. У них возникает "синдром самодостаточности". Им не нужны независимые советчики, а нужны помощники. И они их рекрутировали из той же самой знакомой среды людей, не получивших настоящего образования. И вот волна не очень грамотной посредственности с самомнением, свойственным "полунауке", захлестнула нашу страну»[25].

В качестве примера безразличия российских властей к серьзной экономической науке отмечу полное равнодушие к использованию интеллектуального потенциала того же Игоря Бирмана, часто приезжавшего в этот период в Россию.

Вследствие общего падения престижа науки в обществе исчез такой немаловажный в советский период фактор, как научное признание. Нашему бизнесу нужны преимущественно не ученые-экономисты, а практики, знающие основы ремесла, которых наиболее крупные компании набирают из числа выпускников западных вузов или иностранцев. Хотя, конечно, есть исключения…

Увлечение экономико-математическими методами в постсоветский период стало менее заметным ввиду очевидной бесплодности и появления более востребованных и прибыльных областей исследования. Тем не менее они не исчезли совсем. Во-первых, в западной экономической науке и публикациях, на которую все больше равняется российская экономическая наука, они по-прежнему в почете. Во-вторых, многие научные работники ничего другого не знают. В последние годы наблюдается всплеск интереса к этим методам (в частности, межотраслевому балансу) в связи появлением у государственных органов спроса на определение перспектив экономического развития России. В этом могли быть и положительные стороны, если бы исследователи позаботились о достоверности используемых ими данных и реальной оценке положения в экономике. Но ни того, ни другого пока не наблюдается.

Окончательно угасли научные школы, а научное сообщество превратилось в собрание одиночек, самостоятельно решающих свои научные и материальные проблемы.

Общекультурный и профессиональный уровень научно-экономического сообщества еще больше деградировал. Правда, чаще стали ссылки на иностранных авторов. Но только современных. Знание экономической истории и истории экономической мысли оказалось близким к нулю. Умение понимать взаимосвязь между экономическими данными и явлениями – великая редкость. Общекультурный уровень удручающе низок. Библиотекари в вузах в один голос жалуются, что преподаватели ничего не читают. Но хуже всего, что никакого дискомфорта от своего профессионального и культурного низкого уровня многие научные сотрудники уже не испытывают. Некого стало стыдиться. И незачем.

Тем не менее было бы ошибочно думать, что в постсоветский период вообще не появилось в российской экономической науке ничего заслуживающего внимания.

При этом интересны два момента. Во-первых, лучшие произведения принадлежат малотитулованным ученым. Я, конечно, не знаком со всей экономической литературой и поэтому могу пропустить какие-то крупные работы. Пишу о том, что знаю.

Среди наиболее крупных работ этого периода, написанных профессиональными экономистами, назову книги профессора Санкт-Петербургского госуниверситета В. Т. Рязанова «Экономическое развитие России. ХIХ–ХХ век», С. В. Онищук «Исторические типы общественного воспроизводства», А. А. Прохорова «Русская система управления», А. Потемкина «Виртуальная экономика», работы Андрея Белоусова по советской экономике. Три последних автора были «всего лишь» кандидатами экономических наук на момент выхода этих книг.

Во-вторых, очень оригинальные экономические работы написали непрофессионалы: А. П. Паршев «Почему Россия не Америка» и «Почему Америка наступает», С. Кара-Мурза «Советская цивилизация», М. Л. Хазин (в соавторстве) «Закат империи доллара и конец "Pax Americana"» и ряд других работ с анализом американcкой и российской экономик. Много тонких и глубоких экономических размышлений содержатся в книгах Максима Калашникова и Сергея Кугушева (из них лишь последний экономист).

В 2002 г. я написал статью, в которой обосновывал мысль о перераспределении доходов населения как ключевого элемента обеспечения экономического роста в России. Спустя некоторое время меня познакомили со статьей физика Д. Чернавского в физическом журнале за 1997 г., где обосновывалась та же идея. Очень интересны наши экономические еженедельники, где часто публикуются весьма глубокие статьи совсем нетитулованных журналистов. В относительно конкурентных условиях на рынке экономической продукции научная номенклатура явно проиграла неноменклатурным научным работникам.

Деградация российской экономической науки после 1991 г. оказалась намного более болезненной для общества, чем в советский период. В советском обществе она затрагивала преимущественно политическую экономию и макрокономическую статистику. В российском обществе она коснулась всех экономических дисциплин. В советском обществе противовесом деградации экономической науки выступали жизнеспособность хозяйственной системы, огромный хозяйственный опыт и квалификация руководящих хозяйственных кадров различных уровней. В постсоветской экономике деградировали в квалификационном отношении почти все уровни хозяйственного руководства: государственное руководство экономикой, руководство фирмами и предприятиями, цехами. Исключения весьма редки.

Можно ли возродить российскую экономическую науку?

Вопрос может показаться риторическим. Она, вроде бы, и сама возрождается, о чем говорят названные (и неупомянутые) новаторские научные работы постсоветского периода. Надо набраться терпения – и через, скажем, 5–10 лет и в России появятся шедевры экономической науки.

Но дело в том, что, как мне представляется, экономическая наука влияет на общественную жизнь преимущественно через деятельность научного сообщества, а не отдельных ученых вне рамок этого сообщества. Ни общество в целом, ни политический правящий слой не способны в силу своей некомпетентности в специальных вопросах определить ценность отдельных научных работ. Это делает научное сообщество. Процесс весьма непростой, и в истории мировой экономической мысли (как и в истории науки вообще) можно найти примеры недооцененных современниками научных работ и ученых. Так, в хорошо знакомой мне экономической советологии были недооценены научные заслуги таких экономистов, как Наум Ясный и Игорь Бирман. Долгое время недооценивались работы Хайека.

И все же позволю себе утверждать, что на Западе научное сообщество гораздо чаще своевременно признавало ценность выдающихся научных работ и выдающихся ученых. Именно благодаря признанию научным сообществом работы выдающихся ученых оказали огромное влияние на общественную жизнь. Так, Кейнс, прежде чем стал всемирно известен благодаря книге «Общая теория занятости, процента и денег», написал ряд других книг, получивших признание научного сообщества. Можно сказать, что в западном научном сообществе имеется (по крайней мере, был) более или менее обоснованный рейтинг научных достижений.

Что обеспечивает такое рациональное и общественно полезное действие этого сообщества? Очевидно, его многовековое рациональное построение. Не вдаваясь в науковедческие тонкости, предположу, что оно не только ориентировано на получение научного результата, но именно поэтому способно и его объективно оценить. Кстати, то же самое существовало и в советском и российском научном сообществе в тех областях науки, которые не подвергались идеологическому контролю (математика, физика) и где благодаря этому имелись выдающиеся научные достижения мирового уровня.

Как же, однако, быть с российским научным сообществом, которое десятилетиями формировалось в уродливых общественных условиях? Априори можно сказать, что оно как целое не способно дать объективную оценку научным достижениям в своей науке. Свидетельством является, например, то, что перечисленные мною выдающиеся работы в нашей экономической литературе либо замалчивались, либо высмеивались. Если бы у нас каким-то чудом появились ученые уровня Адама Смита, Карла Маркса или Джона Кейнса, боюсь, общество об этом не узнало бы. В отличие от 1960-х годов, в России теперь нет такого авторитетного органа общественной мысли, как журнал «Новый мир».

Вопрос, следовательно, состоит в том, как можно (и можно ли вообще) изменить характер этого сообщества. Задача кажется неразрешимой в принципе. Коль скоро в экономическом научном сообществе численно преобладают эрзац-ученые, они своей массой задавят настоящих. Задача, следовательно, сводится к тому, как избавиться от этих эрзац-ученых, чтобы изменить соотношение сил в научном сообществе. Не может быть, конечно, и речи, что этим займется само научное сообщество.

Очевидно, что основным источником гнилости экономического научного сообщества является гнилость самого российского общества. Каково общество, такова и наука. Вот почему и поставленная задача кажется утопической. Но общество неоднородно. В нем есть и модернизационный, и традиционный слои. Представим себе, что в силу каких-то причин (экономический кризис, военное поражение, раскол в правящем слое – все вполне реальные события для современной России) модернизационный слой, несмотря на свою малочисленность, одерживает каким-то образом победу в силу дискредитации традиционного слоя. Это нередко бывало в истории России в аналогичных обстоятельствах. Тогда перед ним встанет задача возрождения российской науки вообще и экономической науки в частности.

Если, как я постарался показать, основным препятствием развития экономической науки в настоящем являются институциональные факторы, речь должна будет пойти об изменении характера научных институтов, сложившихся во времена СССР и мало изменившихся в постсоветский период. Но этого мало: они должны сопровождаться наличием у общества потребности в науке. Попытки модернизации научных и образовательных институтов в начале 90-х годов XX века окончились неудачей прежде всего в силу того, что одновременно общество (государство, хозяйственные предприятия) проявило безразличие к науке, а население – к качественному образованию. Отсюда – поворот к науке государства и хозяйственных предприятий является предпосылкой к оздоровлению науки. В действительно модернизационном обществе это является аксиомой.

По этому поводу в последние годы сказано немало, и, будем справедливы, кое-что и сделано: в частности, значительно увеличены государственные расходы на науку и образование. Но странное дело: денег выделяется больше, а результаты научной и образовательной деятельности ухудшаются: меньше цитируемость российских ученых, падают рейтинги вузов. Очевидно, дело не только и не столько в деньгах, сколько в институтах, а их боится изменить российское государcтво.

Модернизационное государство неизбежно займется модернизацией научно-образовательных институтов. Ключевой здесь является судьба Российской академии наук как ведущего научного учреждения в России. О пороках этого учреждения сказано уже так много, что трудно что-то добавить. Трагедия состоит в том, что университеты и вообще вузы, вокруг которых создавалась наука на Западе, у нас еще намного хуже во всех отношениях.

Трудно ожидать существенного результата от усилий возродить уже имеющиеся научные и образовательные институты – детища бюрократической системы. В них нет критического здорового ядра. Мне думается, что сдвига можно ожидать от новых научно-образовательных институтов. Но предпосылкой их успехов является коренное изменение отношения государства и хозяйства к науке и образованию. Неудача аналогичных попыток в 90-е годы была обусловлена не ложностью идеи, а тем, что тогдашнему обществу и хозяйству наука и образование по большому счету не были нужны.

Совсем не очевидно, что сейчас положение изменилось. Несмотря на риторику по поводу инноваций и т. д. Об этом можно будет говорить всерьез только тогда, когда заказы на научные исследования пойдут не приближенным лицам и институтам, а на конкурсной основе – коллективам и ученым, представившим лучшие проекты и имеющим реально лучшие научные достижения. При этом экспертами выступят не ангажированные отечественные эксперты, а более беспристрастные лучшие зарубежные эксперты с опорой на объективные показатели научной деятельности (индексы цитирования, патенты и т.д.). В равной мере хозяйственным предприятиям для преуспеяния и выживания потребуется настоящая наука. Но это предполагает коренное изменение характера функционирования российского государства и хозяйства. Такая перестройка близка к социальной революции. Сомнительно, что ее сможет осуществить нынешнее российское руководство, сформировавшееся в период разрушительных реформ и ответственное за них.

Эта созидательная перестройка (в отличие от разрушительной второй половины 80-х годов) позволит постепенно решить и кажущийся неразрешимым вопрос о старых экономических научно-образовательных учреждениях. Лучшие ученые постепенно перейдут на работу в новые научные учреждения, старые будут либо отмирать сами по себе либо (очень редко) попытаются перестроиться, избавившись от бесплодных руководителей и сотрудников.

Легче всего такую перестройку осуществить в гуманитарных науках, где для исследований нужна минимальная техническая база. Вопрос о судьбе Отделения экономики РАН тогда вообще потеряет какое-либо значение. Государство откажется, конечно, от смешного (и, кажется, нигде больше в мире не наблюдаемого) вознаграждения за звания академиков и членов-корреспондентов. Таким образом, в рамках этих новых институтов постепенно (для этого потребуются десятилетия) появится действительное научное сообщество.

Возрождению экономической науки в России могло бы способствовать наличие государcтвенной научной и образовательной политики. Было бы полезным возобновить присуждение премий (наподобие сталинских в прошлом или премий по энергетике в настоящем) за действительно выдающиеся достижения в экономической науке объективной комиссией по их присуждению. Это подняло бы престиж экономической науки в обществе и в глазах молодежи. В гораздо большей степени, чем сейчас, научные достижения должны учитываться при оценке труда преподавателей вузов. Государство могло бы субсидировать перевод научных экономических журналов на иностранные языки или подробной аннотации научных статей, а также лучших книг российских авторов специальным издательством. В бюджеты государственных вузов могли бы закладываться средства для перевода лучших работ преподавателей, посылаемых в иностранные журналы. Это позволило бы гораздо шире знакомить иностранцев с достижениями российских экономистов.

Многое предстоит сделать и для подготовки молодых ученых-экономистов. Особенно большим недостатком является слабое знание экономической истории и неумение анализировать экономическую действительность. Неплохо было бы собрать лучших преподавателей для начала в одном-двух экономических вузах и организовать в них качественную подготовку экономистов для науки и преподавания. Эти вузы могли бы стать и центрами экономических исследований. Огромная работа предстоит по переподготовке сотен тысяч наиболее способных экономистов, которые таковыми пока в сущности не являются, ибо получили отвратительное образование. Такая же переподготовка необходима и для большинства дееспособных преподавателей вузов.

Заключение

Рассмотрение частного, казалось бы, вопроса об отставании российской экономической науки выявило его обусловленность коренными особенностями российского исторического процесса многих десятилетий и глубоким несовершенством основных институтов современного российского общества и его моральных ценностей. Поэтому изменить ситуацию без решения этих коренных вопросов невозможно. Цена же этого вопроса велика. Без квалифицированных, талантливых, желательно, гениальных экономистов и гуманитариев не найти выхода из, в сущности, безвыходного положения современного российского общества. Трудно представить длительное существование страны с огромной территорией и природными ресурсами, но сокращающимся населением и деградирующей экономикой и обороной в окружении многонаселенных и быстроразвивающихся стран, обделенных природными ресурсами. В аналогичных ситуациях многие общества гибли, а некоторые выживали – потому что у них находились необходимые интеллектуальные ресурсы. Знание – сила!

Высшее образование и российское общество

Печ. по: Ханин Г. И. Высшее образование и российское общество // ЭКО. 2008. № 8. С. 75-92; Ханин Г. И. Высшее образование и российское общество (окончание) // ЭКО. 2008. № 9. С. 121-132.

Высшее образование и модернизация

При всей очевидности взаимосвязи развития высшего образования и общества их взаимовлияние в истории современной цивилизации редко становилось предметом анализа [1]. Однако он способен пролить свет на причины кризиса современного российского общества.

