Глава 1. Жизнь и творчество Ивана Александровича Гончарова

И.А. Гончаров — один из знаменитейших русских писателей. Родился он 6-го июня 1812 года². Во всём будущий писатель отличался от других: он, в отличие от прочих литераторов, происходил из зажиточного симбирского купеческого семейства, которое обеспечило его и запасом деловитости, и тщательным образованием. Мать его была хорошей и простой женщиной, на руках которой он остался после смерти отца в возрасте трёх лет. Та не жалела ничего для воспитания сына, а потому отдала его в пансион, расположившийся на другой стороне Волги, где в имении княгини Хованской жил священник, воспитанник Казанской духовной академии, образованный и просвещенный. Он был женат на француженке, при помощи которой и открыл имевшее успех учебное заведение. К обучению там относились со знанием дела и строгостью: детям давали только поучительные книги. Всё делалось для того, чтобы отдалить юношеские умы от всякого намека на легкомыслие. Правда, дома Гончаров читал сентиментальные романы Жанлис, полные привидений романы Радклиф и даже мистические мудрствования Экгартсгаузена. Уже в детстве маленький Иван совмещал несовместимое, которое потом проявится в характерах героев и проблематике его романов.

А в молодости Иван Александрович увлёкся путешествиями под влиянием рассказов крестного отца, старого моряка. В 1831 году Гончаров, пробывши несколько «скучных» лет в коммерческом училище в Москве, поступил на словесный факультет Московского университета. Гончаров не обременял себя занятостью в студенческих кружках, но посвящал много времени ознакомлению с классиками всех стран и народов, что помогло обрести ему то совершенство формы, которое признала критика зa Гончаровым с первых шагов его вступления на литературное поприще.

В 1835 году Гончаров закончил университет, и вернулся в родной Симбирск, где жизнь за десятилетия ничуть не изменилась — как и в ещё не зародившейся Обломовке. Там он нехотя взялся за работу секретаря, а позже поступает переводчиком в министерство финансов, где он прослужил вплоть до своего отправления в кругосветное путешествие в 1852 году. В Петербурге Гончаров знакомится со многими литераторами, причем с такими, которые поклоняются искусству и посвящают себя на его благо. Иван Александрович делается своим человеком в доме художника Николая Аполлоновича Майкова, отца тогда еще четырнадцатилетнего юноши Аполлона Майкова и его брата, безвременно погибшего талантливого критика, Валериана Майкова.

А с кружком Белинского Гончаров познакомился только в 1846 году благодаря «Обыкновенной истории», которая была прочтена критиком еще тогда, когда та была лишь рукописью, и которая привела его в необычайный восторг. Да и затем «Обыкновенная история» имела всеобщий. Даже «Северная пчела», противница «натуральной школы», отнеслась крайне благосклонно к дебютанту.

В 1852 году Гончаров становится членом экспедиции адмирала Путятина, отправлявшегося в Японию ради установления отношения с этой — тогда еще недоступной для иностранцев — страной. Гончарову была поручена должность секретаря адмирала. Однако из путешествия пришлось вернуться на половине пути из-за разразившейся Восточной войны, но Ивану Александровичу всё-таки улыбнулась удача: секретарские обязанности по записыванию деталей экспедиции во всех мелочах позволили Гончарову по возвращении на родину напечатать в журналах отдельные главы «Фрегата Паллады». А затем писатель усердно берется за «Обломова», который увидел свет в 1859 году. Успех его был такой же всеобщий, как и у «Обыкновенной истории».

В 1858 году Гончаров переходит в цензурное ведомство.

В 1869 г. появился третий роман Гончарова, «Обрыв». А в начале семидесятых годов Иван Александрович вышел в отставку. Написал он с тех пор лишь несколько небольших этюдов, которые никак не отразились на его славе. Гончаров в одиночестве провел остаток своей жизни в небольшой квартире из 3 комнат на Моховой, где он и умер 15 сентября 1891 году. Похоронен в Александро-Невской лавре. Гончаров не был женат и литературную собственность свою завещал семье своего старого слуги.