Для понимания этой взаимосвязи необходимо иметь в виду традиционные задачи высшего образования: формирование научных идей; подготовка наиболее квалифицированных кадров во всех областях жизни общества; приобретение в ходе обучения моральных ценностей. В результате их одновременного решения общество насыщается специалистами с высокими профессиональными и моральными качествами; из лучших выпускников вузов формируется элита общества. Ключевую роль здесь играют высокая квалификация, моральный облик и научный авторитет профессоров.

Мировая история высшего образования показывает, что процесс его развития чаще всего опережает развитие общества, являясь предпосылкой прогрессивных изменений в обществе. И наоборот, задержки в развитии высшей школы негативно сказываются на состоянии общества.

До XVI в. Европа по основным социально-экономическим показателям (ВВП на душу населения, урожайность зерновых культур, урбанизация, продолжительность жизни и грамотность населения) значительно уступала наиболее крупным странам Востока (Китаю и Индии). Тем не менее именно в Европе впервые возникли современные высшие учебные заведения - университеты. При этом Западная Европа намного опередила Восточную, а последняя - Россию.

Первые университеты появились в XI в. в Италии, в XII- XIII вв. - во Франции, Англии (Кембридж и Оксфорд), Испании и Португалии. В XIV веке университеты возникли в Центральной и Северной Европе (Чехии, Польше, Австрии, Германии, Швеции и Дании). И наконец, в 1569 г. был открыт самый восточный европейский университет - Виленский. Первые поселенцы в Северной Америке уже в XVII веке создали три колледжа, ставших позднее университетами [2].

Трудно не заметить взаимосвязь экономического, политического и культурного расцвета Европы в XI-XVII вв. с созданием высшей школы. Если влияние университетов на развитие техники еще можно оспаривать, то на развитие естественных и общественных наук, формирование церковной и светской элиты оно, несомненно, имело место. Запад благодаря высшей школе опередил Восток, где при большей грамотности населения она отсутствовала. А на Западе впереди оказались страны с лучше развитой системой высшего образования. Поистине: знание - сила.

Впрочем, не стоит идеализировать состояние высшего образования на Западе в тот период. Так, в середине XVII в. А. Смит писал (возможно, с некоторым преувеличением): «В Оксфордском университете большинство профессоров уже в течение многих лет совсем отказались даже от видимости преподавания». Возникновение академий наук и научных обществ в XVII- XVIII вв. стало ответом на отставание высшего образования от потребностей общества. Но появление альтернативной научной структуры вынудило западные университеты в XIX в. позаботиться о создании лучших условий для развития науки в рамках университетов, что способствовало их новому расцвету.

Высшее образование в дореволюционной России

В России основание высшей школы началось лишь через несколько веков в сравнении с Западной и Центральной Европой и даже с Великим княжеством Литовским. Решающую роль здесь играло не столько экономическое отставание, сколько подозрительное, если не враждебное отношение православной церкви и большей части правящего класса к просвещению. Поэтому Петру I, начавшему с огромной энергией борьбу с отставанием России, пришлось приглашать огромное количество квалифицированных специалистов из разных областей науки именно с Запада.

Первые университеты

С колоссальными трудностями столкнулась первая высшая школа в России - Академический университет при петербургской Академии наук, основанный в 1726 г. Приглашенным для преподавания немецким профессорам нечего было делать из- за отсутствия студентов [3]. В дальнейшем учащиеся появились, учебный процесс стал налаживаться, и университет просуществовал до 1766 г., подготовив несколько русских профессоров, но в конце концов был закрыт из-за недостатка учащихся. Наиболее известным учеником и впоследствии ректором этого университета стал М. В. Ломоносов. Однако он проучился там меньше года, а настоящее образование получал позже в течение пяти лет в двух германских университетах.

В середине XVIII в. в Германии училось еще несколько русских студентов, некоторые из них стали по окончании обучения профессорами. Именно они обеспечили чуть более благополучную, хотя и нелегкую судьбу Московского университета, открытого в 1755 г. Этот университет оставался единственным в России до конца XVIII в., в то время как в каждой стране Западной Европы, гораздо меньшей по численности населения, их было уже несколько. Только в начале XIX в. в России возникло еще три университета (Петербургский, Казанский и Харьковский), предназначенные главным образом для подготовки школьных учителей, а также высших и средних чинов административной службы - для них стали требовать наличие высшего образования. Впрочем, в 1808 г. в русских университетах было всего 257 студентов, а в 1824 г. - 1326 (большинство - в Московском университете). Влияние выпускников российских университетов на общественную и научную жизнь было незначительным; среди них можно упомянуть А. Н. Радищева и некоторых декабристов [4].

А. И. Герцен, учившийся на физико-математическом отделении Московского университета, не был слишком высокого мнения о качестве образования, но справедливо отметил: «Университет, впрочем, не должен оканчивать научное воспитание; его дело поставить человека, дать ему возможность продолжать на своих ногах; его дело - возбудить вопросы, научить спрашивать... Но больше лекций профессоров развивала студентов аудитория юным столкновением, обменом мыслей, чтений. Московский университет свое дело делал.» .

Заметное влияние на общественное развитие России в XIX в. оказал основанный в 1811г. Царскосельский лицей. Благодаря превосходному гуманитарному образованию, продуманной организации учебного процесса и удачному подбору студентов он прославился первоклассными литераторами и крупными государственными деятелями (например, дипломат А. М. Горчаков). За 33 первых года существования лицея его закончило всего 286 человек - менее 10 в год [5].

Плоды просвещения

Спустя столетие после создания в России первого высшего учебного заведения, наконец, проявились их осязаемые результаты. Наиболее ощутимым развитие научных исследований было в естественных науках. Здесь следует отметить величайшее открытие Н. И. Лобачевского (ректор Казанского университета, многое сделавший для его развития), долго, к сожалению, не признававшееся. Гораздо скромнее был вклад вузов в общественных науках, в том числе экономике. Большую роль в развитии высшего образования играло командирование десятков лучших выпускников в Дерптский и германские университеты.

В 1830-1840-е годы правительство, опасаясь оппозиционных настроений студенчества некоторых вузов (например, Московского университета), ликвидировало университетскую автономию и даже прекратило преподавание некоторых «опасных» дисциплин, а также ограничило в начале 1850-х годов число студентов до 3000 чел.

К середине XIX в. отмечается рост качества высшего образования и определенные успехи в обеспечении государственного аппарата кадрами высокой квалификации. Но налицо был низкий уровень образования и духовности элиты русского общества. Научные достижения были весьма незначительными, уступая западным вузам. Слабое развитие высшего образования сыграло немалую роль в усиливающемся экономическом, военном и культурном отставании России, что особенно ярко выявилось в ходе Крымской войны. Низкий престиж высшего образования отразился в крайне низкой оплате преподавательского состава. При этом Россия все еще была по развитию высшего образования впереди стран Востока (кроме Японии), где высшая школа еще не появилась.

Низкий уровень высшего образования в России в значительной степени был связан со слабым развитием общего образования, которое даже в 1913 г. отставало от развитых западных стран более чем на 200 лет. Сохранялись традиции пренебрежительного отношения к образованию. Большинство учащихся начальных и средних школ покидали их после 2-3 лет обучения. Планы одного из крупнейших государственных деятелей России И. И. Шувалова в середине XVIII в. покрыть всю Россию сетью учебных заведений так и остались неосуществленными. В 1840 г. по числу учащихся в начальных и средних общеобразовательных школах на 1000 чел. населения Россия отставала от Германии в 25 раз; США, Великобритании и даже Австро- Венгрии - в 15 раз [6].

Подъем высшего образования в России начался после смерти Николая I. Во второй половине 1850-х годов были отменены многие ограничения на деятельность вузов и профессоров, а университетский устав 1863 г. вернул былую учебную и административную автономию. В 1860-1870-х годах возникают отраслевые учебные институты, многие из которых вскоре становятся образцовыми. Так, созданное в 1868 г. Московское высшее техническое училище уже в 1876 г. за свои научные и учебные достижения получило золотую медаль на Всемирной выставке в Филадельфии, став примером для многих американских технических университетов.

После отмены крепостного права с развитием капитализма в России начался рост числа студентов: в 1860г. их было 8,5 тыс. чел., в 1890 г. - 12,5 тыс. чел., в 1914 г. - 127 тыс. чел. Но по количеству студентов на 10 тыс. чел. населения в 1890 г. Россия отставала от Великобритании и Японии в 4 раза, Германии - в 6 раз, США - в 10 раз. Только в 1913 г. этот разрыв стал минимальным, что было очень крупным достижением. Быстрому развитию содействовал и быстрый рост общего образования. Нет сомнений в том, что бурный экономический подъем России в 1890-е годы и в 1909-1913 гг. в немалой степени объясняется успехами российского высшего образования. Речь идет не только о научных и инженерных кадрах; доля лиц с высшим образованием возросла и среди чиновников: в 1755 г. - 1,1%, в середине XIX века - 29,4%, в 1897 г. - 39,5%. Среди высокопоставленных чиновников эта доля была, конечно, намного выше [7].

Тем не менее колоссальное отставание России по образованию, накопившееся за века, преодолеть за короткий срок оказалось невозможным. И это во многом определило ее поражения в ходе первой мировой войны, крушение в 1917 г. царизма и Временного правительства. Впрочем, следует отметить, что в период первой мировой войны российская экономика смогла успешно решить сложные задачи развития многих отраслей оборонной промышленности, опираясь на свои инженерно-технические и научные кадры.

Качество обучения

В то время не было мировых рейтингов, но многие показатели (например, значительное количество научных работ и технических достижений преподавателей) говорят о достаточно высоком уровне образования в большинстве российских вузов. Этому содействовала широко распространенная практика 2-3-летней стажировки молодых преподавателей в западных (преимущественно немецких) вузах. И. И. Мечников и И. П. Павлов стали нобелевскими лауреатами. В конце XIX - начале XX века в вузах расцвели общественные науки, вышли замечательные труды русских историков и экономистов; некоторые из них оказали влияние и на мировую экономическую мысль (например, теория кризисов и циклов М. И. Туган-Барановского). Именно в этот период начали свой путь в большую науку такие выдающиеся российские экономисты, как Н. Д. Кондратьев, А. В. Чаянов, Л. Н. Юровский и С. Г. Струмилин. Российские вузы хотя и отставали от ведущих западных, но далеко опережали латиноамериканские и азиатские (включая японские). И, конечно, в вузах не было даже намека на коррупцию.

Российские ученые-эмигранты высоко оценивали качество обучения в российских вузах: «Старый русский университет - по крайней мере, в Москве и Петербурге - за последние годы не уступал лучшим в Германии»; «Требования на степень магистра в российских университетах значительно выше, чем требования на степень доктора философских наук в американских или немецких университетах» . А ведь степень магистра ниже степени доктора наук.

В начале ХХ в. престиж вузовского преподавателя был очень высок. Профессор получал оклад в размере 6-8 тыс. руб. в год, что примерно в 20-30 раз превышало среднюю заработную плату рабочего и было лишь незначительно меньше оклада министра. По одной этой причине должность преподавателя вуза была привлекательной для талантливой молодежи.

Отношения с властью

В этот период очень непросто складывались отношения власти и университетов. Значительная часть студенчества остро воспринимала архаичность общественных отношений в России, поэтому в вузах нередки были бурные студенческие волнения при сочувствии значительной части преподавателей. Ответом со стороны власти становились отмена университетской автономии (практически каждые 20 лет менялись уставы вузов - устанавливалась или ликвидировалась университетская автономия) и более строгие условия приема в вузы с точки зрения социального состава студентов. Тем не менее можно констатировать огромный прогресс высшего образования в последние 60 лет существования царской России. Начнись он на 50-100 лет раньше, судьба России в ХХ в. оказалась бы намного менее тяжелой.

Первые годы советской власти

Развитие советского высшего образования было связано с двумя обстоятельствами: большим теоретическим пиететом перед наукой и образованием, их огромным значением для развития общества и экономики, и стремлением обеспечить политическую лояльность студенческого и преподавательского состава. Оба эти фактора входили в противоречие друг с другом; на разных этапах в зависимости от степени прочности советской власти преобладал один из них.

В годы гражданской войны к указанным факторам добавились отсутствие средств и наличие приоритетных потребностей, от которых зависело выживание государства и власти. Поэтому долгое время нужды высшего образования находились на одном из последних мест. К тому же считалась необходимой коренная перестройка всей системы высшего образования, унаследованной от царской России. Так, А. В. Луначарский весной 1918 г. называл российские университеты кучей мусора [8]. Но хотя опасения о формальной ликвидации университетов не сбылись, многие нововведения (правила приема, облегчавшие поступление малообразованных людей, ликвидация юридического и исторического факультетов, большая роль студентов и служащих в управлении вузами) существенно понизили качество обучения.

К трагическим последствиям привело резкое сокращение финансирования вузов, которое катастрофически ухудшило материальное положение преподавательского состава, поставив даже профессоров на грань выживания. Полностью прекратилось обеспечение вузов новыми книгами и оборудованием, отопление учебных и научных помещений; учебная и научная жизнь практически полностью замерла. (Только в конце 1919 г., когда немалое количество профессоров и доцентов погибли от голода и холода, советское правительство ввело для них продовольственные пайки.) Неудивительно, что большая часть вузовских преподавателей, ранее благосклонно относящихся к социалистическим идеям, заняла антисоветскую позицию (выдающийся русский историк Ю. В. Готье называл большевиков не иначе как гориллами). Ответом со стороны властей стали репрессии.

Величайшего уважения заслуживают научные достижения ряда ученых, особенно экономистов, в тот нелегкий период. В сборниках великолепных статей 1918 г. по оздоровлению российских финансов уже содержались идеи денежной реформы 1922-1924 гг. Талантливейший проект организации безденежного хозяйства представил А. В. Чаянов. В докладах 1920 г. Б. Д. Бруцкус предвосхитил многие идеи Ф. Хайека и Л. Мизеса. Группа инженеров, агрономов и экономистов (в основном, преподавателей вузов) составила выдающийся перспективный долгосрочный план развития экономики России на 10-15 лет.

Новым феноменом в организации науки в этот период стало создание ряда научных учреждений естественного профиля, особенно физических, за рамками университетов, что снижало их традиционную роль как центров науки.

Подъем образования

Переход к нэпу предотвратил гибель высшего образования, казавшуюся неизбежной к концу 1920 г. После 1921-1922 гг. быстро стали расти ассигнования на высшее образование, возобновились закупка научного оборудования и литературы и заграничные научные командировки. Выросла реальная оплата вузовских преподавателей. Конечно, ее уровень значительно отставал от дореволюционного, как и жилищные условия, но все же был значительно выше средней оплаты рабочих и служащих. Но при этом ухудшился качественный состав преподавателей из-за смерти одних и эмиграции других. Больше всего пострадали гуманитарные науки, особенно в результате высылки многих выдающихся ученых осенью 1922 г. «философским пароходом».

Качественный состав студентов значительно ухудшился из-за социальных ограничений при наборе и привилегий для детей рабочих и крестьян; особенно сильно это коснулось факультетов общественных наук. Об университетской автономии уже не было и речи. Появилась рознь между старыми профессорами и коммунистическими выдвиженцами. С помощью информаторов ГПУ периодически изгонялись нелояльные студенты. Качество советских вузов, заметно снизившись в сравнении с дореволюционным уровнем, выдерживало сравнение только с американскими университетами, которые значительно уступали европейским [9].

Тем не менее по уровню развития естественных наук СССР находился среди ведущих стран мира, занимая пятое место после Германии, Англии, США и Франции, опережая по совокупной численности научных работников страны Восточной Европы, Латинской Америки и Азии []. Но разрыв с ведущими странами, безусловно, усилился. Можно выразить сомнение в том, что наука Италии отставала от российской: еще до войны итальянским ученым были присуждены две Нобелевские премии, в области гуманитарных наук они опережали российских. А ведь численность населения Италии была в пять раз меньше, чем в России. Весьма низко оценивая уровень гуманитарных наук в вузах, следует отметить, что преподаватели экономических наук, преимущественно старшего поколения, в этот период выпустили немало серьезных и квалифицированных работ - от истории народного хозяйства и экономических учений до общеэкономической статистики и экономики отдельных отраслей.

В эру реконструкции экономики СССР вступил с малочисленным отрядом научных и инженерных кадров большей частью невысокого качества. Положение осложнялось необходимостью изыскания колоссальных финансовых средств для целей модернизации экономики и вооруженных сил. В таких условиях советское руководство выбрало путь опоры на технические достижения и производственный опыт западных ученых и инженеров, закупку и хищение западной технической документации, и одновременно - на массовую, пусть недостаточную, подготовку лиц с высшим образованием.

Необходимость срочного изыскания огромных финансовых ресурсов для модернизации экономики сталкивала интересы государства и подавляющего большинства населения. В период первой пятилетки, когда практически одномоментно требовалось в несколько раз повысить долю фонда накопления в национальном доходе (куда включалась и большая часть военных расходов) на интеллигенцию, можно сказать, профилактически, обрушились репрессии, масштабы которых можно сравнить с периодом гражданской войны и начала нэпа. Они широко коснулись и преподавателей вузов, прежде всего гуманитарных и технических специальностей. Подверглись репрессиям выдающиеся молодые экономисты (Н. Д. Кондратьев, Л. Н. Юровский, А. В. Чаянов, А. Л. Вайнштейн, Я. Б. Кваша и др.) и историки.

В этот период в советской школе наблюдался невиданный в мировой практике количественный рост; число вузов увеличилось почти в пять раз - со 129 в 1927 г. до 600 в 1933 г. при столь же значительном качественном ухудшении , поскольку невозможно было в короткий срок обеспечить возросшее количество вузов квалифицированным персоналом, библиотеками, учебными помещениями, лабораторным оборудованием и общежитиями для иногородних студентов. Новые вузы по своему качеству являлись, по существу, техникумами. Однако получение бесплатного образования и культуры было благом для большинства молодых людей и общества. Высшая школа появилась и в отсталых регионах СССР (Средняя Азия и Закавказье), хотя и более низкого качества, чем в целом по стране.

Огромные экономические неудачи 1931-1932 гг. в немалой степени объяснялись слабостью новоиспеченных кадров и дефицитом опытных специалистов. Поскольку политические риски снизились, советская власть пошла на очередную «оттепель» в области высшего образования. Она началась с освобождения из ссылки практически всех осужденных академиков- историков, которым было разрешено вернуться к преподаванию. Начался поворот в историческом образовании - после 15-летнего перерыва были восстановлены исторические факультеты; характер преподавания в них стали определять профессора старой школы с учетом марксизма-ленинизма. Были возрождены и философские факультеты, однако уровень преподавания в них значительно снизился. На подъеме качества высшего образования положительно сказалось значительное расширение среднего образования и улучшение его качества.

В середине 1930-х годов была устранена социальная дискриминация при поступлении в вузы и в аспирантуру. Изменилась к лучшему и организация учебного процесса, вернувшись, в сущности, к дореволюционным формам. Большое значение для повышения качества образования имело восстановление ученых степеней, отмененных в 1919 г., и защиты диссертаций. Практически прекратился рост числа студентов, составив в 1933-1938 гг. лишь 31%. Во второй пятилетке значительно улучшилось материальное положение студентов и преподавателей. Студент МГУ, например, получал стипендию в размере 150 руб. в месяц - примерно 70-80% от средней заработной платы рабочего, а зарплата аспирантов и доцентов, не говоря уже о профессорах, была выше ее в несколько раз. В то же время жилищные условия у студентов были ужасные. Студенческий городок МГУ в Останкино состоял из двадцати деревянных бараков с «удобствами» «во дворе» [10].

В целом в конце 1930-х годов в СССР были устранены самые негативные моменты развития высшего образования. Вузы из центров науки и образования в большинстве своем превратились исключительно в образовательные центры. Наука была передана в систему Академии наук и ВАСХНИЛ СССР и союзных республик, а также в отраслевые институты ведомств. Наряду с очевидными плюсами (специализация) и минусами (отрыв от обучения и подбора талантливых студентов для научной деятельности) это отделение науки от высшего образования имело пагубное последствие - снижение качества образования. Эпизодическое привлечение лучшими вузами к преподаванию ведущих ученых в порядке совместительства не могло оказать существенного влияния. На высшей школе отразились и кровавые репрессии 1937-1938 гг.

Можно обоснованно усомниться в наличии в СССР в конце 1930-х годов университетов и вузов в общепринятом смысле этого слова (даже на уровне американских, как в 1920-е годы). По мнению П. Г. Федотова, «в России, вероятно, нет ни одной подлинной высшей школы». Размышляя, что же можно сделать для формирования элиты через высшую школу, он предложил путь отбора и концентрации лучших студентов в отдельных вузах. Академия наук заслужила более высокую его оценку: «Академия без труда отберет из 700 высших школ профессорские кадры для одного университета. Другой она может обслуживать сама» [11].

Формирование элиты

Советское руководство, по всей видимости, также было обеспокоено состоянием высшего образования. Институт красной профессуры лишь частично выполнял задачу формирования элиты из-за ошибочной системы комплектования. Первой серьезной попыткой создания элитного гуманитарного образования стало открытие в 1931 г. Института философии, литературоведения и истории (ИФЛИ). ИФЛИ оказался вузом молодых поэтов, безбоязненных полемистов и творчески мыслящих философов, воспитавшим целое поколение интеллигентов. Собранные в нем лучшие преподавательские кадры, преимущественно дореволюционного выпуска и воспитания, вышли далеко за рамки поставленной перед институтом задачи - стать кузницей идеологических кадров []. В ИФЛИ помимо известных поэтов учились философы А. А. Зиновьев и А. В. Гулыга, историк Г. С. Померанец, будущий член Политбюро А. Н. Шелепин, известный дипломат О. А. Трояновский и многие другие талантливые и яркие люди.

Вторым советским элитным учебным заведением стала Академия Генерального штаба, открытая в 1936 г. С предложением о создании аналогичного элитного учебного заведения для подготовки ученых в 1939 г. выступили ряд известных советских ученых-физиков и математиков.

О большом внимании советского государства к высшему образованию говорило создание в 1936 г. Комитета по высшей школе (вместо главка в составе Наркома просвещения). Наконец, в 1938 г. после совещания работников высшей школы, на котором основной доклад сделал председатель Совета народных комиссаров В. М. Молотов, а на заключительном приеме выступил И. В. Сталин, был поднят престиж высшей школы и его преподавательского состава. Начался выпуск на конкурсной основе учебников для вузов, подготовленных лучшими профессорами, монографий по экономике и другим гуманитарным дисциплинам.

Довоенная деятельность советской высшей школы сыграла важнейшую роль в модернизации экономики и общества, став важнейшей частью культурной революции и обеспечив рывок 1930-х годов. Советская власть за эти годы сделала гораздо больше для повышения образования населения, чем царская за весь период своего существования. По доле расходов на образование в ВВП СССР почти в два раза опережал развитые капиталистические страны. Так, в 1940 г. его расходы на образование составляли примерно 5,5% ВВП, в то время как в ведущих западных странах - в среднем лишь 3,3% даже в 1950 г.

Количество и качество

Но все-таки за 12 лет преодолеть многовековое культурное отставание было невозможно. Оказалось, что важнейшую роль играет не количество специалистов с высшим и средним образованием, а гораздо более труднодостижимое качество этих специалистов и их нравственный уровень. Основная часть технических новшеств и научных открытий в довоенный период носила заимствованный характер; даже лучшие открытия совершались либо дореволюционными учеными, либо выпускниками вузов 1920-х годов. Еще хуже обстояло дело с формированием элиты общества: как она могла возникнуть в обстановке доносов, арестов по политическим мотивам, публичных поношений, поиска мнимых врагов народа среди преподавателей и студентов?

Гуманитарная интеллигенция - важнейший элемент правящего слоя - была намного слабее естественно-научной и инженерной.

Любопытный пример содержится в воспоминаниях И. С. Шкловского. Автор, студент-физик МГУ, предложил пари своим однокурсникам-историкам: он задает любому их представителю 10 вопросов по истории и географии зарубежных стран, после чего ему также задают 10 вопросов. Пари считалось выигранным, если представитель историков не отвечал ни на один вопрос, а Шкловский отвечал на все. Эти турниры, происходившие раз в месяц, заканчивались, как правило, поражением историков [12].

По-настоящему лучшими людьми советского общества среди ученых, писателей и профессоров вузов по-прежнему были представители дореволюционного поколения. Недаром Сталин больше всего ценил именно их, невзирая на политические взгляды и нелюбовь к советской власти. Впрочем, за 25 лет практически невозможно создать эффективный правящий слой, на это нужны многие десятилетия.

Слабость советского правящего слоя выявилась в ходе Великой Отечественной войны. За некоторыми небесспорными исключениями (например, в военной промышленности и железнодорожном транспорте), советское общество и его правящий слой оказались неэффективными, а власть в целом - некомпетентной. Война была выиграна ценой колоссальных потерь людей и военной техники, благодаря патриотизму значительной части населения и материальной помощи западных стран на фоне огромной жестокости власти.

Образование «не для всех»

После войны Сталин начал принимать энергичные меры по устранению слабости правящего слоя. Начальный отбор происходил уже на уровне среднего образования: созданные во время войны суворовские и нахимовские училища были начальным этапом в формировании военной элиты. В каждом крупном городе имелись школы с сильным преподавательским составом, куда зачислялись после экзаменов талантливые школьники и дети местных высокопоставленных деятелей. Для «цивилизации» партийного и государственного аппарата в центре и регионах были созданы партийные школы, приравнивавшиеся к высшим учебным заведениям, с повышенными стипендиями и оплатой труда преподавателей (с целью привлечения лучших), комфортабельными общежитиями. Подобного типа была и Академия общественных наук, созданная для подготовки идеологических работников и ученых в данной области. Дипломатических сотрудников и работников в области внешнеэкономических связей готовили Дипломатическая академия, Московский государственный институт международных отношений и Академия внешней торговли, для работы в которых также привлекались лучшие преподавательские кадры, в том числе дореволюционного поколения. При этом прием в последние два вуза происходил по реальному конкурсу. Для подготовки научных работников высшей квалификации были созданы два элитных вуза - МФТИ и МИФИ - с наиболее благоприятными условиями обучения и лучшими учеными.

Наконец, венцом этих усилий явилось рекордно быстрое строительство нового здания Московского государственного университета, связанное с планами И. В. Сталина снова сделать университеты центрами науки [13]. На это были потрачены огромные средства. В начале 1946 г. оклады преподавателей вузов были повышены в несколько раз, став одними из самых высоких в стране. Были значительно подняты стипендии студентам и аспирантам, последние в конце 1940-х годов получали стипендию на уровне средней заработной платы в стране.

Однако наряду с беспрецедентными мерами по подъему высшего образования в 1948-1951 гг. произошли очередные идеологические кампании в различных областях общественных наук и биологии, жертвами ее стали тысячи ученых, в том числе и преподавателей вузов. Следующим ударом по высшей школе стала начавшаяся еще во время войны дискриминация евреев при приеме в наиболее престижные вузы.

Выпускники вузов конца 1930-х и 1940-х годов по естественным специальностям были хорошо подготовлены в профессиональном отношении, сыграв значительную роль в огромных успехах государства в различных областях в 1940-1950-е годы (быстрое восстановление экономики, развитие науки и техники). Гораздо хуже дело обстояло c обновлением правящего слоя.

Следует отметить, что характер правящего слоя при советской власти крайне слабо изучен.

Золотое время

Лучшим периодом развития высшего образования в СССР, как и других областей, стали 1950-е годы. Функционировали десятки высококачественных вузов в различных областях естественных наук и техники, в которых училась талантливая и качественно подготовленная в школах молодежь, преподавали хорошо обученные в 1920-е годы профессора. Именно выпускникам вузов конца 1930-х- 1950-х годов СССР обязан вызывавшим изумление в мире успехам в науке, технике и экономике.

Намного хуже по-прежнему обстояло дело с высшим гуманитарным образованием. Оно было менее престижным, и в гуманитарные вузы шли слабо подготовленные и менее талантливые студенты.

Автор статьи обучался в качестве студента и аспиранта в одном из лучших экономических вузов того времени - Ленинградском финансово-экономическом институте, в котором преподавал ряд выдающихся советских экономистов. Упомяну только двух, самых значимых - автора выдающейся книги по истории страхового дела от древности до наших дней В. К. Райхера и автора учебника по промышленной статистике А. И. Ротштейна. Оба, конечно, преклонного возраста. Уже тогда даже студентам бросалась в глаза колоссальная разница в профессиональном, интеллектуальном и культурном облике старшего и среднего поколения экономистов. У старших - прекрасные манеры, высококультурная речь и знание нескольких иностранных языков. У средних, в целом неплохих и в большинстве добросовестных - все заметно хуже: и манеры, и профессионализм, и отсутствие знания иностранных языков. Ярких личностей видно не было. Но и они учили добросовестно, со знанием дела. Поощрялась научная работа студентов. Ведущие преподаватели института пользовались хорошей репутацией в городе среди хозяйственников и властей. О взятках практически ничего не было слышно, лишь иногда, применительно к заочному отделению. Не было идеологических кампаний и антисемитизма; ректор заботливо «подбирал» и оберегал преподавателей, попавших в опалу на почве идеологических отклонений или антисемитизма в других вузах Ленинграда. Специальные дисциплины преподавались превосходно; общеэкономические, где имела значение идеологическая направленность, - значительно хуже. И на эти кафедры менее охотно шли способные студенты.