Таков несложный жизненный путь не знавшего никаких сильных потрясений автора «Обыкновенной истории» и «Обломова». И именно эта безмятежная ровность, которая наполняла знаменитого писателя, создала в публике убеждение, что Обломов-то — это и есть Гончаров. Повод к этому предположению отчасти дал сам писатель. В эпилоге «Обломова» сказано: «Шли по деревянным тротуарам на Выборгской стороне два господина. Один из них был Штольц, другой, его приятель, литератор, полный, с апатичным лицом, задумчивыми, как будто сонными глазами» [3, c. 375]. Из дальнейшего оказывается, что апатичный литератор, беседующий со Штольцем, «лениво зевая», есть не кто иной, как сам автор романа. Наконец, в авторской исповеди Гончаров прямо заявляет, что образ Обломова не только результат наблюдения окружающей среды, но и результат самонаблюдения. И на других Гончаров с первого раза производил впечатление Обломова. И все-таки Гончаров — не Обломов. Чтобы предпринять на парусном корабле кругосветное плавание, нужна была решительность, всего менее напоминающая Обломова. И стоит только узнать, с какой тщательностью Иван Александрович подходил к написанию своих романов, тогда Гончаров совсем перестаёт напоминать Илью Ильича. Пусть у этой тщательности есть обратная сторона в виде медлительности сочинительства, но нельзя в этом видеть вину автора, потому что это всё лишь результат интенсивной умственной работы.

Среди людей искусства есть такие, которые спят и видят каждое своё произведение лишь в виде широчайших полотен. К рядам таких гениев несомненно относится Иван Александрович Гончаров. Каждый из его романов задуман в колоссальных размерах, каждый старается воспроизвести целые периоды русской жизни.

Пусть такой талант — это палка о двух концах, и монструозность планов способна не только сократить число произведений у человека искусства, но и поглотить его, заставить жить мыслями о героях и их проблемах, заставить жить как герой произведения. Но это для талантливых людей не принципиально, особенно для таких, как Гончаров. Ведь именно это, грубо говоря, помешательство позволило писателю создать по-настоящему живые ситуации, позволило ему шутить без всякого притворства и лишнего пафоса, научило совмещать в романах противоположные вещи, совмещение которых и есть суть настоящей жизни.

Стоит добавить, что дело тут не в лени, а в неком неумении Гончарова писать небольшие вещи. «Напрасно просили, — рассказывает он в авторской исповеди, — моего сотрудничества в качестве рецензента или публициста: я пробовал — и ничего не выходило, кроме бледных статей, уступавших всякому бойкому перу привычных журнальных сотрудников». [2, c. 195]

Еще более несостоятельной оказывается параллель между Гончаровым и Обломовым, когда мы знакомимся с процессом создания его романов. В публике было распространено мнение, что Гончаров напишет роман, а потом десять лет отдыхает. Это неверно. Промежутки между появлениями романов наполнены были у Ивана Александровича интенсивной и творческой работой. «Обломов» появился в 1859 году, но задуман он был и набросан в программе тотчас же после «Обыкновенной истории». «Обрыв» напечатан в 1869 году, но концепция его и даже наброски отдельных сцен и характеров относятся еще к 49-му году. Как только какой-нибудь сюжет завладевал воображением нашего писателя, он тут же начинал набрасывать отдельные эпизоды, сцены и читал их своим знакомым. Все это до такой степени его переполняло и волновало, что он изливался своим знакомым, выслушивал мнения, спорил. Затем начиналась связная работа. Появлялись целые законченные главы, которые даже отдавались иногда в печать. Так одно из центральных мест «Обломова» — «Сон Обломова» — появился в печати десятью годами раньше появления всего. Отрывки из «Обрыва» появились в свет за 8 лет до появления всего романа. А главная работа тем временем продолжалась.

Лучшим источником для изучения темперамента Гончарова может служить «Фрегат Паллада» — книга, являющаяся дневником его духовной жизни. Разбросанные по книге картины тропической природы местами возвышаются до истинно ослепительной красоты. Но красоты какой? Спокойной и торжественной, для описания которой автор не должен выходить за границы ровного, безмятежного и беспечального созерцания.

Если исключить из «Фрегата Паллада» страниц 20, в общей сложности посвященных описаниям красот природы, то получится два тома почти исключительно жанровых наблюдений. Куда бы автор ни приехал — на мыс Доброй Надежды, в Сингапур, на Яву, в Японию, — его почти исключительно занимают мелочи повседневной жизни, жанровые типы. Попав в Лондон в день похорон герцога Веллингтона, взволновавших всю Англию, он «нетерпеливо ждал другого дня, когда Лондон выйдет из ненормального положения и заживет своею обычною жизнью» [7, c. 38].