Но даже в этот наиболее благоприятный период в высшей школе видны были предпосылки ее будущей деградации: снижение уровня преподавательского состава после ухода старшего поколения, отсутствие серьезного и глубокого обсуждения общетеоретических вопросов. Снизился и уровень научных работ. Увеличение числа защит диссертаций сопровождалось явным ухудшением их качества, особенно при защите докторских. Появилось выражение: в доктора пошел середняк.

Падение на взлете

После взлета 1950-х годов началась заметная деградация высшего образования, связанная преимущественно с его чрезмерным количественным ростом. Действительно, прием в вузы вырос с 349 тыс. чел. в 1950 г. до 593 тыс. чел. в 1960 г., или на 70%; в том числе на дневное обучение - на 13%, вечернее - в 8,5 раз, заочное - в 2,3 раза. Если в 1950 г. принятые на вечернее и заочное обучение составляли 34% от всех абитуриентов, то в 1960 г. - уже 56%. Качество вечернего, и тем более заочного обучения, введенных в основном по причине дешевизны, было намного ниже, чем дневного.

Количественное наращивание высшего образования после 1960 г., когда уже был насыщен спрос на инженерно-технических работников, ученых и преподавателей школ и техникумов, следует считать крупнейшей стратегической ошибкой (аналогичная ошибка была совершена на Западе в 1970-е годы). Например, в 1962 г. наблюдалась нехватка техников, которых заменяли лица с высшим образованием, хотя по характеру работы оно не требовалось. В 1963 г. в Казанском университете, например, лишь на 2-3 факультетах всерьез занимались научной работой и вовлекали в нее студентов [14].

Дальнейший удар по высшему образованию был нанесен в 1968 г. в связи с кампанией властей против «подписантов» - части интеллигенции, протестовавшей против начавшегося преследования писателей по политическим мотивам. Среди «подписантов» было немало бывших преподавателей вузов, преимущественно гуманитарных, изгнанных за свои политические взгляды. Некоторые из них вскоре эмигрировали. Напуганная происходящим, а также событиями в Чехословакии, власть начала преследовать инакомыслящих и просто мыслящих преподавателей, опасаясь их вредного влияния на студентов.

Неудивительно, что и без того довольно чахлая общественная и научная мысль в гуманитарных вузах замерла окончательно. В гору снова пошли посредственные, зачастую бездарные и коррумпированные преподаватели. Падала относительная оплата преподавательского и научного труда с одновременным стремительным наращиванием числа студентов. В естественных вузах ситуация была не такой плачевной, но тенденции наблюдались одни и те же. Лучше складывалась ситуация в 15-20 старых, преимущественно московских и ленинградских вузах естественно-технического профиля, где уровень преподавания все еще был высок и велась научная работа, все больше уходящая из вузов. Впрочем, и здесь наблюдалось разложение. Например, еще в конце 1930-х годов по инициативе преподавателей МГУ - лучшего советского вуза - из него были изгнаны такие выдающиеся физики, как Л. И. Мандельштам, М. Л. Леонтович и И. Е. Тамм. В конце 1970-х годов ректор МГУ академик И. Г. Петровский говорил про физический факультет: «Слишком много на физфаке сволочей» .

Качество диссертаций в вузах, особенно гуманитарных, еще больше ухудшилось. Квазиученые становились доцентами, затем профессорами и заведующими кафедрами, окружая себя такими же посредственностями. Одновременно началась волна эмиграции ученых, в том числе еврейской национальности, в связи с растущим антисемитизмом и невозможностью реализовать свой научный потенциал из-за цензурных препон. Так, эмигрировал в Израиль автор выдающихся учебников по кредиту и денежному обращению капиталистических стран Э. Я. Брегель. Почти полностью прекратилась серьезная научная работа студентов, снизились требования к ним.

Старая интеллигенция с высоким профессиональным и нравственным уровнем к этому времени почти полностью вымерла - и некого стало стыдиться. Высказанная в начале 1970-х годов А. И. Солженицыным оценка значительной части советской интеллигенции как «образованцев» была приговором советскому высшему образованию как гражданскому институту. Наблюдавшиеся относительные профессиональные успехи (особенно в науке) эмигрировавших в США советских людей можно объяснить тем, что это были, как правило, самые сильные выпускники 15-20 лучших советских вузов, большей частью естественно-технического профиля.

В отличие от 1930-х годов, когда недостатки в работе вузов вызывали энергичные позитивные действия государства, в 1970-1980-е годы оно равнодушно взирало на упадок вузов, предопределивший деградацию общества в постсоветский период.

Эпоха перемен

СССР вступил в период перестройки со стремительно деградирующим высшим образованием. Этот факт скрывался в связи с тем, что его количественные масштабы были огромны, как и расходы на него (хотя на одного студента они во много раз уступали передовым западным странам). К сожалению, сокрушительная критика в этот период почти не коснулась вузов. На XIX всесоюзной конференции Коммунистической партии даже в критическом докладе М. С. Горбачева о ситуации с высшим образованием говорилось в самых общих выражениях, а в выступлении ректора МГУ академика А. А. Логунова упоминались преимущественно проблемы науки, а не высшего образования. Реальная оценка его состояния косвенно проявилась в предложении А. А. Логунова посылать студентов для обучения за границу «сотнями, а может быть, тысячами». Другое его высказывание отражало желание ректоров избавиться от контроля за высшим образованием: «Нам Государственный комитет СССР по высшему образованию тоже не нужен» .

Одна из редких работ с беспощадной критикой состояния высшей школы - интервью академика АН СССР Ю. А. Рыжова уже на закате перестройки. В сущности, его взгляды совпадают с мнением автора данной статьи, стоит отметить только его конечный вывод: «Что же касается интеллектуального слоя в стране, то он оказался исчезающе мал» .

Проблема высшего образования, определяющего будущее страны, выпала из перестроечной дискуссии, что отражало ее поверхностный характер. Закономерным стал и плачевный исход самой перестройки, и последующего развития России и многих других стран бывшего СССР: каким еще он мог быть при «исчезающе малом интеллектуальном слое»?

В период перестройки в высшем образовании продолжались многие тенденции предыдущего периода. Из-за финансовых проблем и избытка специалистов с высшим образованием, низкого качества вечернего и заочного обучения прекратился рост числа студентов, а на вечерних и заочных отделениях оно сократилось []. Из внутренних перемен заметными стали только перестройка программ и содержания курсов гуманитарных дисциплин в духе новых партийных веяний с устранением самых одиозных установок предыдущего периода (правда, новые установки излагали старые преподаватели). Расширилась финансовая и организационная самостоятельность вузов, приближающая их к университетской автономии. Но последствия этого шага оказались скорее негативными (как и демократические реформы во многих других областях общественной жизни). Сформировавшийся в предыдущий период клан вузовских руководителей при нравственной и профессиональной ущербности большинства преподавателей легко обеспечил контроль над деятельностью вузов в корыстных целях. Ни государство, ни пассивное гражданское общество не могли этому помешать.

В советский период в высшем образовании сочетались две противоположные тенденции. С одной стороны, признавалась его огромная роль в поднятии экономики и эволюции общества, и с конца 1920-х до 1970-х годов прилагались колоссальные усилия для его развития. Ослабление внимания к высшему образованию в 1970-1980-е годы явилось важнейшим фактором упадка экономики и обороноспособности страны. С другой стороны, страх перед реальной или потенциальной политической оппозицией в период слабости власти зачастую заставлял изгонять из вузов самых талантливых преподавателей и студентов, особенно гуманитариев, что приводило к деградации вузов. Если в решении вопросов в области естественных наук и техники до конца 1980-х годов советские вузы в целом сыграли положительную роль, то в области формирования правящего слоя, где решающую роль играли гуманитарная образованность, гражданское достоинство и моральные качества, их роль была скорее негативной.

Высшее образование в постсоветский период

Российское государство, в отличие от советского, до последних двух-трех лет по сути дела игнорировало проблемы высшего образования. Если в начале 1990-х годов это можно было объяснить необходимостью решения более неотложных задач реформирования общества, то для такого поведения в дальнейшем нет никакого оправдания. Оно говорит о вопиющей антиинтеллектуальности и недальновидности российской власти.

Пренебрежение государства проблемами высшего образования нашло отражение в огромном абсолютном и относительном (относительно ВВП) сокращении бюджетных ассигнований на него, лишь частично компенсировавшемся расходами на платное вузовское обучение. Результатом стало значительное снижение реальных доходов преподавательского состава, стипендий студентов и аспирантов, ухудшение содержания учебных корпусов и общежитий, обеспечения вузов литературой и периодикой, учебным и научным оборудованием (за исключением вычислительной техники). Финансовые трудности усугублялись полной бесконтрольностью в использовании денежных ресурсов.

В этом отразились не только слабость государства, но и аморальность сформировавшегося еще в советское время руководства вузов, а также гражданская беспомощность преподавательского состава, получившего в постсоветский период значительные права, в том числе и по выбору ректоров. При нищенской заработной плате одни преподаватели перешли в более оплачиваемые коммерческие структуры, другие (особенно гуманитарии) стали преподавать в 4-5 вузах одновременно. Нетрудно представить себе качество этого преподавания, и ранее оставлявшего желать лучшего. Для чтения новой литературы у таких преподавателей просто не было времени. В ряде вузов мне приходилось слышать жалобы от работников библиотек, что преподаватели к ним не ходят. Профессиональная честь преподавателей и требования к ним оказались на таком низком уровне, что даже после заметного повышения оплаты их труда в последние два года эта «многостаночная» работа продолжается, по всей видимости, в прежнем объеме.

Неудивительно, что не приходится говорить о научной работе преподавателей (незначительной и в советское время). Например, лишь единицы экономистов публикуются в рейтинговых журналах, остальные годами не печатаются вообще или печатаются в сборниках вузов, которые никто не принимает всерьез. Уровень защищаемых диссертаций значительно ухудшился по сравнению с советским периодом. На одном из совещаний в правительстве были приведены данные о том, что более 50% всех диссертаций (защищаемых преимущественно в вузах) являются плагиатом.

В вузах стали обычными взятки от студентов на разных этапах учебного процесса (поступление, сдача зачетов и экзаменов, курсовых и дипломных работ, выпускных экзаменов), а также распределение ведомственных заказов на научные работы между кафедрами и преподавателями. В этот процесс широко вовлечена администрация многих вузов.

Деградации высшего образования в постсоветский период способствовало и то, что огромный прирост вузов и студентов ограничивался гуманитарными специальностями - теми, по которым уровень преподавательского состава в СССР был наиболее низким. Как остроумно отметил руководитель одного из инвестиционных банков, студентам о рынке ценных бумаг стали рассказывать бывшие преподаватели научного коммунизма.

Частные вузы

Свой вклад в деградацию высшего образования внесли и частные вузы. Их появление было, с одной стороны, реакцией на убогость позднесоветского гуманитарного государственного высшего образования и отсутствие надежд на его преобразование. Автор статьи в начале 1990-х годов принял участие в создании одного частного вуза именно по этой причине. Но из-за нехватки финансовых ресурсов, всесилия бюрократии, дефицита квалифицированных преподавателей большинство частных вузов оказались не лучше государственных, а нередко - и намного хуже (возможно, за исключением некоторых столичных).

Робкие попытки государства устранить наиболее вопиющие безобразия в сфере высшего образования имели крайне ограниченный эффект ввиду незавидного состояния самого государства и склонности его служащих к подношениям.

Усугубил проблемы высшего образования гигантский, на первый взгляд, иррациональный в период развала экономики количественный рост: число вузов и студентов увеличилось в 2-3 раза. Как и в первой пятилетке, он сопровождался резким ухудшением качества подготовки студентов. Но ранее этот рост был вызван огромной нехваткой специалистов с высшим образованием, а теперь он происходит на фоне их переизбытка. Советский Союз уже во вторую пятилетку принялся энергично повышать это самое качество, а сейчас серьезных попыток пока не видно. Усилия властей концентрируются на улучшении финансирования вузов (что, конечно, важно и полезно) и практически не касаются самых трудных и важных изменений - институциональных и кадровых. Устоявшаяся политическая система боится этих изменений - как в советский период застоя.

Качество обучения

Плачевное состояние нашего высшего образования отражается в международных рейтингах вузов. Можно, конечно, предположить, что они несовершенны (однако пока ничего лучшего российские критики, недовольные местом в этих рейтингах, не предложили). Насколько ухудшилось образование с советских времен, сказать трудно - рейтинги появились относительно недавно. По некоторым данным, в 1980-е годы МГУ занимал в подобных рейтингах третье место, однако подтверждения этому найдено не было. В настоящее время по одним рейтингам в первые 200 лучших вузов мира вошел один российский (МГУ оказался в конце первой сотни), по другим, самым новым - ни одного. Для державы, претендующей на звание великой, результат позорный. Кстати, низкие доходы от обучения иностранных студентов в российских вузах (в десятки раз ниже, чем в США) подтверждают справедливость оценок рейтингов.

Хочу быть правильно понятым. И сейчас в российских вузах можно встретить квалифицированных и честных преподавателей. Государство за последние два года улучшило финансирование вузов (можно предположить, что по сложившейся традиции во многих из них часть средств присвоена руководством). Положительное влияние оказывают также расширившиеся международные связи и рейтинги вузов, которые волей-неволей заставляют их подтягиваться. В лучших вузах появились конкурсы учебников и монографий с выплатой победителям гонораров, пусть и небольших. Но эти усилия пока не дают осязаемых результатов: место России в международных рейтингах вузов неуклонно снижается.

Деградация высшего образования проявляется в самых различных сферах жизни общества, например, в экономике. До сих пор ВВП России, по нашим оценкам, далек от уровня 1987 г., а производительность труда отстает от него почти на 30%. Попытки последних лет перевести экономику на инвестиционно-инновационный путь развития (для чего в первую очередь необходим интеллектуальный потенциал) не дают ощутимого результата. По уровню конкурентоспособности Россия уже многие годы устойчиво занимает место в шестом десятке. А по некоторым показателям - во второй сотне, среди стран с несравненно худшими количественными показателями уровня образования, в том числе и высшего. Это, помимо других причин, говорит и о низком качестве российского образования.

То, что Россия все-таки сохранилась после 1990 г., во многом объясняется (помимо уникальных природных богатств и роста мировых цен на нефть) немалым материальным и интеллектуальным наследством, доставшимся от предыдущего периода. Немаловажно и все более широкое использование иностранного интеллектуального потенциала: многие руководители крупных компаний - либо иностранцы, либо выпускники западных вузов. Стоит также учитывать, что в России после 1990 г. отсутствовали серьезные военные конфликты.

Возрождение высшего образования

Что нужно сделать для возрождения российского высшего образования? Прежде всего, по моему мнению, необходимо резко сократить число вузов и студентов. У общества нет ни необходимости в таком количестве специалистов с высшим образованием, ни интеллектуальных ресурсов для их качественной подготовки (плохих - и без того переизбыток). Масштабы отечественного высшего образования могут определяться наличием квалифицированных преподавателей вузов либо сравнением с ситуацией в других странах с аналогичным уровнем развития или в СССР в наиболее благоприятный период его развития. Любой, знающий реалии российского высшего образования, согласится, что квалифицированные преподаватели в вузах составляют, в лучшем случае, треть от общего их числа, а по многим гуманитарным специальностям - намного меньше.