«Обыкновенная история» (1847), «Обломов» (1859) и «Обрыв» (1869) пишутся чрезвычайно медленно, с целым рядом перерывов и остановок. Эти три романа и составляют важнейшую часть его творческого наследия. Широкий общественный резонанс их общеизвестен. Реакция читателей и критиков далеко не всегда была положительной. Так «Обрыв» подвергся сокрушительным нападкам журналов за то, что там обличался нигилизм Марка Волохова. Зато восторженно был встречен «Обломов». Приговор, вынесенный устами Штольца обломовскому патриархализму, вполне отвечал передовым тенденциям времени. Крепостное право рушилось, на социальную арену энергично выдвигался промышленный капитализм, не обнаруживший тогда еще всех своих неприглядных сторон. В спорах «помещика» Обломова с «дельцом» Штольцем критика усматривала основное содержание эпохи. С легкой руки Добролюбова образ гончаровского героя стал символом российской дряблости и апатии. Отсюда пошла «обломовщина».

Слог Гончарова — вот еще черта для характеристики его темперамента. Он удивительно плавен и ровен. Его слог сохраняет всегда один и тот же темп, не ускоряясь и не замедляясь, не ударяясь ни в пафос, ни в негодование. Это такой же «объективный» слог, как объективно все творчество Гончарова. Весь этот огромный запас художественной безмятежности, нелюбви к «беспорядку» и предпочтения обыденного экстравагантному не мог не привести к тому, что типы Гончарова стоят обособленно в ряду типов, созданных другими представителями его литературного поколения. Вот, например, Александр Адуев — он не тот герой, который не может примкнуть к чему-то новому и борется с сам собой и с обществом, наоборот, он готов идти вперёд и готов прислушаться к тем, кто рушит его прежние взгляды на мир. Гончаров изображает живую и непарадоксальную противоположность — человека, так наевшегося лени, что теперь нуждается в труде и неподдельных чувствах.

Необыкновенно яркая жанровая колоритность составляет лучшую часть и самого выдающегося романа Гончарова — «Обломов». Автор не имеет ни малейшей охоты что бы то ни было обличать в Обломовке; ни на один угол картины не наложены более густые или более светлые краски; одинаково освещенная, она стоит перед зрителем как живая, во всей выпуклости своих изумительно схваченных деталей. Тайна его успеха — в условиях той эпохи, в том страстном и единодушном желании порвать всякие связи с ненавистным прошлым, которым характеризуются годы, непосредственно следующие за Крымской кампанией. Нужно было яркое воплощение апатии, нужна была кличка для обозначения дореформенной инертности и косности — и она быстро вошла во всеобщий обиход, как только Добролюбов ее формулировал в своей знаменитой статье «Что такое обломовщина».

Всего десять лет отделяют «Обломова» от «Обрыва», но страшная перемена произошла за этот короткий срок в группировке общественных партий. Гордо и заносчиво выступило новое поколение на арену русской общественной жизни и в какие-нибудь три-четыре года порвало всякие связи с прошлым. От прежнего единодушия не осталось и малейшего следа. Общественная мысль разделилась на резко враждебные течения, не желавшие иметь что-либо общее друг с другом, обменивавшиеся угрозами, тяжкими обвинениями и проклятиями. Поколение, еще так недавно считавшее себя носителем прогресса, было совершенно оттерто: ему бросали в лицо упреки в устарелости, отсталости, даже ретроградстве. Понятно, что озлобление, вызванное этими в значительной степени незаслуженными упреками, было очень велико. Г. никогда не был близок к передовым элементам; он писал «объективный» роман, когда сверстники его распинались за уничтожение крепостничества, за свободу сердечных склонностей, за права «бедных людей», за поэзию «мести и печали». Но потому-то он меньше всего и был склонен к снисходительности, когда «Обрывом» вмешался в спор между отцами и детьми. Раздражение лишило Гончарова части его силы, которая лежала именно в спокойствии. «Обрыв» заключает в себе много отдельных превосходных эпизодов, но в общем он — наименее удачный из романов писателя. В сферах, близких к детям, на «Обрыв» взглянули как на памфлет против молодого поколения; в сферах, близких к отцам, усмотрели, напротив того, в Марке Волохове резкое, но вполне верное изображение нового течения. Есть и среднее мнение, которое утверждает, что Гончаров с его глубоким умом не мог все поколение шестидесятых годов олицетворить в образе циничного буяна, не гнушающегося для личных своих нужд выманивать деньги подложным письмом. Речь, по этому пониманию «Обрыва», идет только о некоторых несимпатичных Гончарову элементах движения шестидесятых годов. Как бы то ни было, в нарицательное имя Марк Волохов не обратился, как не стали им антипод Волохова — мечущийся эстетик Райский, и книжно задуманная героиня романа, Bepa. Во всем своем блеске талант Гончарова сказался в лицах второстепенных. Бабушка и весь ее антураж обрисованы со всею силою изобразительной способности.