В качестве международного эталона можно принять Китай, стремительно развивающийся в последние 20 лет, в том числе и в сфере высшего образования: в 2005 г. число студентов на 1000 жителей в КНР было в пять раз меньше, чем в России. Аналогичное положение было в СССР на пике его расцвета в середине 1950-х годов. Сокращение числа вузов и студентов позволит при том же объеме бюджетного финансирования значительно увеличить ассигнования на одного студента, в несколько раз поднять оплату труда вузовских преподавателей, стипендии студентам и аспирантам, оснастить вузы оборудованием и литературой. Высвободятся столь остро необходимые российской экономике трудовые ресурсы квалифицированных рабочих и техников для производственной сферы.

Этот процесс санирования высшего образования даст положительный эффект при разумном его проведении. Очевидно, нужны объективные критерии отбора оставляемых вузов. Ничего лучшего для этой цели, кроме разработанных критериев международных рейтингов вузов, пока не придумано. Ко всем остальным вариантам оценок следует подходить с осторожностью, предварительно разобравшись: они чем-то лучше международных или же призваны обеспечить удобную жизнь некоторым российским вузам? Важно, чтобы оценка рейтингов российских вузов была объективной; для ее проведения необходимо привлечь иностранных экспертов (разумеется, с тщательным их отбором).

Переход на мировые рейтинговые стандарты, как мне представляется, быстро заставит вузы поднять уровень преподавательского состава и привлечь к работе квалифицированных преподавателей (сейчас их нередко боятся как слишком независимых), а также приглашать для преподавания и научных исследований лучших иностранных профессоров, что широко распространено на Западе. Не прошедшие рейтинговые критерии вузы должны либо преобразоваться в техникумы (колледжи), либо ликвидироваться с временным социальным обеспечением уволенных преподавателей.

Повышение качества вузов создаст условия для их постепенного превращения в центры научных исследований. Традиционный для СССР отрыв высшего образования от науки вреден и тем и другим, но его невозможно преодолеть при сегодняшней материальной и кадровой слабости вузов. Механическая интеграция вузов и научных учреждений может привести к деградации науки, мало что дав и вузам. Появятся условия для плодотворной вузовской автономии, созданию которой будут способствовать уважаемые в стране и мире профессионалы.

Возрастет и авторитет вузов в общественной жизни. В США должность президента крупного университета может стать даже трамплином для президентской кампании (так было, например, с Д. Эйзенхауэром). Только таким (или иным разумным) образом упорядоченные вузы смогут стать и фабрикой элиты, которой так остро не хватает российскому обществу. Смешно говорить о ее формировании в слабых вузах, где к тому же процветают взятки. На кого равняться молодым людям? Где профессиональный и нравственный авторитет учителей? Сильное впечатление производит мужественное признание А. А. Собчака в начале 1990-х годов: «Какой я профессор?! Вот раньше были профессора!».

Возрождение российского общества, как показывает вышеизложенный мировой и отечественный опыт, немыслимо без возрождения высшего образования. Это, по моему мнению, ключевой элемент решения всех остальных (экономических, научно-технических и политических) задач. Трудности на этом пути колоссальны, но они преодолимы - были бы политическая воля и умная власть. Вот только где ее взять при таком примитивном правящем слое? Получается заколдованный круг: слабое высшее образование дает убогий правящий слой, а он, в силу своей убогости, не может реформировать высшее образование.

Заключение

Мировой опыт показывает, что модернизация экономики и общества начинается с развития высшего образования. Россия отставала в этом от Запада на несколько веков, что определило задержку в ее развитии и в других областях. Но она частично наверстывала это отставание в конце предреволюционного периода и в 1940-1950-е годы, что сыграло огромную роль в ее ускоренном развитии.

Эти успехи, однако, не удалось закрепить из-за начавшейся революции, самоуспокоенности верхов советского общества и недооценки ими в 1970-1980-х годах значимости высшего образования. Хроническим явлением был конфликт между лучшими студентами и преподавателями с одной стороны, и властью - с другой. Последняя чаще всего решала его силовыми методами в ущерб подготовке достойной элиты. Этот конфликт прекратился лишь в постсоветский период: высшее образование было практически полностью ликвидировано и заменено имитацией. Во времена СССР особенно пострадала роль высшего образования в формировании достойного правящего класса, за что Россия очень дорого расплачивалась в советские и постсоветские годы.

Современная Россия, исчерпав советский физический и человеческий потенциал, не имеет другого пути развития, кроме возрождения высшего образования, если хочет остаться независимым государством. Но здесь ее подстерегают колоссальные трудности. Высшее образование - весьма инерционный институт, и чрезмерная поспешность в его реорганизации может оказаться опасной.

Слабым утешением является то, что серьезные проблемы с высшим образованием есть не только в России. Примечательна оценка компетентного ученого Э. Тоффлера динамичности образования в США - 10% от потребностей общества [26]. Надо полагать, что это огромное отставание образования сыграло немалую роль в нынешних трудностях американской экономики и общества.

Почему в России мало хороших экономистов?

Печ. по: Ханин Г. И. Почему в России мало хороших экономистов? // ЭКО. 2009. № 8. С. 83-114.

Нас не видят

В своей статье «Почему у нас нет великих экономистов» российский экономист В. Федоров обращал внимание на тот факт, что за 40 лет существования Нобелевской премии по экономике среди ее лауреатов нет российских (единственный российский лауреат этой премии Л. В. Канторович был математиком).

Не убежден, что данный показатель – наилучшее мерило уровня экономической науки, но есть и другие свидетельства. На российских авторов почти не ссылаются в учебниках по истории экономической мысли, в иностранных экономических учебниках и научных статьях (за исключением специально посвященных России). В зарубежных книгах об экономической истории России преобладают ссылки на иностранных ученых, даже если авторы знают русский язык. Не помогает и перевод на английский. Так, в издательстве, занимающемся переводом российских журналов, мне объяснили, что переводной экономический журнал покупают за границей в количестве… 39 экземпляров.

Показатели цитируемости российской даже естественно-научной литературы позорно низкие, а по экономической и гуманитарным наукам они вообще не приводятся – видимо, даже сравнивать неудобно.

Расчеты по объему и динамике экономического развития России за три века до 1900 г. принадлежат исключительно западным авторам.

Беспомощность и некомпетентность многие российские экономисты проявляют, в частности, при обсуждении перспектив экономического развития России и выхода из кризиса, поскольку, за единичными исключениями, опираются на официальные статистические данные, не пытаясь проверить их достоверность. Так, не удосужились пересчитать динамику важнейшего фактора экономического развития – основных фондов, которые, по официальным оценкам, не сократились за постсоветский период при падении объема капитальных вложений в несколько раз, по тем же официальным данным. Чего не может быть, как понимает мало-мальски грамотный экономист. Столь же поразительна недооценка (как минимум в 5 раз) стоимости основных фондов.

Неудивительно, что и официальная наука, и государственные органы просмотрели наступивший после завершения восстановительного периода в 2008 г. экономический кризис и не вскрыли истинных причин огромной инфляции в этом же году. Правда, такой же просчет совершили все международные финансовые организации. Видимо, экономическая наука деградирует не только в России.

Большую озабоченность слабостью советских экономистов выражали симпатизировавшие перестройке иностранные государственные деятели. Бывший немецкий канцлер и министр финансов ФРГ Гельмут Шмидт сказал в 1991 г.: «Беда ваша в том, что у вас мало или почти нет серьезных экономистов»[1]. Джордж Сорос писал в 1991 г.: «…Полное отсутствие элементарных экономических знаний – болезнь, которой страдает вся страна, вплоть до самых верхних эшелонов власти. Контраст c Китаем поразителен. Бывший генеральный секретарь коммунистической партии Китая Чжао Цзы Ян был превосходным экономистом, и в его распоряжении был целый полк блестящих молодых умов. В Советском Cоюзе нет ничего подобного»[2].

Всегда ли была жалкой российская экономическая наука?

Расцвет российской экономической науки пришелся на конец XIX – начало XX века. Получив прекрасное образование в российских и западных высших учебных заведениях и неограниченный доступ к мировой научной литературе, российские экономисты внесли оригинальный вклад в мировую экономическую науку. К сожалению, этот вклад долгое время не был должным образом оценен. Так, в трехтомной «Истории экономической мысли» Шумпетера, законченной в 1954 г., среди сотен авторов почти нет имен русских ученых-экономистов. Только в 50–60-е годы на Западе открыли для себя труды А. В. Чаянова, М. И. Туган-Барановского, Н. А. Кондратьева, Е. С. Слуцкого, В. К. Дмитриева, А. А. Богданова и других.

Октябрьская революция и гражданская война негативно отразились на состоянии экономической науки. Почти перестали выходить экономические журналы, печататься экономические книги, защищаться диссертации. Но в то же время взошла звезда и А. В. Чаянова с его блестящей книгой о методах бесстоимостной оценки продукции и затрат и Б. Д. Бруцкуса с его критикой социалистической экономики (опередившей труды Хайека и Мизеса), а также С. Г. Струмилина. Еще в 1918 г. рядом экономистов выдвигались талантливые проекты денежных реформ.

В период нэпа были высланы за границу некоторые крупные русские экономисты, в том числе и Б. Д. Бруцкус. Но все же профессиональные знания экономистов были востребованы, на их знания и опыт опирались экономические ведомства, они формировали экономическую политику. Лучшие произведения Н. Д. Кондратьева, Л. Н. Юровского, А. В. Чаянова, А. Г. Вайнштейна вышли как раз в этот период. Издавались очень содержательные и квалифицированные экономические журналы. Достаточно успешной была научная деятельность Е. А. Преображенского с его теорией социалистического накопления, надолго сформировавшей экономическую политику СССР и многих развивающихся стран, Е. С. Варги, И. А. Трахтенберга. Уже в самом конце 20-х годов вышла пионерная работа Г. А. Фельдмана по моделям экономического роста, на многие годы опередившая западные исследования. Первые проекты пятилетнего плана и годовые контрольные цифры, созданные под руководством В. Г. Громана, были весьма квалифицированными и носили пионерный характер.

Думаю, что в этот период наша экономическая наука в целом была на мировом уровне, экономику в вузах преподавали преимущественно высококвалифицированные и яркие экономисты, что позволяло надеяться на формирование хорошей научной смены.

Заморозки и оттепели сталинского периода

Черной страницей для советской экономической науки явились 30–40-е годы. Не буду описывать колоссальные гонения, которым подверглись экономисты дореволюционной школы. В частности, упомяну об аресте и расстреле ведущего научного сотрудника Института экономики АН СССР М. И Кубанина за правдивую статью о производительности труда в сельском хозяйстве СССР и США. За аналогичную статью по промышленности в том же сборнике был арестован и осужден С. А. Хейнман. И самым трагичным было даже не уничтожение или тюремное заключение многих выдающихся экономистов, а созданная в те годы атмосфера отвращения к научному творчеству, осуждение и преследование самостоятельного научного мышления. Последняя содержательная теоретическая дискуссия была в 1930 г. по вопросу о судьбе денег в командной экономике. Деградировала и система подготовки научных работников.

Но 30–40-е годы характеризовались для экономической науки периодом чередования репрессий и краткосрочных оттепелей, когда выходило немало интереснейших и высококвалифицированных работ и учебников по советской и мировой экономике, и только недостаток места не позволяет их все привести. Они свидетельствовали об огромной эрудиции, трудолюбии и добросовестности ряда наших экономистов.

Только в качестве примера назову работы А. И. Ротштейна по промышленной статистике, Е. С. Варги по экономике капиталистических стран и экономическим кризисам, уникальные по богатству фактического материала произведения И. А. Трахтенберга и Л. А. Мендельсона по денежным и экономическим кризисам, учебник Э. Я. Брегеля по кредитной системе капитализма, учебник П. И. Лященко по истории народного хозяйства СССР, Ш. Я. Турецкого по ценообразованию в СССР, В. С. Райхера по теории и истории страхового дела, ряд других. В 1939 г. вышли небольшими тиражами неортодоксальные произведения Л. И. Канторовича и В. В. Новожилова. Академик С. Г. Струмилин, не видя возможности правдиво писать о современной советской экономике, создал ряд выдающихся работ по истории дореволюционной экономики России.

Серьезным вкладом в мировую экономическую науку стали разработанные в СССР методы планирования и управления. Экономические ведомства в конце 30-х годов создавали научные советы из старых «буржуазных» специалистов[3], что свидетельствовало о высокой их оценке властями.

В то же время успешная научная деятельность этих и некоторых других выдающихся советских экономистов в этот период была скорее исключением. Показательно, что академик П. П. Маслов, характеризуя работу единственного тогда академического экономического института – Института экономики АН СССР – говорил в беседе с академиком В. И. Вернадским: «Работа Института "коммунистическая" – дорого стоит и плохого качества. Много сотрудников, которые ничего не делают»[4].

В 1946–1947 гг. вышло несколько квалифицированных и правдивых произведений о выдающихся достижениях военной экономики США и серьезных изменениях в экономике капиталистического мира в целом во время войны, по истории мировой экономической мысли. За эти книги и в рамках борьбы с космополитизмом был расформирован очень сильный научный коллектив Института мирового хозяйства, возглавлявшийся многие годы Е. С. Варгой, а авторы крамольных книг, включая и Е. С. Варгу, подвергнуты унизительной критике[5].

Оживление в экономической науке в сталинский период последний раз произошло в начале 50-х годов в связи с экономической дискуссией по учебнику политической экономии, в ходе которой впервые с конца 20-х годов относительно свободно высказывались самые разные мнения (в рамках социализма) по проблемам политической экономики социализма.

Завершая рассмотрение развития экономической науки в сталинский период, можно сказать, что при унификации и догматизации в области экономической теории (политической экономии) поощрялись исследования в области конкретной экономики и экономической истории.

В целом огромная работа по созданию совершенно новой и оказавшейся жизнеспособной системы командной экономики советской наукой была исследована очень слабо. Практика оказалась намного более эффективной, чем поставленная в тяжелейшие условия и репрессированная наука. Не было даже издано ни одной книги по теории и методологии народнохозяйственного планирования (первая вышла уже после смерти И. В. Сталина в 1954 г.).

Как сказалась слабость экономической науки на развитии советской экономики?

Конечно, возникает закономерный вопрос: почему при почти непрерывно слабеющей экономической науке советская экономика добивалась серьезных и даже (1950-е годы) блестящих экономических успехов?

Прежде всего, не следует преувеличивать роль экономической теории в развитии экономики. Здесь я готов присоединиться к мнению Игоря Бирмана, что успехи, равно как и неудачи американской экономики (и других экономик) мало зависят от состояния экономической науки[6]. Единой экономической теории не существует, различные экономические школы по-разному объясняют экономическую действительность и подходят к экономической политике. Не существует методов для определения преимуществ той или иной школы, кроме экономической практики, которая зависит от многих других факторов. Гораздо большую роль в достижении практических результатов играют овладение методами статистики и знание истории экономики[7].

При всей слабости экономической теории уровень конкретных отраслевых экономических наук был относительно высок. В СССР всегда было довольно значительное количество экономистов, хорошо знавших и понимавших экономику отдельных отраслей.

Как же оценивало советское руководство компетентность экономистов? Работ, исследовавших эффективность советского государственного управления, и после 1991 г. практически нет даже после открытия многих архивов. Особенно трудно оценить эту проблему применительно к высшему уровню советского руководства. Приходится поэтому преимущественно судить по действиям. Мы не знаем даже, кто были экономическими советниками И. В. Сталина по советской экономике и были ли вообще, или же он полагался на мнение официальных органов. В конце 20-х годов он ценил выдающегося статистика В. С. Немчинова.

Если же судить по характеру экономической политики, она была достаточно продуманной, за исключением 1929–1932 гг., когда только нащупывались методы управления командной экономикой. Но даже в этот период принимались многие удачные решения, на десятилетия определившие успехи советской экономики. Упомяну налоговую и кредитную реформы начала 30-х годов, совершенствование балансового метода планирования, создание МТС. Отрывочные сведения в экономической литературе об истории выработки этих решений говорят о том, что их инициаторами были практические высокопоставленные работники соответствующих ведомств (но не первые их лица).

Из этого можно сделать вывод, что руководители многих ведомств ценили талантливых экономистов. Об этом же говорит и создание накануне войны в ряде ведомств научно-консультационных органов, включавших исключительно квалифицированных экономистов старой школы. Многие хозяйственные руководители разных уровней, как и американские собственники и менеджеры, не будучи искушенными в экономической теории и прочих экономических науках, но обладая большим здравым смыслом и производственным опытом, были в состоянии понять многие нужные им в работе экономические категории и оценить подчиненных им экономистов. Мой небогатый практический опыт работы на предприятиях и в совнархозе в начале 60-х годов говорит именно об этом. Статьи и книги, мемуары многих советских хозяйственников среднего уровня, публиковавшиеся в 60–80-е годы, более содержательны, чем произведения многих профессиональных советских ученых.

Наконец, сама командная экономика оказалась достаточно жизнеспособной, а иногда (в 50-е годы) и намного эффективнее экономики развитых капиталистических стран, не говоря уже о развивающихся. Стоило, однако, в 60–80-е годы деградировать личному составу всех уровней хозяйственного управления и демонтироваться механизму командной экономики, чтобы здравый смысл и опыт хозяйственных руководителей все слабее компенсировали слабость экономической науки.

Период после смерти Сталина вплоть до конца 60-х годов стал периодом расцвета советской экономической науки и началом ее нового упадка. Расцвету способствовали три обстоятельства: смягчение идеологического пресса, значительное расширение публикации статистических данных и освобождение из заключения ряда советских экономистов. Ввиду очевидности первых двух факторов остановлюсь на третьем. Поражает творческая активность выдающихся экономистов начала ХХ века, не утративших в заключении ни знаний, ни творческой активности – А. Л. Вайнштейна, Я. Б. Кваши, C. А. Хейнмана, C. А. Далина. Всего за 5–7 лет после освобождения они опубликовали ряд выдающихся работ по народнохозяйственному учету и статистике (Вайнштейн), методам измерения основных фондов (Кваша), анализу эффективности советской экономики (Хейнман), экономике капиталистических стран (Далин).

В этом же ряду назову подвергшегося острейшей критике в 1949 г. Л. А. Мендельсона, опубликовавшего в конце 50-х – начале 60-х годов расширенное издание выдающейся работы по истории мировых экономических кризисов. Пользуясь ослаблением идеологического пресса, советские экономисты провели весьма содержательные дискуссии по многим политэкономическим проблемам советской экономики (особенно судьбе денег и товарно-денежных отношений при социализме). Оживленно обсуждались теоретические выводы из опубликованных в конце 50-х годов книг Л. В. Канторовича и В. В. Новожилова. Выходили очень содержательные, с огромным фактическим материалом книги сотрудников вновь созданного в 1957 г. Института мировой экономики и международных отношений. Благодаря многочисленным переводам работ зарубежных авторов и началу международных научных контактов советские ученые вновь познакомились с трудами западных экономистов и немало полезного из них позаимствовали. Смею при этом утверждать, что работы Вайнштейна, Хейнмана, Кваши, Мендельсона и тогда не уступали, а в чем-то превосходили по качеству работы западных экономистов. Эти труды там, к сожалению, изучали, в основном, советологи, что помешало их большей мировой популярности.

Об интеллектуальном потенциале советской экономической науки в 60-е годы свидетельствует тот факт, что эмигрировавшие в 70-е годы советские ученые-экономисты вполне достойно выглядели среди западных советологов. Особенно хочу отметить в этой связи И. А. Бирмана, который намного более квалифицированно и проницательно оценивал в этот период многие явления советской экономики.

Факторы деградации

Проанализируем основные, на мой взгляд, факторы деградации экономической науки СССР, возникшие уже в 1960-е годы и сказывающиеся до сих пор.

Мегаломания. Рост потребности страны в квалифицированных кадрах, масштабов хозяйства, огромное увеличение роли государства в экономике способствовали увеличению числа научных работников, в том числе и экономистов. Число научных работников-экономистов выросло, видимо, в десятки раз уже к началу 60-х годов. Новые научные работники чаще всего кончали весьма посредственные школы, учились преимущественно у посредственных профессоров (лучших уничтожили или они эмигрировали)[8], за рубеж не выезжали, иностранных языков чаще всего толком не знали, оригинальные идеи боялись высказывать, потому что за это наказывали. Нужно удивляться не тому, что у нас было очень мало выдающихся научных работников-экономистов, а тому, что они все-таки были, и не только среди старшего поколения.

В 30-е годы в СССР была создана организация научной деятельности, принципиально отличная от дореволюционной российской и зарубежной; смысл ее еще не раскрыт в полной мере[9]. Центром фундаментальной науки вместо университетов стала влачившая при царизме весьма жалкое существование и малоавторитетная Академия наук, а в области прикладной науки, вместо вузов и корпораций – отраслевые научно-исследовательские институты, подчиненные наркоматам. Такая организация в наибольшей степени соответствовала характеру командной экономики и тоталитарного общества. Возможно, в области естественных и технических наук она действительно отвечала задаче заимствования иностранных научных и технических достижений. И определенно, она помогала сделать науку более управляемой («Управляемая наука» – так назвал свою блестящую книгу о советской науке А. Поповский). Но эта система отрезала науку от высшего образования и обрекала на деградацию обе эти сферы. Если в области естественных наук и техники эта реорганизация и имела некоторые временные достоинства, то для общественных наук – только недостатки.

В создании крупных научных коллективов в области общественных наук советское руководство механически распространяло опыт естественных наук, в то время как в общественных науках, в том числе и экономических, характер научного труда принципиально отличается и не требует создания крупных научных коллективов. Я в 90-е годы знакомился с деятельностью ряда западных (а в 2005 г. – и японских) научных центров, обычно при ведущих университетах, по исследованию экономики СССР и России, и нигде в них число научных сотрудников не превышало 5–6 человек (вместо сотен в аналогичных советских), что не мешало им выпускать весьма квалифицированные научные работы. Крупные по числу сотрудников организации требовали создания многочисленной бюрократической надстройки – очень удобной для квазинаучной деятельности.

Огромное увеличение количества научных работников, сосредоточенных в крупных коллективах, само по себе имело отрицательные последствия. Экономистам известен закон Грэшема, согласно которому при равноценном приеме плохих и хороших денег плохие деньги вытесняют хорошие. Наличие большого количества посредственных и бездарных научных работников, как неизбежное следствие роста их числа, в больших коллективах создавало огромные препятствия для научной деятельности сильных ученых. Последние демонстрировали научную никчемность большей части остальных сотрудников, которые нередко из чувства зависти и соперничества пытались от них под разными предлогами (чаще – по идеологическим мотивам) избавиться, что нередко и удавалось.

Со второй половины 50-х годов в СССР тенденция к мегаломании окрепла: появилось много новых исследовательских научных институтов, преимущественно академических, а также Госплана СССР и отдельных министерств. Хотя мне не встречались сравнительные данные о количестве научных работников-экономистов в разных странах, выскажу предположение, что в 60-е годы СССР занимал по их числу 2-е место в мире после США. Косвенным свидетельством этому являются огромные тиражи экономических журналов в тот период. В международных научных институтах, например, были заняты тысячи сотрудников, чего не могла позволить себе ни одна страна мира, кроме США.

Академкраты. Сложность проблемы подбора руководителей этих крупных научных коллективов состояла в том, что заметные ученые, как правило, плохие администраторы и не стремятся к административной работе. К тому же они обычно имеют собственное мнение и поэтому плохо управляемы. И постепенно власть выбрала самое худшее: стала наделять управляемых администраторов званиями выдающихся ученых.

Для лучшего понимания изменений в руководстве наукой напомню вкратце эволюцию отношения советской власти с Академией наук СССР. Советское руководство впервые задумалось о ее месте в науке и обществе в 1928 г., накануне первой пятилетки. Первоначально усилия советской власти были направлены в основном на обеспечение большей лояльности советской власти, к которой многие академики относились отрицательно. Именно этим объясняются грубые формы вмешательства власти в процесс выборов академиков в 1929 г. Оно касалось исключительно отделения гуманитарных наук и обеспечило включение в состав академиков коммунистов, часть из которых не имели значительных научных заслуг[10]. Важно отметить, что большинство из избранных академиков, в том числе все гуманитарии, не возглавляли научные учреждения, а многие даже не работали в академических институтах. Осенью 1929 г. произошла чистка аппарата Академии наук СССР, вице-президентом стал коммунист Г. М. Кржижановский. Так Академия наук СССР стала «управляемой», и в 1930 г. началось позорное «академическое дело» в отношении ряда ученых-гуманитариев для окончательного запугивания академиков и интеллигенции.

Уже в 1929 г. был принципиально решен вопрос о выборе между университетами и Академией наук в качестве центра науки в пользу последней. Три события способствовали реальному превращению: переезд ее в Москву в 1934 г., объединение с Комакадемией с ее историческими, философскими и экономическими институтами в 1936 г. и появление в ее составе технических институтов в 1937 г. В результате ее доля в общих бюджетных расходах на науку выросла с ничтожных 2% в 1929 г. до 24% в 1940 г.[11]

Еще чуть ли не с петровских времен действовало положение, что научные учреждения в системе Академии наук находятся «при академиках». Почти все научные учреждения Академии наук в 1932 г. (48 из 51) возглавлялись академиками[12]. Но в начале 30-х годов научные организации были еще очень малы по численности (максимум 10–20 научных сотрудников), и трудности управления ими поэтому были невелики.

Положение стало меняться, видимо, уже к концу 30-х годов, когда число научных учреждений стало стремительно увеличиваться, как и численность их сотрудников. Чтобы решить проблему управления этими монстрами, была создана система научной номенклатуры. Если у какого-то ученого нет крупных научных заслуг, но он управляем и имеет поддержку в руководстве Академии наук СССР и отделе науки ЦК КПСС, то сначала создается институт под его руководством, а затем его «протаскивают» в члены-корреспонденты и академики.

К сожалению, мы до сих пор не имеем правдивой истории Академии наук СССР, поэтому для выявления истины приходится обращаться не к трудам историков науки, воспоминаниям отдельных ученых, неизбежно в какой-то степени субъективных.

Приведу здесь мнение самых выдающихся советских ученых того периода – П. Л. Капицы и В. И. Вернадского. В опубликованных дневниках Вернадского конца 30-х годов содержится немало резкой критики в адрес руководства и аппарата Академии наук СССР, их методов руководства наукой. Капица был просто в ужасе от научного и интеллектуального уровня руководства Академии наук СССР[13]. Оценивая советскую науку того времени, он даже считал, что «хуже всего у нас Академия»[14].

Академия наук СССР в 30-е годы потеряла свой статус самоуправляемой организации, какой она была до 1929 г. и превратилась в обычную бюрократическую организацию, лишь прикрытую элементами самоуправления (ежегодные общие собрания, выборы академиков и членов-корреспондентов), как и все советское общество и КПСС с несоблюдавшейся Конституцией и Уставом КПСС. Дело доходило до смешного: чтобы утвердить секретаря своей лаборатории, академику Вернадскому пришлось согласовывать этот вопрос в отделе кадров Президиума Академии наук.

Низкую эффективность весьма разросшейся к середине 30-х годов научной и образовательной сферы, ее неспособность обеспечить нужды усложнившейся экономики и общества власти осознали относительно быстро. Отсюда резкая критика этой сферы в печати и весьма энергичная деятельность по ее рационализации. Другое дело, что эти полезные меры[15], начатые с 1936 г., не решали главных проблем организации всего научного сектора.

Место академиков в системе руководства советской наукой, в том числе и экономической, стало коренным образом меняться в 50–60-е годы. Справедливости ради отмечу, что хотя профанация звания академика и его места в руководстве наукой началась еще при жизни Сталина, тем не менее в естественных науках и даже в экономике тогда еще решающее значение имели компетентность, научные заслуги.

Так, даже среди экономистов подавляющее большинство академиков составили бывшие меньшевики и буржуазные специалисты (Маслов, Струмилин, Трахтенберг). Членов КПСС среди академиков еще в начале 40-х годов были единицы. Академики-руководители небольших по размеру научных учреждений (опять-таки за минусом философии) еще были крупными учеными. Академия наук в области кадровой политики являлась, таким образом, исключением среди советских общественных институтов.

Серьезным отступлением от этих особенностей Академии стали выборы 1943 г. Создание сословия академкратов (удачное название по аналогии с партократами, придуманное журналистом А. Салуцким)[16] имело многообразные разрушительные последствия. Главное из них – моральная дискредитация научной деятельности в СССР. Вместо оценки по научным заслугам цинично проводился курс на оценку по степени близости к начальству и управляемости. Моральное разрушение с тех пор пошло ускоренными темпами. Академики-директора научных институтов становились маленькими царьками, около которых образовался двор приближенных, подхалимов, с присущими царским дворам интригами и подсиживанием. От них очень многое зависело в судьбе ученого: продвижение по службе, допуск к защите диссертации, публикации, обеспечение жилплощадью, получение командировки и т.д.

К счастью, многие директора институтов были вполне приличными, цивилизованными людьми и нередко создавали благоприятные условия для научной работы, однако это не могло помешать системной деградации.

Замечу, что при всей слабости академической экономической науки она была в этот период намного выше вузовской и отраслевой, где все указанные недостатки были еще больше, а требования к качеству научных исследований – намного ниже.

Оторванность от мировой науки. В сталинский период предпринимались максимальные усилия по ограничению влияния мировой экономической науки на советскую. В послесталинcкий период отчасти возобновилось участие советских ученых в международных конференциях, научные командировки. Шире стали переводиться работы западных экономистов, в том числе и немарксистские. Наибольшее влияние на советских экономистов в плане экономической теории оказали перевод учебника по экономической теории Самуэльсона и книг Гэлбрейта. Переводилось немало конкретно-экономических работ по теории и практике управления, экономико-математическим методам, оказавших большое влияние на прикладные экономические исследования. Поступали в крупнейшие библиотеки СССР и единичные западные работы о советской экономике, но только единицы из советских экономистов использовали их в своих исследованиях.

Изолированность советской экономической науки, ее провинциализм делали невозможным сравнение ее результативности с мировой. Отсутствие возможности (и потребности) сравнения с мировым уровнем создавали комфортные условия для посредственных ученых и бесплодных научных коллективов. О низкой оценке работ советских ученых мировым научным сообществом свидетельствует следующий, на мой взгляд, очень показательный факт. Великий экономический историк современности Фернан Бродель, характеризуя в своем знаменитом трехтомнике российскую экономику XVI–XVIII веков, ссылается практически исключительно на работы западных экономистов или русских ученых-эмигрантов.

Относительно развитые в тот период международные контакты советских экономистов с учеными социалистических стран показали, что по сравнению со специалистами из Венгрии, Польши, Чехословакии советские экономисты были, как правило, намного слабее.

Экономико-математические методы: трагическое заблуждение. С конца 1950-х годов на развитие советской экономической науки все возрастающее влияние оказывали экономико-математические методы. Они использовались в ограниченной степени в экономических исследованиях в 20-е годы (модели расширенного воспроизводства, методы математической статистики), но были осуждены в 30–40-е годы как формалистические и практически прекращены. Их возвращение в конце 50-х годов, связанное во многом с новаторскими работами В. Новожилова и Л. Канторовича, было связано с большей свободой в экономических исследованиях, открытием новых экономико-математических методов, казалось, обозначивших новые перспективы (линейное программирование, межотраслевой баланс) управления экономикой, пиететом перед математикой и быстро развивающейся в те годы вычислительной техникой.

Конечно, экономисты и хозяйственники осознавали примитивность существующих методов планирования и управления, их неадекватность усложнившейся экономике, а также недостаточность и неубедительность, примитивность многих положений традиционной политической экономии. Таким образом, появление новой научной парадигмы упало на подготовленную общественную и научную почву. И, как это часто бывает, недостатки новой парадигмы не замечались или относились за счет ее молодости, слабой разработанности.

Уже первые 10–15 лет использования экономико-математических методов в СССР достаточно очевидно показали, что их возможности непомерно преувеличивались. Самое главное, что заложенные в основе многих из них положения носили умозрительный характер. Экономико-математические модели настолько упрощали действительность, что их использование не имело практического значения[17].

Критика теоретических положений многих экономико-математических исследований, весьма квалифицированно проводившаяся некоторыми советскими экономистами старшего поколения, воспринималась как консерватизм и догматизм[18]. Однако явные неудачи практического использования новых методов побудили ряд добросовестных сторонников этого направления уже в начале 1970-х годов обратиться к традиционным проблемам и методам экономики. Назову среди них того же Игоря Бирмана, после переезда в США в начале 70-х годов никогда ими не занимавшегося, и В. А. Волконского.

Еще раз процитирую Игоря Бирмана: «Умный Канторович приблизился к пониманию бесплодности наших усилий, осенью 1972 г. прочитал на моем семинаре доклад "О трудностях применения линейного программирования"… Проблемы он здраво обозначил, выход не указал. Сейчас, думаю, не указал, потому, что понял – его нет. По рассказу близкого к нему "чистого" математика, в последние свои годы, на исходе, Канторович симулировал экономико-математическую научную деятельность»[19].

Между тем экономико-математическое направление в СССР приобрело уже научно-организационную инерцию и интеллектуальную респектабельность. Его лидеры были удостоены Ленинской премии, а один из них – даже Нобелевской премии по экономике. Был создан специальный Экономико-математический институт Академии наук СССР и множество отделов в отраслевых институтах, кафедры в вузах, защищены сотни, если не тысячи диссертаций по этой теме. Постепенно научные работники этого направления стали преобладать среди академиков и членов-корреспондентов. Необъятные возможности открывало развернувшееся в начале 70-х годов создание автоматизированных систем управления.

Вредное влияние столь широкого использования экономико-математических методов на развитие экономической науки в СССР состояло в том, что в связи с этим стало возможным считаться экономистом, почти ничего не понимая в экономике и реальной экономической жизни. Формулы заслонили экономику.

Исключения из практической бесплодности (если не вредности) применения многих экономико-математических методов были, можно сказать, единичные. Так, известный математик В. М. Глушков часами в течение длительного времени наблюдал характер деятельности хозяйственных руководителей разного уровня. У него были интересные экономические идеи по совершенствованию командной экономики. Весьма проницательные публицист Максим Калашников и экономист Сергей Кугушев исключительно высоко оценивают научные заслуги и результаты практической деятельности с использованием экономико-математических методов Побиска Кузнецова и Спартака Никанорова[20]. Но как раз положительные научные результаты отвергались и замалчивались, что и случилось с указанными учеными.

Здесь следует отметить, что неоправданная гипертрофия экономико-математических методов наблюдалась и в западных странах, вызывая протесты уважаемых экономистов (первым из них был еще в 1930-е годы Д. М. Кейнс). Сказались и влияние этого уже весьма авторитетного направления, и потеря критериев результативности экономической науки.

Пожалуй, одним из немногих положительных аспектов этого направления стало приобщение советских экономистов к мировой экономической науке, пусть и не очень плодотворное. По иронии судьбы, именно представители этого направления сыграли решающую роль в определении экономической политики в период перестройки, ибо именно они заняли к этому времени ведущие административные позиции в академической экономической науке.

Исчезновение экономических школ. Наука, как правило, функционирует в рамках научных школ, руководимых выдающимися учеными, которые вырабатывают оригинальные методы исследования и группируют вокруг себя своих учеников, продолжающих традиции этой школы после смерти основателей этих школ. Их существование в период сталинизма в экономической науке было невозможно. После смерти Сталина постепенно стали возникать школы, или, лучше сказать, в силу их ничтожных размеров «школки», и в экономической науке. Они были в Институте экономики АН СССР вокруг А. B. Ноткина, Я. Б. Кваши, занимавшихся макропропорциями советской экономики, вокруг C. А. Хейнмана, исследовавшего внутреннюю структуру экономики, вокруг Я. А. Кронрода, отстаивавшего товарный характер советской экономики. Возникла экономико-математическая школа Л. В. Канторовича. Была, как бы ее ни оценивать, школа Н. А. Цаголова в МГУ, школа Н. Н. Моисеева на ВЦ АН СССР, школа В. М. Глушкова. Несколько успешных научных школ было в Институте мировой экономики и международных отношений АН СССР. Все эти школы (в разной степени) положительно влияли на развитие экономической науки в СССР.

В 70–80-е годы они стали исчезать. Часто причиной была смерть их основателей – ученики оказывались неспособны следовать своим учителям. Нередко их разгоняли, как школу Я. А. Кронрода. Смерть научных школ свидетельствовала о слабости советского научного сообщества в экономической науке. На чем держатся западные научные школы? Прежде всего, на высоком научном авторитете их основателей. Во-вторых, на преданности науке его учеников. В СССР второй фактор отсутствовал.

Роль деградации экономической науки в крахе перестройки

Перестройка обнаружила, что подавляющему большинству советских экономистов сказать содержательно нечего. Как справедливо отмечал Игорь Бирман, в отличие от литераторов у экономистов почти не оказалось в столах неопубликованных произведений, что говорило о их несостоятельности как научного сообщества[21]. Перестроечная экономическая литература примечательна своей критической направленностью. Когда же потребовалось концептуально обосновать изменения в экономической системе, выявилась бесплодность советской экономической науки, ибо научный результат требует многих лет размышлений[22].

Наиболее громко заявила о себе группа экономистов рыночной направленности, сильная в критике состояния экономики и слабостей прежнего хозяйственного механизма, но, как правило, не способная (из-за незнания) учесть исторические особенности российского экономического развития и специфики институционального характера советской экономики общества, а также реального механизма функционирования современной рыночной экономики. Непрерывные провалы на этом пути в 1988–1991 гг. трактовались не как его ошибочность, а как результат непоследовательности в его проведении.

Советское политическое руководство на заключительном этапе перестройки (1989–1991 гг.) ориентировалось исключительно на эту группу экономистов. При этом речь шла преимущественно о статусных экономистах-академиках, среди которых лишь Ю. В. Яременко имел реальные научные достижения. Действительно ценные и оригинальные экономические работы в этот период публиковались низкостатутными экономистами, к голосу которых государcтвенно-партийная бюрократия, привыкшая ориентироваться на научную номенклатуру, не прислушивалась.

Поразительно, что меньше всего к разработке экономических рыночных реформ привлекались научные работники институтов, изучавших мировую экономику, имевшие реальные представления о современной рыночной экономике. И совсем игнорировались противники рыночных реформ, которые к концу перестройки представили наиболее глубокие научные работы, проницательно предсказывавшие пагубные экономические последствия форсированного перехода к рынку и представившие альтернативные экономические программы[23]. Не получили общественного признания предложения по эволюционному пути перехода к рынку с помощью двухуровневой экономики, опять-таки принадлежащих малостатусным экономистам (С. Л. Комлев и другие).

Таким образом, на переломном для СССР периоде экономического и политического развития советскому народу пришлось расплачиваться за долголетнюю деградацию экономической науки и ее порочную организацию. Неудивительно, что, осознав наконец слабость собственной экономической науки (и не умея оценить сохранившиеся ее сильные элементы), советское руководство к концу перестройки все чаще начало ориентироваться на рекомендации международных экономических организаций и экспертизу западного научного сообщества, плохо понимавшего особенности российской и советской экономики (советологи к составлению этих рекомендаций не привлекались).

Экономическая наука России в постсоветский период

Достаточно печальное состояние советской экономической науки к концу 80-х годов еще больше усугубилось в постсоветский период. Правда, уменьшилось идеологическое давление, возросшие возможности международных контактов расширили экономический кругозор и пополнили багаж экономистов достижениями мировой науки (но нередко также и ее ошибками и провалами, которых, кажется, становится больше).

Мне представляется, однако, что минусов стало намного больше. Прежде всего, катастрофически упали престиж и социальный статус научного работника. Российское руководство проявило поразительное пренебрежение к судьбе науки как раз в тот период, когда ее роль в развитии общества резко выросла. Справедливо отметив бесплодность многих (если не большинства) научных работников и научных учреждений, оно, вместо требующей ума и настойчивости кропотливой работы по реформированию организации науки (и образования), решило посадить их на голодный паек. Оставшись практически без средств существования, многие исследователи либо покидали научные учреждения, благо, для экономистов в этот период открылись большие и денежные возможности работы в новых экономических структурах, либо переключились на преподавательскую работу (число студентов-экономистов выросло раз в 5, если не больше). Ни о какой их научной работе не могло быть и речи.

Выпускники российских экономических вузов имели возможность несравненно (нередко – в десятки раз, например, в инвестиционных банках) лучше зарабатывать, чем на научной или преподавательской работе. Конечно, фанатики от науки всегда были и будут, но это все же исключения. Многие пробивные (для издания учебников нужны были связи) научные работники нашли выгодную сферу существования в издании убогих копий западных учебников, за которые тоже неплохо платили.

Намного труднее стало с публикацией книг. Никуда не делись и старые болезни советской экономической науки. Организация научных исследований и самих академических институтов не изменилась: все тот же многочисленный состав и бюрократическая организация. Но почти отпала работа на государственный заказ: ее прибрали к рукам более сноровистые разнообразные центры, близкие к властям благодаря участию в их создании бывших государственных чиновников (например, возглавляемый Е. Т. Гайдаром Институт переходной экономики). Нечего и говорить, что и весьма скромное место науки в деятельности вузов еще больше уменьшилось и стало почти незаметным[24].

Сохранилась и академкратия. Разрушив в угаре «реформирования» немало полезных элементов прежней хозяйственной и общественной системы, российское руководство не решилось на давно уже назревшее реформирование одного из самых косных элементов прежней бюрократической системы – Академии наук СССР, спешно переименованной еще до распада СССР в Российскую академию наук, причем порядки в ней остались практически те же, что и в советской. И, главное, сохранилось главенство в этой системе академиков, избрание которых все меньше зависело от научных заслуг.

Правда, влияние Академии на общественную жизнь заметно уменьшилось. К мнению экономических институтов власть и новые руководители экономики, радикальные реформаторы, почти не прислушивалась.

Следует тем не менее признать, что критика Отделением экономики РАН (как и многими другими экономистами) экономической политики российского руководства в этот период была справедливой и полезной. В профессиональном отношении в этом споре академическая наука выглядела более убедительной и доказательной.

Научная жизнь в экономических академических учреждениях в этот период все больше замирала. Руководители многих из них сконцентрировались на сдаче площадей в аренду. Лишь очень немногие академики-экономисты в этот период выпустили серьезные работы.

Пожалуй, нагляднее всего деградация Отделения экономики РАН, да и всего РАН, потеря его членами элементарных профессиональных и нравственных норм проявились в истории с избранием пару лет назад в качестве почетного члена РАН Владимира Квинта. Почетными членами Академии наук являются иностранные ученые, внесшие выдающийся вклад в науку. Насколько мне известно, это требование действительно выполнялось. По Отделению экономики иностранные почетные члены долгое время не избирались, только на излете перестройки и в постсоветский период ими стали два действительно крупных ученых – изобретатель межотраслевого баланса Василий Леонтьев и крупный эконометрик в области макроэкономического прогнозирования Лоуренс Клейн.

После смерти Василия Леонтьева новым почетным членом РАН неожиданно был избран экономист из США Владимир Квинт, работавший в 1970-е – начале 1980-х годов в Институте экономики Сибирского отделения РАН, потом – в Институте экономики АН СССР. О его научных работах в тот период никто не мог вспомнить, зато о нем отзывались как о весьма энергичном человеке со связями. После его отъезда в США в конце 80-х годов в российской печати (в основном, газетах) периодически появлялись его статьи, небезынтересные, но скорее публицистические. Крупных работ на русском языке или в переводе с английского не появлялось. Для проверки своего впечатления о новом иностранном члене РАН я обратился к двум весьма квалифицированным знакомым научным работникам в США и Нидерландах, много лет занимавшимся изучением советской и российской экономики. Они вообще не слышали (!) о таком научном работнике.

В целом, как мне представляется, заметно снизился и спрос общества на исследования высокого научного уровня, даже по сравнению с последними годами советского периода. Перестала интересоваться достижениями экономической науки государственная власть, вследствие интеллектуальной деградации последней.

Весьма удачно изменение отношения власти к науке в советский и постсоветский период оценил в начале 1990-х годов академик Н. Н. Моисеев: «Те, кто командовал нашей страной раньше, были умные хитрые мужики. И они понимали, сколь много они не знают. И поэтому время от времени приглашали настоящих специалистов. Кое-что слышали и кое-что наматывали на ус… Теперь к управлению страной пришли люди, которые думают, что они образованные. У них возникает "синдром самодостаточности". Им не нужны независимые советчики, а нужны помощники. И они их рекрутировали из той же самой знакомой среды людей, не получивших настоящего образования. И вот волна не очень грамотной посредственности с самомнением, свойственным "полунауке", захлестнула нашу страну»[25].

В качестве примера безразличия российских властей к серьзной экономической науке отмечу полное равнодушие к использованию интеллектуального потенциала того же Игоря Бирмана, часто приезжавшего в этот период в Россию.

Вследствие общего падения престижа науки в обществе исчез такой немаловажный в советский период фактор, как научное признание. Нашему бизнесу нужны преимущественно не ученые-экономисты, а практики, знающие основы ремесла, которых наиболее крупные компании набирают из числа выпускников западных вузов или иностранцев. Хотя, конечно, есть исключения…

Увлечение экономико-математическими методами в постсоветский период стало менее заметным ввиду очевидной бесплодности и появления более востребованных и прибыльных областей исследования. Тем не менее они не исчезли совсем. Во-первых, в западной экономической науке и публикациях, на которую все больше равняется российская экономическая наука, они по-прежнему в почете. Во-вторых, многие научные работники ничего другого не знают. В последние годы наблюдается всплеск интереса к этим методам (в частности, межотраслевому балансу) в связи появлением у государственных органов спроса на определение перспектив экономического развития России. В этом могли быть и положительные стороны, если бы исследователи позаботились о достоверности используемых ими данных и реальной оценке положения в экономике. Но ни того, ни другого пока не наблюдается.

Окончательно угасли научные школы, а научное сообщество превратилось в собрание одиночек, самостоятельно решающих свои научные и материальные проблемы.

Общекультурный и профессиональный уровень научно-экономического сообщества еще больше деградировал. Правда, чаще стали ссылки на иностранных авторов. Но только современных. Знание экономической истории и истории экономической мысли оказалось близким к нулю. Умение понимать взаимосвязь между экономическими данными и явлениями – великая редкость. Общекультурный уровень удручающе низок. Библиотекари в вузах в один голос жалуются, что преподаватели ничего не читают. Но хуже всего, что никакого дискомфорта от своего профессионального и культурного низкого уровня многие научные сотрудники уже не испытывают. Некого стало стыдиться. И незачем.

Тем не менее было бы ошибочно думать, что в постсоветский период вообще не появилось в российской экономической науке ничего заслуживающего внимания.

При этом интересны два момента. Во-первых, лучшие произведения принадлежат малотитулованным ученым. Я, конечно, не знаком со всей экономической литературой и поэтому могу пропустить какие-то крупные работы. Пишу о том, что знаю.

Среди наиболее крупных работ этого периода, написанных профессиональными экономистами, назову книги профессора Санкт-Петербургского госуниверситета В. Т. Рязанова «Экономическое развитие России. ХIХ–ХХ век», С. В. Онищук «Исторические типы общественного воспроизводства», А. А. Прохорова «Русская система управления», А. Потемкина «Виртуальная экономика», работы Андрея Белоусова по советской экономике. Три последних автора были «всего лишь» кандидатами экономических наук на момент выхода этих книг.

Во-вторых, очень оригинальные экономические работы написали непрофессионалы: А. П. Паршев «Почему Россия не Америка» и «Почему Америка наступает», С. Кара-Мурза «Советская цивилизация», М. Л. Хазин (в соавторстве) «Закат империи доллара и конец "Pax Americana"» и ряд других работ с анализом американcкой и российской экономик. Много тонких и глубоких экономических размышлений содержатся в книгах Максима Калашникова и Сергея Кугушева (из них лишь последний экономист).

В 2002 г. я написал статью, в которой обосновывал мысль о перераспределении доходов населения как ключевого элемента обеспечения экономического роста в России. Спустя некоторое время меня познакомили со статьей физика Д. Чернавского в физическом журнале за 1997 г., где обосновывалась та же идея. Очень интересны наши экономические еженедельники, где часто публикуются весьма глубокие статьи совсем нетитулованных журналистов. В относительно конкурентных условиях на рынке экономической продукции научная номенклатура явно проиграла неноменклатурным научным работникам.

Деградация российской экономической науки после 1991 г. оказалась намного более болезненной для общества, чем в советский период. В советском обществе она затрагивала преимущественно политическую экономию и макрокономическую статистику. В российском обществе она коснулась всех экономических дисциплин. В советском обществе противовесом деградации экономической науки выступали жизнеспособность хозяйственной системы, огромный хозяйственный опыт и квалификация руководящих хозяйственных кадров различных уровней. В постсоветской экономике деградировали в квалификационном отношении почти все уровни хозяйственного руководства: государственное руководство экономикой, руководство фирмами и предприятиями, цехами. Исключения весьма редки.

Можно ли возродить российскую экономическую науку?

Вопрос может показаться риторическим. Она, вроде бы, и сама возрождается, о чем говорят названные (и неупомянутые) новаторские научные работы постсоветского периода. Надо набраться терпения – и через, скажем, 5–10 лет и в России появятся шедевры экономической науки.

Но дело в том, что, как мне представляется, экономическая наука влияет на общественную жизнь преимущественно через деятельность научного сообщества, а не отдельных ученых вне рамок этого сообщества. Ни общество в целом, ни политический правящий слой не способны в силу своей некомпетентности в специальных вопросах определить ценность отдельных научных работ. Это делает научное сообщество. Процесс весьма непростой, и в истории мировой экономической мысли (как и в истории науки вообще) можно найти примеры недооцененных современниками научных работ и ученых. Так, в хорошо знакомой мне экономической советологии были недооценены научные заслуги таких экономистов, как Наум Ясный и Игорь Бирман. Долгое время недооценивались работы Хайека.

И все же позволю себе утверждать, что на Западе научное сообщество гораздо чаще своевременно признавало ценность выдающихся научных работ и выдающихся ученых. Именно благодаря признанию научным сообществом работы выдающихся ученых оказали огромное влияние на общественную жизнь. Так, Кейнс, прежде чем стал всемирно известен благодаря книге «Общая теория занятости, процента и денег», написал ряд других книг, получивших признание научного сообщества. Можно сказать, что в западном научном сообществе имеется (по крайней мере, был) более или менее обоснованный рейтинг научных достижений.

Что обеспечивает такое рациональное и общественно полезное действие этого сообщества? Очевидно, его многовековое рациональное построение. Не вдаваясь в науковедческие тонкости, предположу, что оно не только ориентировано на получение научного результата, но именно поэтому способно и его объективно оценить. Кстати, то же самое существовало и в советском и российском научном сообществе в тех областях науки, которые не подвергались идеологическому контролю (математика, физика) и где благодаря этому имелись выдающиеся научные достижения мирового уровня.

Как же, однако, быть с российским научным сообществом, которое десятилетиями формировалось в уродливых общественных условиях? Априори можно сказать, что оно как целое не способно дать объективную оценку научным достижениям в своей науке. Свидетельством является, например, то, что перечисленные мною выдающиеся работы в нашей экономической литературе либо замалчивались, либо высмеивались. Если бы у нас каким-то чудом появились ученые уровня Адама Смита, Карла Маркса или Джона Кейнса, боюсь, общество об этом не узнало бы. В отличие от 1960-х годов, в России теперь нет такого авторитетного органа общественной мысли, как журнал «Новый мир».

Вопрос, следовательно, состоит в том, как можно (и можно ли вообще) изменить характер этого сообщества. Задача кажется неразрешимой в принципе. Коль скоро в экономическом научном сообществе численно преобладают эрзац-ученые, они своей массой задавят настоящих. Задача, следовательно, сводится к тому, как избавиться от этих эрзац-ученых, чтобы изменить соотношение сил в научном сообществе. Не может быть, конечно, и речи, что этим займется само научное сообщество.

Очевидно, что основным источником гнилости экономического научного сообщества является гнилость самого российского общества. Каково общество, такова и наука. Вот почему и поставленная задача кажется утопической. Но общество неоднородно. В нем есть и модернизационный, и традиционный слои. Представим себе, что в силу каких-то причин (экономический кризис, военное поражение, раскол в правящем слое – все вполне реальные события для современной России) модернизационный слой, несмотря на свою малочисленность, одерживает каким-то образом победу в силу дискредитации традиционного слоя. Это нередко бывало в истории России в аналогичных обстоятельствах. Тогда перед ним встанет задача возрождения российской науки вообще и экономической науки в частности.

Если, как я постарался показать, основным препятствием развития экономической науки в настоящем являются институциональные факторы, речь должна будет пойти об изменении характера научных институтов, сложившихся во времена СССР и мало изменившихся в постсоветский период. Но этого мало: они должны сопровождаться наличием у общества потребности в науке. Попытки модернизации научных и образовательных институтов в начале 90-х годов XX века окончились неудачей прежде всего в силу того, что одновременно общество (государство, хозяйственные предприятия) проявило безразличие к науке, а население – к качественному образованию. Отсюда – поворот к науке государства и хозяйственных предприятий является предпосылкой к оздоровлению науки. В действительно модернизационном обществе это является аксиомой.

По этому поводу в последние годы сказано немало, и, будем справедливы, кое-что и сделано: в частности, значительно увеличены государственные расходы на науку и образование. Но странное дело: денег выделяется больше, а результаты научной и образовательной деятельности ухудшаются: меньше цитируемость российских ученых, падают рейтинги вузов. Очевидно, дело не только и не столько в деньгах, сколько в институтах, а их боится изменить российское государcтво.

Модернизационное государство неизбежно займется модернизацией научно-образовательных институтов. Ключевой здесь является судьба Российской академии наук как ведущего научного учреждения в России. О пороках этого учреждения сказано уже так много, что трудно что-то добавить. Трагедия состоит в том, что университеты и вообще вузы, вокруг которых создавалась наука на Западе, у нас еще намного хуже во всех отношениях.

Трудно ожидать существенного результата от усилий возродить уже имеющиеся научные и образовательные институты – детища бюрократической системы. В них нет критического здорового ядра. Мне думается, что сдвига можно ожидать от новых научно-образовательных институтов. Но предпосылкой их успехов является коренное изменение отношения государства и хозяйства к науке и образованию. Неудача аналогичных попыток в 90-е годы была обусловлена не ложностью идеи, а тем, что тогдашнему обществу и хозяйству наука и образование по большому счету не были нужны.

Совсем не очевидно, что сейчас положение изменилось. Несмотря на риторику по поводу инноваций и т. д. Об этом можно будет говорить всерьез только тогда, когда заказы на научные исследования пойдут не приближенным лицам и институтам, а на конкурсной основе – коллективам и ученым, представившим лучшие проекты и имеющим реально лучшие научные достижения. При этом экспертами выступят не ангажированные отечественные эксперты, а более беспристрастные лучшие зарубежные эксперты с опорой на объективные показатели научной деятельности (индексы цитирования, патенты и т.д.). В равной мере хозяйственным предприятиям для преуспеяния и выживания потребуется настоящая наука. Но это предполагает коренное изменение характера функционирования российского государства и хозяйства. Такая перестройка близка к социальной революции. Сомнительно, что ее сможет осуществить нынешнее российское руководство, сформировавшееся в период разрушительных реформ и ответственное за них.

Эта созидательная перестройка (в отличие от разрушительной второй половины 80-х годов) позволит постепенно решить и кажущийся неразрешимым вопрос о старых экономических научно-образовательных учреждениях. Лучшие ученые постепенно перейдут на работу в новые научные учреждения, старые будут либо отмирать сами по себе либо (очень редко) попытаются перестроиться, избавившись от бесплодных руководителей и сотрудников.

Легче всего такую перестройку осуществить в гуманитарных науках, где для исследований нужна минимальная техническая база. Вопрос о судьбе Отделения экономики РАН тогда вообще потеряет какое-либо значение. Государство откажется, конечно, от смешного (и, кажется, нигде больше в мире не наблюдаемого) вознаграждения за звания академиков и членов-корреспондентов. Таким образом, в рамках этих новых институтов постепенно (для этого потребуются десятилетия) появится действительное научное сообщество.

Возрождению экономической науки в России могло бы способствовать наличие государcтвенной научной и образовательной политики. Было бы полезным возобновить присуждение премий (наподобие сталинских в прошлом или премий по энергетике в настоящем) за действительно выдающиеся достижения в экономической науке объективной комиссией по их присуждению. Это подняло бы престиж экономической науки в обществе и в глазах молодежи. В гораздо большей степени, чем сейчас, научные достижения должны учитываться при оценке труда преподавателей вузов. Государство могло бы субсидировать перевод научных экономических журналов на иностранные языки или подробной аннотации научных статей, а также лучших книг российских авторов специальным издательством. В бюджеты государственных вузов могли бы закладываться средства для перевода лучших работ преподавателей, посылаемых в иностранные журналы. Это позволило бы гораздо шире знакомить иностранцев с достижениями российских экономистов.

Многое предстоит сделать и для подготовки молодых ученых-экономистов. Особенно большим недостатком является слабое знание экономической истории и неумение анализировать экономическую действительность. Неплохо было бы собрать лучших преподавателей для начала в одном-двух экономических вузах и организовать в них качественную подготовку экономистов для науки и преподавания. Эти вузы могли бы стать и центрами экономических исследований. Огромная работа предстоит по переподготовке сотен тысяч наиболее способных экономистов, которые таковыми пока в сущности не являются, ибо получили отвратительное образование. Такая же переподготовка необходима и для большинства дееспособных преподавателей вузов.

Заключение

Рассмотрение частного, казалось бы, вопроса об отставании российской экономической науки выявило его обусловленность коренными особенностями российского исторического процесса многих десятилетий и глубоким несовершенством основных институтов современного российского общества и его моральных ценностей. Поэтому изменить ситуацию без решения этих коренных вопросов невозможно. Цена же этого вопроса велика. Без квалифицированных, талантливых, желательно, гениальных экономистов и гуманитариев не найти выхода из, в сущности, безвыходного положения современного российского общества. Трудно представить длительное существование страны с огромной территорией и природными ресурсами, но сокращающимся населением и деградирующей экономикой и обороной в окружении многонаселенных и быстроразвивающихся стран, обделенных природными ресурсами. В аналогичных ситуациях многие общества гибли, а некоторые выживали – потому что у них находились необходимые интеллектуальные ресурсы. Знание – сила!